Доверие

      — Поговоришь со мной? — в голосе Виттории звучало участие, Ринальдо открыл глаза и посмотрел на сестру.       ***       И разговор помог, ему стало легче так же, как после избавления от больного зуба. Виттория не мучила, но и не щадила его, как не щадила себя. Она первой рассказала о некоторых тягостных случаях жизни в Ливорно. И когда сестра спросила о главном, он не стал таиться: скупо роняя слова, Ринальдо пересказал события почти двадцатилетней давности: обстоятельства ухода из родного квартала, разрыв общения с самыми близкими. Позже, когда говорить стало не о чем, сестра налила ему вина, и он не заметил, как уснул сидя за столом…       Забрезжил поздний осенний рассвет, Виттория поджарила яиц, положила ломтики сыра на хрустящие брускетты, заварила тизана и заставила съесть все, прежде чем они с Роберто выйдут на службу.       ***       Спальня князя Сант-Анна       Коррадо так и не дождался Марианну. Он вышел в коридор и направился в комнату экономки, деловитая Барба ответствовала, что госпожа не вернулась из покоев Годже.       — Позовите ее, пожалуйста, уже полночь.       — Как вам угодно, ваша милость.       Спустя четверть часа в спальню вошла Марианна. Судя по ее виду: нахмуренным бровям и плотно сжатым губам, а главное, полному его игнорированию — их ждал разговор. Она проследовала в будуар в сопровождении Барбы. Великолепный князь решил благоразумно воспользоваться временем, чтобы уснуть. Он затушил свечи, прикрыл веки и расслабленно вздохнул, раз его довольно экспрессивная супруга сумела сдержаться при Барбе, стало быть, дела у Годже не так плохи.       Наконец, в темноте послышались шаги, перина просела под весом еще одного человека, сверху донесся осуждающий вздох — она не легла, а сидела, опершись на подушки у изголовья.       — Почему-то, когда я заглядываю к тебе, ты всегда проверяешь двери кабинета, — произнесла Марианна.       Он продолжил мерно дышать, не желая открывать дискуссию с возмущенной женой.       — Надеюсь, у твоих неуместных откровений был веский резон? — не унялась возлюбленная супруга, отнюдь не поверившая в его актерство.       — Она заснула в слезах… — голос Марианны был печален.       Коррадо сдался, он вздохнул и приподнялся, садясь рядом.       — Мне жаль. Но она совершенно нежданно оказалась у дверей в тот момент.       — Ты заставил меня дать клятву хранить молчание, чтобы уберечь Годже и нарушил его сам!       — Завтра я пойду к ней и объяснюсь. Она, вероятно, считает меня подлецом, — Коррадо признал вину.       — Мы обсудили с ней это, — смягчившись, ответила Марианна.       Она тронула его руку:       — Я сказала, что ты боялся затрагивать ту тему, чтобы не навредить ей.       — Все так и было.       Он привлек к себе Марианну, ласково поглаживая живот.       — Ты не сердишься на меня?       — Очень сержусь, но к несчастью, ничего не могу изменить. И бедная Годже должна принять правду. Теперь всё зависит от Ринальдо.       — Неизвестно, как он поступит. При всей суровой мужественности, он оказался уязвлен ревностью и самоуничижением. Я открыл ему истинное лицо Мехмеда-паши, поскольку он опасался, что Годже не сможет полюбить его, сравнивая с героем.       — Но они такие разные, к чему эти неуместные сопоставления?! — прошептала княгиня, раздраженная мужской глупостью.       — Его сомнения вполне понятны мне, ведь я тоже считал себя недостойным тебя.       — О! — ее глазки заблестели в темноте, а в тоне слышался упрек. — Коррадо!       — Это правда — тебя любил сам император.       Марианна мотнула головой и убрала с живота его руку.       — Ты заблуждаешься! — горячась, воскликнула она. — Я влюбилась в господина Шарля, для которого пела, считая его парижанином пусть и довольно состоятельным.       — Это звучит абсурдно — в то время он был властителем Европы, — с недоверием произнес Коррадо.       — Я понятия не имела, как выглядит император, поскольку прожила всю жизнь в Англии!       — Хорошо, дорогая, титулы не имеют значения, — его рука вернулась на располневшую талию жены. — Тебе вредно волноваться.       — Дорогой князь, — до Марианны начало доходить, что супруг мастерски отвлек внимание со своей вины перед Годже, допытывая уже ее. — Не думайте, что меня легко сбить с толку.       Он рассмеялся, но спросил:       — Если звания не были важны, то, что покорило тебя? Он ведь не был молод или невероятно красив?       — Он умел быть мужчиной, — буркнула она, задетая его смешком — как будто она говорила забавы.       Марианна легла и отвернулась, решив, что долее не промолвит ни слова. Но жестокому плану не суждено было сбыться, руки Коррадо сзади охватили ее, прижимая к себе, она всем своим существом почувствовала его силу и жажду.       — А я? В достаточной мере являюсь мужчиной?       — Быть мужчиной не означает вести себя как самец.       — Я спрашиваю о другом.       Он откинул ее волосы и приник губами к шее, руки гладили грудь и живот сквозь ткань сорочки, спускаясь к заветному месту, а бедра потирались о ягодицы, разжигая страсть. Наигранное возмущение недовольной жены, короткая бесполезная борьба и вот — она уже обнаженная его стараниями, развернулась и ответила на поцелуй, не препятствуя его рукам скользить по бедрам, широко раскрывая их…       После, пребывая в неге удовлетворенного желания, она давно не понукаемая им к ответу, промолвила:       — Настоящий мужчина умеет быть нежным. Император ухаживал за женщиной так, что она теряла благоразумие.       Княгиня повернулась к озадаченному супругу и, уложив голову на его груди, призналась:       — Я жалею, что мы с тобой не встретились в день моего прибытия из Англии. Я бы предпочла быть единственной женщиной у единственного мужчины в своей судьбе. Я влюбилась бы Калеба, если бы он открыл мне сердце Коррадо.       — Прекрати, — сполох счастья душил его, грозя пролиться сентиментальной слезой.        Несомненно, они любили друг друга: и хотя он обожал ее, а она пылко отвечала, ему редко доводилось слышать подобные признания. Это было выше его сдержанности и благородных манер, Марианна будила в нем не только животную страсть, но подлинное преклонение и восхищение.              Утро Ринальдо       Проверив состояние животных, а заодно денников, поилок и яслей, Ринальдо пошел осматривать помещения для хранения корма — работа отвлекала, в заботах было легче дождаться приличного для визита времени и навестить Годже. Ближе к полудню, отпустив работников на перерыв, он пошел домой.       В спальне его ждал приятный сюрприз — разложенные на кровати свежая, наглаженная рубашка и камзол, у двери стояли начищенные выходные сапоги. Он выглянул из спальни, довольная сестрица пожала плечами:       — Не говори, что собирался делать предложение в пропахшей конским потом одежде? Я слышала, что она слаба зрением, но запах лошадей по вкусу далеко не всем.       — Виттория…       Она подошла и обняла его с той материнской теплотой и сердечностью, какую он позабыл за девятнадцать лет.       — Знаешь, мне все равно, плохо ли она видит, в какого Бога верит и как разговаривает, важно, что ты вновь ожил.       — Прости, я не говорил тебе …       Виттория рассмеялась, став прежней рыжеволосой тосканкой, в чьих больших глазах то и дело загорались искры смеха.       — Ты, главный холостяк поместья, надеялся утаить такое? Слухи о прекрасной османке будоражат виллу и успели утомить меня. А потому я с нетерпеньем жду, когда смогу воочию полюбоваться ею!              ***       Едва рассвело, Марианна проснулась и, чтобы не разбудить мужа, не стала вызывать горничную. Она самостоятельно умылась и облачилась в домашнее платье, уложила волосы под кружевной чепец и отправилась проведать подругу. Та тоже не спала, и на удивление стойко держалась. Она не плакала, как накануне, лишь молчаливость и бледность выдавала ее.       Они вместе позавтракали тем, что принесли с кухни Седеф с Гюльмисаль.       В конце завтрака Годже обратилась к Марианне:       — Я хотела бы скорее вернуться в Хюмайунабад.       — Вот как, значит, я зря надеялась, что вчерашнее происшествие не заставит вас покинуть Тоскану так скоро. Но я не имею права оставлять вас насильно, — с грустью сказала она.       — Благодарю вас, госпожа Марианна.       — Дорогая, у меня есть к вам просьба — дождитесь рождения малыша. А там глядишь, мы вместе отправимся в Константинополь? Тем более что морской путь откроется лишь к весне?       На глазах османки показались слезы, и Марианна поспешила ее успокоить:       — Впрочем, я поговорю с князем, возможно, все решится быстрее.       Она решила остаться подольше, надеясь отвлечь ту от тягостных дум. Помня слова донны Лавинии, Марианна настояла на том, чтобы ханум вновь легла и, как следует, отдохнула.       ***       Годже и Ринальдо       Направляясь проведать самочувствие Годже после обеда — времени, которое по их с Коррадо традиции они проводили в семейном кругу, Марианна завидела через окно приближающегося к дворцу дона Ринальдо. Он выглядел напряженным, до предела сосредоточенным, лицо было бледно, но исполнено решимости, движения — скованны, несмотря на это обстоятельство, княгиня невольно отметила, особую тщательность туалета начальника конюшен.       Она остановилась, желая встретить и проводить его. Осуждение, сильное вчера, успело угаснуть. Марианна ясно понимала, что судьба подруги решится в ближайший час и во многом зависит от этого человека.       ***       Ринальдо постучался, ему открыла уже знакомая османка — Седеф. Она поклонилась и пропустила его внутрь.       Послышался голос Годже — она спросила что-то по-османски; он звучал приглушенно и Ринальдо понял, что она много плакала.       Седеф ответила, вновь послышался голос Годже, теперь он звучал взволнованно, почти испуганно. В комнате, где она принимала его раньше, никого не было. Сердце замерло — Годже не выйдет. Но к его изумлению, взрослая османка, поймав его взгляд, вполне определенно указала на одну из дверей и без слов удалилась в другую комнату.       И Ринальдо последовал подсказке — отворив дверь, он оказался в спальне — то была просторная светлая комната, в середине которой была установлена роскошная кровать с балдахином. Красавица Годже сидела среди подушек, на ней был светлый тонкий пеньюар, не скрывающий прелестей фигуры.       Ринальдо сглотнул, не в силах отвести взгляд от высокой груди, молочной шеи и облака каштановых кудрей.       — Добрый день, госпожа Годже.       Она вскрикнула и накрылась покрывалом.       — Я обязан объясниться и просить прощения. Вчерашнее случилось по моей вине, но не по моей воле.       — Не переживайте об этом. Все к лучшему. Теперь мы оба знаем правду.       Она не плакала, на бесстрастном лице не было ни кровинки; тон, каким были произнесены слова, не понравился Ринальдо — слишком сухо и безразлично звучали они.       Он подошел ближе, оказавшись у самой кровати, и дотронулся до нее.       — Вам не нужно скрывать чувства. Я знаю тот яд, которым обман близкого человека отравляет душу. И потому я здесь.       — Не понимаю, — она покачала головой.       — Чтобы быть рядом. И никогда не покидать вас.       Она ахнула, но быстро взяла себя в руки:       — Вы до сих пор этого хотите? — устало и грустно промолвила красавица. — Зачем? Разве вы урод, почему бы вам не выбрать кого-то другого в супруги?       