Адвент

      Рождественский пост 1817 года.       С наступлением поста Ринальдо вышел на работу, и связано это было не столько с необходимостью отработать пропущенный в предсвадебных хлопотах месяц, сколько попыткой справиться с искушением.       По прошествии четырех ночей в объятиях Годже, он мучился невозможностью утолить желание. Так, работа в конюшне стала своеобразным выходом днем, невольно отвлекая его от томления плоти. Тяжелее было ночью, когда жена касалась его и обнимала во сне.       Видимо терзания иногда прочитывались на лице, поскольку пару раз в разговоре со старыми конюхами проскальзывали размышления о том, что свадьбы гораздо отрадней устраивать после поста.       ***       Начало декабря. Годже       Годже привыкла просыпаться раньше, чем делала это в Хюмайунабаде и на вилле до замужества. Во-первых, как бы ни старался Ринальдо уберечь ее сон, она сквозь дрёму слышала, когда он вставал и одевался, но не желая его расстраивать, притворялась спящей. Во-вторых, ей было неловко перед сестрой мужа — та с утра занималась хозяйством, и Годже стыдилась залеживаться допоздна.       Ее утро начиналось, едва за Ринальдо закрывалась дверь. В спальню приходила Седеф, помогала ей привести себя в надлежащий вид, и они шли завтракать. Годже помнила первый завтрак с Витторией и Роберто.       ***       На второе утро после свадьбы ей предстояло выйти к столу и провести время в обществе сестры и племянника мужа. Узнав об этом, она малодушно попыталась избежать этого, чувствуя себя чрезвычайно стесненной, представив: что они подумают о ней, взрослой женщине, которую как ребенка будет кормить помощница?       — Мой господин, могу ли я поесть в комнате?       — Но почему, amata? — в его голосе слышалось удивление и легкая тревога.       — Я буду ужасно выглядеть. Они будут презирать меня…       Годже почувствовала нежное прикосновение губ ко лбу, теплые объятия, и слова, развеявшие сомнения:       — Ты не можешь выглядеть ужасно. Помни — теперь это твой дом. Ты в нем такая же хозяйка, как Виттория. Не бойся ее. Она добра и обязательно полюбит тебя.       Годже недоверчиво покачала головой — она слишком хорошо знала, как ревнивы женщины, делящие одно пространство.       — Мужчины не могут знать истинных мыслей женщин.       Супруг поцеловал ее за ушком и шепнул:       — Она никогда не обидит тебя.       — Отчего ты так уверен?       — Потому что я знаю сестру и то, что она ни за что не захочет расстроить меня.       И он не соврал. Завтрак прошел спокойно. Возлюбленный подвел ее к столу и заботливо усадил. Севшая рядом Седеф привычными движениями направила ее правую руку к чашке с тизана, левую — к тарелке и приборам, помогая освоиться. С другой стороны сидел Ринальдо, он вел разговор с сестрой и ее сыном, все старались быть с ней любезными, она ощутила их стремление сделать ей приятно и, наконец, смогла расслабиться.       ***       Обыкновенно после завтрака Седеф оставалась помогать госпоже Виттории по хозяйству, а они с Гюльмисаль уходили в часовню. Помолившись вместе с княгиней, они вместе направлялись во дворец. Там они с госпожой Марианной занимались в музыкальном зале или проводили время в будуаре в беседе под скромные постные угощения.       К полудню они возвращались домой, Ринальдо и его племянник Роберто тоже приходили на обед. Для Годже это было приятным, но скоротечным временем, потому что после обеда мужчины спешили вернуться на службу. От скуки ее отвлекал интерес Гюльмисаль к изучению итальянского языка, что было весьма разумно в условиях жизни в Тоскане. Девушка часто задавала вопросы и пыталась соединять новые слова в более или менее пригодные фразы, и Годже было отрадно отмечать результаты ее стараний.       ***       Середина декабря. Гюльмисаль       Ее положение в доме супруга Годже-ханум не особо поменялась — она по-прежнему оставалась при госпоже и, если ничего не случится, то, наверняка, и дальше останется при ней. И она, в отличие от Седеф, была бы этому рада — здесь ей было интереснее — на что она могла рассчитывать, вернувшись в пустующий дворец в Бебеке? Снова проводить все дни и ночи в компании вечно бурчащей Седеф в тех же комнатах павильона, да в однообразных прогулках по дорожке внутреннего сада?       