Новое

      Его позвал нежный голос:       — Господин.       Он довольно промычал — ему нравился сладкий сон, в котором с ним говорила Годже. Чуть позже его качнула чья-то рука, она снова позвала его, и теперь в голосе ясно звучала мольба:       — Мой господин, проснитесь.       Он распахнул глаза и понял, что Годже звала его наяву.       — Что случилось, amata? — беспокойно спросил он: жалобный тон испугал его — она спокойно заснула в его объятиях, а теперь страдает по неясной причине.       — Все хорошо, — заверила она и расстроенно добавила. — Но мне нужна Седеф, а я не могу найти ручку звонка.       Ринальдо выдохнул — у нее ничего не болело, по крайней мере, голос ее выровнялся. Про себя наметил задачу на ближайшее время — провести шнур с колокольчиком в комнату помощниц.       Он сел и отодвинул фалду балдахина — в комнате было темно, и он не узнал даже примерного времени.       — Сейчас, — он зажег лампу и быстро оделся.       ***        К счастью, тревоги по поводу самочувствия любимой оказались напрасными — ее разбудила нужда. Пожилая османка, услышав просьбу хозяйки ушла за ночной вазой. Он отыскал и помог Годже надеть сорочку и остался сидеть на краю кровати.       Вернувшись, османка отвела жену в помещение купальни, спустя десяток минут она вернула ее и удалилась, оставив их наедине.       — Любимая, тебе следовало сразу сказать мне, я испугался за тебя…, — прошептал он, обнимая Годже.       На прелестном лице отразилось сомнение:       — Разве это не стало бы для вас оскорбительным?       — Как такое может оскорбить? Люди испытывают нужду — это непреложно, так мы устроены по воле Бога.       — Но я все равно сожалею, что потревожила вас. Возможно, было бы лучше перенести сюда кровать Седеф?       От неожиданности Ринальдо поперхнулся и закашлялся, затем улыбнулся, притягивая Годже ближе.       — Нет. Эта комната только для нас, — он снял недавно надетую сорочку.       Ночью спальня остыла, Годже поежилась, но не возразила, а лишь прикусила нижнюю губу и шумно вздохнула. «Ничего, — мысленно пообещал ей Ринальдо. — Сейчас нам обоим станет жарко».       Страсть, сполна утоленная несколько часов назад, вернулась с удвоенной силой — вкусив ее, он был не в состоянии успокоиться. Орган пульсировал и давил, распираемый горячей кровью. Ринальдо увлек жену на кровать.       Он не затушил огонь в лампе и не стал занавешивать кровать. Ему хотелось налюбоваться ею сполна.       ***       Годже       Когда муж вышел из спальни, она сонным сознанием не могла утверждать: утро ли, или же давно наступил день. И это было, действительно, совершенно неважным. Истома, владевшая ею по прошествии ночи, во время которой им не удалось выспаться, не позволила подняться вслед за ним, и она решила полежать еще несколько минут, прежде чем позвать помощницу.       Она улыбалась, лежа свернувшись под одеялом, в обнимку с подушкой. Она вновь стала замужней. Годже поправилась — не так: нынешний брак будет другим: теперь ей не требуется соперничать за внимание супруга, бояться за себя, ревновать к другим. Отныне он — ее единственный, а она — его. Годже дотронулась до груди и томно вздохнула, вспоминая, сколько поцелуев приняла на себя эта нежная кожа.       Минувшая ночь стала для нее откровением. Глубина ее чрева отозвалось на ласки и была сожжена в огненном танце. Ринальдо был нежен, и вместе с тем ненасытен, искренен в своем обожании, он победил ее страх и пробудил желание. И она, вспоминая произошедшее, удивлялась ожившей чувственности, которая, как она полагала, была давно погребена, вместе с некогда любимым мужем.       ***       Ринальдо       Он постучался в свою бывшую спальню, чтобы разбудить женщин. Называть их служанками с непривычки не поворачивался язык. В доме отца не держали прислугу, хотя к матери иногда приходила небогатая овдовевшая соседка — помогать по хозяйству и заодно немного подзаработать.       На его небольшой ферме со всем незамысловатым хозяйством Виттория справлялась в одиночку. Но она и Роберто еще не вернулись, а ему надлежало позаботиться о Годже.       За дверью послышались шаги.       Османского он не знал, а потому молча отвел женщин на кухню. Показал им кладовку с продуктами, полку с посудой и потухший очаг, на котором стоял чан с теплой водой, надеясь, что они догадаются развести огонь и приготовить завтрак. Сам он вычерпал воду, отодвинул пустой чан и отправился с двумя ведрами в спальню. За ним последовала та, что постарше.       ***       Годже       Дверь тихонько скрипнула, послышались шаги, Годже приподнялась, опираясь на подушки, кто-то подошел. Оказалось, это пришла Седеф.       — Ханум желает умываться?       