Ринальдо заметил, как Годже прикусила губу, возможно, чтобы вновь не впасть в жалость к себе.       — Вы полагаете, мне нужна другая жена?       Очевидно, не ждавшая подобного вопроса, она смешалась и покраснела.       — Я слышала, что вы могли бы найти себе женщину получше, — произнеся последнее, она поджала губы.       — Подскажете, кто говорил вам такое? — ласково спросил он, наблюдая за ней.       — Нет, — она тихо качнула головой.       — Тогда, может статься, вы выслушаете меня?       Он взял один из стульев, стоявших вдоль стены, и приставил ближе к кровати.       ***       Лето 1798 года. (Девятнадцать лет назад) Лукка       Июльская жара, пастбище на краю Лукки, ветерок с гор и … жгучие глаза Лючии: этим летом Ринальдо никого не видел кроме нее. Он до сих пор не верил счастью, которое началось на исходе весны: месяц назад, шагая по улице, он украдкой бросил взгляд в знакомое окно, надеясь незаметно полюбоваться ею. В тот миг их глаза встретились, видимо, она отвлеклась от работы и посмотрела на улицу. Лючия улыбнулась ему, обнажив белоснежные зубы, а потом опустила взор и продолжила шить. Тем же вечером он снова оказался у ее окон — уже намеренно, и тогда ему повезло больше: она вышла и кивнула на его приветствие, чуть покраснев, так, что от восторга у него едва не остановилось сердце.       На самом деле он стал заглядываться на нее недавно: он проводил много времени с отцом в имении Сант-Анна, и они с Лючией виделись нечасто. Хотя Мария, жена Стефано, и приходилась ее родственницей, они не были близки, зато с ней подружилась Франческа. И она стала частенько попадаться ему на глаза, гуляя вечерами с сестренкой и другими девушками. Ей было девятнадцать и, в отличие от только взрослеющей Франчески, она уже была исполнена женской притягательности.       Ему и раньше нравились девушки — он даже какое-то время был влюблен в сестру Луиджи, Аурелию, но даже воспоминания о прошлых увлечениях улетели с появлением Лючии, а главное, с момента осознания ее благоволения. Их короткие встречи сменились более длительными прогулками, полными томных, но еще нерешительных взглядов, многозначительных вздохов, мимолетных, но обжигающих прикосновений, не предназначенных вниманию посторонних.        Сегодня, в воскресенье, она пришла к нему, сказав матери, что пойдет в церковь с Франческой. Солнце немилосердно палило. Они легли в тени дерева, среди травы. Он чувствовал себя счастливым, лишь томление плоти не давало покоя. А Лючия, словно чувствуя его возбуждение, смотрела пристально, покусывая алые губки.       — Лючия…       Он взял ее за плечи и припал поцелуем, смирившись с оплеухой, которую она, без сомнений отвесит. Но возлюбленная вдруг безвольно подчинилась и он, воспряв духом, сместил руки на талию, прижимая крепче.       — Ринальдо, — голос был слабым, жалобным.       — Лючия, будь моей, — он посмотрел в прекрасные глаза, мигом наполнившиеся слезами.       — Мать убьет меня, если узнает.       — Мы поженимся, — горячо заверил ее Ринальдо, еще не веря в свое счастье: любимая не оттолкнула, не высмеяла, напротив, Лючия всем видом показала, что уступила бы, и лишь страх сдерживал ее.       — Я не вчера родилась, Ринальдо.       — Клянусь святыми мощами, что в следующее воскресенье приду просить твоей руки.       Черные глаза залучились радостью, маленькая ладонь коснулась его и, дрогнув в нерешительности, ласково погладила его через сукно рубахи.       Вожделение затопило разум, плоть жаждала получить свое, Ринальдо не помнил себя, утопая в бессчетных поцелуях, шёлке ее бедер и безумном жаре чресел; он очнулся, ошеломленный пережитым наслаждением, Лючия сидела, поправляя на себе одежду.       — Лючия…       Она подняла голову, в еще влажных глазах он прочел нежность.       — Ты поклялся святыми, Ринальдо.       — И я сдержу свои слова.       Его красавица подняла взгляд к небесам и прошептала:       — Я тебе верю …       ***       Тем же вечером Ринальдо объявил родителям о намерении жениться на Лючии. Отец развел руками — когда-то этот день должен был наступить, хотя на взгляд самого дона Альфредо, Ринальдо был молод для женитьбы. Но понять влюбленного сына он мог — девушка была привлекательной, насколько он, занятый делами конного завода, помнил.       Донна Габриэлла недовольно поджала губы, и пренебрежение то касалось семьи Лючии. Сама синьора Монтанари происходила их зажиточной семьи, у них был прекрасный дом, и муж занимал важную должность на службе у князей Сант-Анна. В то время как отец Лючии, дон Пьетро, в прошлом весьма неплохой портной, с возрастом заимел губительное пристрастие к выпивке, что прискорбно сказалось на качестве его изделий и, соответственно, благосостоянии семьи. В последнее время вся работа лежала на его жене, которой помогали дочери, но всякий, кто хоть сколько-нибудь внимательный, мог уверенно заявить, глядя на старые занавески и застиранные наряды самих девиц, что дела у них шли неважно.       Не в пример их невестке, Марии — дочери состоятельного стряпчего, о ее двоюродной сестрице никак нельзя было сказать, что та является завидной невестой, от которой была лишь одна очевидная польза — их внуки будут красивыми.       Она хотела сказать что-то язвительное насчет приданного Лючии, но дон Альфредо опередил ее:       — Если ты тверд в своем выборе — так тому и быть.       ***       Месяц до назначенной даты венчания пролетел в хлопотах почтенных донн Габриэллы и Корнелии — несколько раз обсуждался и подвергался изменениям праздничный обед после церемонии. Сам же Ринальдо горел в огне первой любви и считал себя счастливейшим из живущих. Он засыпал, думая о Лючии и просыпался с мыслями о ней. Их вечерние свидания были исполнены ее тягучей нежности и его огня.       ***       Накануне свадьбы       Несколько приятелей, он и Луиджи сидели в таверне, празднуя последний холостяцкий вечер Ринальдо. Пирушка была веселой, вино щедро лилось по стаканам, свежие лепешки с молодым сыром, ветчиной и жареными колбасками подкрепляли силы юношей. Хозяин таверны — давний друг Альфредо Монтанари, в качестве подарка жениху преподнес большой бутыль отменного кьянти. Захмелевшие друзья балагурили, подшучивая над несчастным Ринальдо, которого отныне ожидала скучная жизнь отца семейства. Стефано, собиравшийся присоединиться, предупредил, что задержится — в лавке оставались дела.       Ближе к ночи Ринальдо начало одолевать томление — ему хотелось увидеться с Лючией, последние часы перед свадьбой показались ему тяжким бременем, так ему не терпелось соединиться с нею уже навеки.       Ринальдо встал и, еле ворочая языком, пробормотал:       — Веселитесь, друзья мои, мне надо выйти.       Луиджи поднялся и перегородил ему дорогу:       — Куда ты?       — Мне надо.       — Тогда я тобой. На улице темень, расшибешься.       Нетвердой походкой оба вышли на улицу. Ринальдо зашагал прочь от таверны.       — Ринальдо, ты куда?       — Луиджи, мне нужно увидеться с Лючией!       — Зачем? Она, наверняка, уже спит, — несмотря на выпитое, Бьянконе соображал.       — Она не уснет, пока я не поцелую ее на ночь, — он ответил, с трудом выговаривая слова.       Верный товарищ последовал за ним.              ***       По пути к дому Лючии друзья изредка прикладывались к бутылю. В ее комнате горела лампа, но возлюбленной не было видно, вместо нее у окна сидела мать, пришивая последние украшения к свадебному платью.       — Донна Корнелия, — Ринальдо постарался звучать солидно и, главное, трезво. — Я хочу пожелать спокойных снов Лючии.       Почтенная госпожа, ни на секунду не усомнившись в истинном состоянии жениха ее дочери снисходительно улыбнулась:       — Она вышла к подругам. А тебе лучше пойти домой и хорошенько выспаться.       — Я подожду.       — Я передам твои слова, а ты ступай, не то распугаешь соседей, — добродушно ответствовала будущая родственница.       ***       — Вернемся в таверну? — спросил Луиджи.       — Да, но сначала я повидаюсь с Лючией. О, знал бы ты, как я соскучился!       — Чудак! У вас завтра свадьба, — пожал плечами товарищ. — Попомни мои слова: через месяц сам начнешь бегать от нее.       — И откуда же тебе это известно? — в конце ехидной фразы пьяный Ринальдо икнул.       — От отца слыхал, — невозмутимо ответил Луиджи.       ***       Вечерами молодежь гуляла по главным улицам Лукки, на площади и у амфитеатра — молодые люди занимали излюбленные места и провожали глазами стайки девушек — принарядившихся, шагающих мимо нарочито независимо и в то же время заметно приосаниваясь, при приближении к ним. Здесь то и дело раздавался звонкий смех, в ответ на шутку самой бойкой и дерзкой девицы. Парни и девушки показывали себя и приглядывались друг к другу.       Но пары гуляли в другом месте — ближе к городской стене, там, где свободно росли раскидистые платаны, и куда редко заглядывали праздные зеваки. Сюда приходили влюбленные, чтобы провести время наедине, где сумерки и листва услужливо укрывали их от внешней суеты и ненужных свидетелей.       Именно сюда пришел упрямый Ринальдо, не найдя Лючию на площади, где гуляли ее подружки. Он вел за собой Луиджи, который из лени или по причине опьянения уже не сопротивлялся.       ***       Он по привычке оказался на их месте — в одном месте городская стена делала изгиб, вдобавок в углу откололся довольно большой камень, образов своеобразную нишу, огороженную раскидистыми деревьями. Ринальдо, и уверенный что Лючии не может быть тут, но одурманенный вином, он пришел сюда по привычке: очень уж это место связалось в его голове с возлюбленной. Они с Луиджи остановились у дерева и сделали по глотку из бутыля.       — Пойдем обратно, дружище, — приобнял его друг, уговаривая как ребенка.       Он кивнул.       Неприятная тяжесть остановила его — принятое в избытке вино, просилось наружу. Он махнул рукой другу и пошел за деревья.       ***       Облегчившись, Ринальдо слегка спутал направление, несомненно, обязанный этим прекрасному кьянти, и, вместо возвращения к другу, уперся в стену. Посмеиваясь над собой, он развернулся, сухая ветка громко хрустнула под ногами, Ринальдо ругнулся в полумраке, кто-то совсем близко от него шарахнулся в сторону. Он догадался, что спугнул очередную парочку. Ринальдо вгляделся — у ниши стоял мужчина, за его спиной пряталась девушка.       — Я уже ухожу, — добродушно произнес он, подняв руки.       Пара не двинулась, вопреки ожиданию Ринальдо, мужчина не ответил ему.       — Я не хотел никого пугать, — произнес он, что-то необъяснимым образом задерживало его.       Возможно, нечто неуловимо знакомое в очертаниях фигуры парня или в его молчании заинтриговало молодого Монтанари. Действительно, он знал многих ровесников в Лукке, и уж скромняг, которые испугались бы подать голос в темноте, среди них не водилось.       Не имея ничего злого, напротив, пребывая в самом добром расположении, Ринальдо захотел сказать на прощание что-то примирительное потревоженным влюбленным и сделал шаг к молодым людям.       — Уходи, — резкий неприятный тон остановил Ринальдо.       — Ты?!       Сквозь пары вина до него не сразу дошло, что его поразило больше — кому принадлежал этот голос, или то, что он слышал этот голос здесь.       ***