Годже села на край кровати, руки помощницы надели на нее халат, который Марианна-ханум именовала пеньюаром.       Направляемая рукой Седеф, она осторожно шла, считая шаги по пути.       Оказавшись внутри уже знакомого огороженного ширмой угла, куда поставили ночную вазу, она с удовольствием облегчилась. Ей подали афтофу, после чего она вышла, наслаждаясь ощущением легкости и чистоты.       Годже забралась в невысокую, округлую, насколько она могла судить, купальню.       — Ханум, здесь не так много воды, чтобы наполнить чан, поэтому я просто полью вам.       — Хорошо.       Она сняла одежду и отдала Седеф, вскоре на нее полилась теплая вода. Годже умыла лицо, шею, ладони заскользили по груди и животу, вскоре она почувствовала прикосновение мокрой ткани к спине — помощница умудрялась лить воду и мыть ей спину. Наконец, ей подали согретую у очага простынь и она, закутавшись, выбралась из купальни. Седеф усадила ее на стул и причесала.       — Госпоже заплести косу?       Она вспомнила о признании Ринальдо: он говорил, что влюбился, впервые увидев, и тогда она была с распущенными волосами. Она прикусила губу и чуть приврала:       — Еще не решила, оставьте пока так.       В конце Годже протерла зубы и десны смесью измельченных трав, мела и соли, привезенной из Бебека, и прополоскала рот травяным отваром, завершив утренний уход за собой.       ***       Ринальдо       Он почти вышел из купальни, но увидав жену в тонком пеньюаре, задержался. И поскольку пожилая османка, вероятно, робеющая перед ним, ничего не сказала Годже, и та не возразила, он в безмолвии простоял углу у двери, наблюдая за ее купанием и прихорашиванием. Любуясь женскими прелестями, он тем не менее старался запомнить ловкие движения помощницы: то, как та лила воду, мыла, куда положила тряпицу для обтирания, как закутала свою госпожу после купания. И отнюдь не низменная похоть владела им.       Из-за работы на конюшнях, сам он мылся часто: Виттория, не терпящая резких запахов, допускала их с Роберто к столу после омовений и переодевания. При этом им вполне хватало одной купальни: Виттория ходила туда утром, а они с Роберто — по вечерам. Никто никому не прислуживал — каждому было достаточно ведра согретой воды, плошка и небольшой кусок морской губки для лучшего очищения от грязи. А накануне свадьбы, он посетил знаменитые местные бани.       После того, как женщины покинули купальню, он разделся: ему хватило оставшейся воды, чтобы умыться, омыть подмышки и пах. В конце, побуждаемый любопытством, он прополоскал рот жидкостью из склянки, повторяя за Годже. Она оказалась горьковато-терпкой, однако, весьма освежающей. Торопясь, Ринальдо оделся и поспешил выяснить, как обстоят дела на кухне.       ***       Гюльмисаль       Гюльмисаль тщетно пыталась разжечь огонь в очаге. Ничего не помогало. Надышавшись дымом, она закашляла, размазывая по лицу сажу. Слезы выступили на глаза. Руки не слушались, пальцы дрожали — неужели Годже-ханум не предупредила мужа, что она — чтица, а не кухарка! Уж лучше было пойти купать госпожу.       Сзади послышался шум, скорее всего, вернулась Седеф. Она обернулась, и не удержалась от пораженного восклицания. Супруг Годже-ханум, а стало быть, ее господин, наблюдал за ее безуспешными попытками. Гюльмисаль виновато опустила взгляд, он подошел и произнес непонятное:       — Lo faro da solo.       ***       Ринальдо       Он принес из кладовой хлеб, сыр, колбасы, яйца, мясной пирог и бутыль вина, подвел расстроенную девицу к столу, положил перед ней нож и большую тарелку, а сам вернулся к печи.       Вскоре послышался стук металла по дереву, судя по звукам — дело спорилось, стук ножа становился все более мерным и четким. Чуть погодя он обернулся и вовремя — девушка почти полностью нарезала большую буханку хлеба, рассчитанную на несколько дней.       Ринальдо встал, отряхнул и вытер руки о кухонную тряпку, подошел к столу и медленно, чтобы османка уразумела, произнес:       — Не всё.       Он отодвинул хлеб, отрезал от больших кусков часть колбасы и сыра, а остальное отнес в кладовку.       — Этого довольно, — вновь пытаясь быть понятым, объяснил он.       К его удовольствию, девица оказалась неглупа, большие карие глаза блеснули пониманием, и она приступила к нарезке с вполне уверенным видом.       На кухне потеплело, он сходил за Годже и усадил ее за стол. Поставив сковороду на огонь, Ринальдо показал второй османке, должно быть, старшей сестре или тете нерадивой девицы, как следует делать брускетты.       У той все с самого начала пошло отлично — она ловко обжарила не только хлеб, но и колбасу. И когда он положил на сдобренную маслом брускетту ломтик сыра и поджаренной колбасы, она закивала, ловко повторив, едва ли не быстрее его, чем заслужила искренний одобрительный возглас.        ***       После завтрака они вернулись в спальню. Он усадил ее на кровать, до сих пор сомневаясь, что она в его доме. Но все было правдой — Годже сидела перед ним в светло-розовом платье и теплой белой шали, даже через одежду ощущал мягкость и тепло ее тела, светло-каштановые кудри пахли цветами, а улыбка — свежим тизана.       За завтраком османки наотрез отказались от вина, как объяснила Годже — их вера считала распитие грехом. Она также еще не привыкла даже к церковному сладкому вину и выбрала травяной чай. Ринальдо пожал плечами, но за компанию присоединился к ней.       — Как ты себя чувствуешь, mia cara?       — Очень хорошо, — по ее лицу пробежала тень беспокойства. — А вы, мой господин?       Он удивился вопросу — ему казалось, что всем очевидно насколько он счастлив.       Его красавица виновато добавила:       — Жаль, что я не могу стать заботливой женой. Я бы очень желала этого.       — Я чувствую себя великолепно и всем доволен, — он с радостью отметил очаровательную улыбку, вернувшуюся на ее лицо, и приправил ответ слегка непристойным намёком. — И это всё только благодаря твоим заботам.       ***       Порозовев, она обняла его, прижимаясь теснее:       — Мне следует предупредить Седеф, чтобы она принесла обед сюда?       Его руки сняли с нее теплую шаль.       — Да, и на ужин мы тоже вряд ли выйдем, — прошептал он, жарко дыша ей в шею, она чувствовала его руку за спиной, которой он удерживал ее, ощупывая и поглаживая грудь второй.       Годже не отстранилась, а лишь вздохнула. Она догадывалась, отчего он так жаден и нетерпелив — через три дня удовольствия станут запретными, и супруг старался не потерять скоротечное время. И хотя воспитание требовало от нее скромности, сама она, оказавшись наедине с тем, кто осыпал ее сладостными ласками проведенную вместе ночь, не противилась вспыхнувшему влечению.       Она ответила на поцелуй, и потянула за рубашку, надеясь, что у нее получится снять ту с любимого. Годже довольно хихикнула, когда это ей удалось.       — Люблю тебя, моя ханум.       — Опустите занавески, — попросила она.       Стало чуть теплее и как будто тише — они оказались в их собственно маленьком мирке. Годже сняла платье через голову, оставшись в нижней юбке.       ***       Гюльмисаль       Годже-ханум велела подать обед в спальню, но отказалась от прислуживания за столом. А потому им с Седеф почти весь день было нечем заняться. Она достала книгу и немного почитала вслух, так что даже невежественная Седеф могла развлечься. Когда солнце начало клониться вниз, в комнате стало мало света, и она закрыла книгу. Седеф заторопилась — нужно было отнести еду в спальню госпоже и господину.       На кухне Гюльмисаль задумалась: не прогонит ли муж их прекрасную ханум, когда откроется, что та совершенно ничегошеньки не умеет делать? Впрочем, девушка с неудовольствием вспомнила свой утренний конфуз у печи — а ведь она не слепа.       На сковороде под присмотром Седеф шипели яйца, поджаривались ломтики хлеба. Вот кому не стоит беспокоиться в этом доме! Гюльмисаль впервые за долгое время с уважением взглянула на сноровистую женщину.       Девушка вернулась к размышлениям: А сама госпожа? Бедняжка ничего не видит, иначе согласилась бы она навсегда покинуть великолепный дворец, в котором с ней обращались как с султаншей, и перейти жить в десять раз меньший дом? В жилище всего с четырьмя спальнями, без прислуги, где хозяин собственноручно разжигает очаг! Она непонимающе пожала плечами, позволив себе искренне пожалеть слепую ханум.       На улице послышался лай собак и голоса. Женщины беспокойно переглянулись.       — Иди в комнату, — скомандовала Седеф.       Гюльмисаль хотела возразить: с чего это простая служанка распоряжается ею — специально обученной личной помощницей госпожи. Но распознав среди голосов мужской, прикусила язык и, оробев, подчинилась.       ***       Виттория с удовольствием взошла по ступенькам нового крыльца — как бы радушно их не встретила Орнелла, ее тянуло домой.       «Как там Ринальдо? — мелькнула в голове мысль. — Сейчас мы это и выясним».       Она обернулась к Роберто, узнать, отчего тот мешкается у калитки — оказалось, ему не давали прохода проголодавшиеся собаки.       — Сейчас, сейчас, — он вынул из мешка пирог, переданный тетушкой к ужину, отломил два куска и бросил любимцам. — Неужели дядя забыл вас покормить?       Виттория насмешливо фыркнула, пробормотав под нос:       — Упомнишь тут о скотине, когда под боком теплая красавица.       Она развернулась у самой двери и направилась к загону, проверить кормушки любимых козочек.       ***