В Италии многое было внове: люди, их общение, столь отличное от того к которому она привыкла, язык, еда, ощущение большей свободы, а главное, здесь жил ее любимый господин. Не господин Ринальдо, за которого вышла замуж Годже-ханум, а ее благодетель — князь Коррадо Сант-Анна, которого она с детства знала под именем Турхан-бея.       Правда, не все обстоятельства нынешней жизни радовали ее.       В здешних краях осень была дождливей и прохладнее, а с наступлением соблюдаемого в здешних краях поста со стола исчезли пироги донны Виттории, густые, наваристые соусы и хрустящие хлебцы с ветчиной и колбасами — еда стала довольно скудной. По утрам и вечерам им доставалось немного вареной на воде крупы — каши, как называла это госпожа Виттория, едва-едва сдобренной ароматным маслом и кусочек пресного хлеба с сыром. Только в обед они могли поесть досыта, впрочем, мясных блюд не было совсем, хотя несколько раз подавали рыбу.       С другой стороны, пост у христиан был не столь тяжел, как тот, что они с Седеф соблюдали в Константинополе, но, как узнала Гюльмисаль, количество постных дней у них было намного больше.       Но, слава Всевышнему, сегодня было воскресенье. В этот день им полагалось есть непостные блюда и даже то, что мужчины вернутся сегодня рано, не портило ей настроение.       ***       Виттория хлопотала на кухне — томатный соус был готов, осталось лишь отварить пасту. Ринальдо и Роберто уже пришли со службы и умывались к обеду. Седеф привела и усадила Годже за стол, и вернулась к очагу — помогать. И хотя они не знали языков друг друга, но будучи приблизительно одного возраста и проведя всю жизнь в труде, неплохо поняли друг друга и поладили. Сейчас Виттории было достаточно подать османке знак рукой, чтобы та собрала со стола раскатанное, порезанное на тоненькие полоски и слегка подсушенное тесто и поднесла к кастрюле с кипящей водой.       Паста приготовилась за пару минут и была отправлена в котелок с соусом, пара ловких движений, и она перемешалась с ароматной подливой, сдобренной сушеными травами и оливковым маслом. В воскресный день Виттория сделала послабление, щедро посыпав блюдо сыром.       — О, сегодня у нас паста! — обрадованно проговорил Роберто и шутливо добавил. — Спасибо, донна Виттория!       — Незачем так радоваться еде во времена адвента.       — Как же мне ей не радоваться? Это мое любимое блюдо, пусть даже без мяса.       ***       Годже захотелось попробовать угощение, так нахваливаемое племянником — ей нравился веселый и непринужденный тон, присущий юноше, и хотя ей не суждено было узнать, как он выглядит, ей казалось, что в юности Ринальдо, наверняка, был таким же.       Перед ней поставили миску. И тут произошла заминка. Седеф замешкалась, она нерешительно взялась за ложку, но паста была слишком длинна, однако, спустя пару мгновений она догадалась посмотреть, как с этим справляются другие.        Годже поднесла вилку, переданную Седеф, и попробовала расхваливаемое Роберто блюдо. Удовольствие, почти грешное в период поста, преисполнило ее. Соус был густым и ароматным, на вкус — одновременно и сладковатым, и кисловатым, и пряным. Она не удержала вопрос:       — Из чего это приготовлено? Я впервые ем такое.       — Дорогая, это обычное тесто в соусе. Вам понравилось?       — Да, — искренне ответила она.       — Когда кончится пост, я буду часто готовить пасту. Ринальдо и Роберто очень любят ее.       Она прикусила губу, но разочарование все же сорвалось с губ:       — Жаль, что я не могу научиться этому.       Ринальдо коснулся ее руки:       — Не нужно расстраиваться из-за таких пустяков.       Но в эту минуту в его утешение вмешалась Виттория:       — А к чему расстраиваться? Это совершенно не сложно. Я с радостью научу вас замешивать тесто.              Роберто       Все давно улеглись и, вероятно, спали. Незадачливому Роберто сегодня не повезло, сон не пришел вовремя. И теперь он ворочался под одеялом в прохладной спальне, напоминая себе о том, что если не уснуть пораньше, то утром дяде Ринальдо придется его будить. После постного ужина желудок быстро опустел. Желая избавиться от неприятного подсасывания голодной утробы, Роберто решил наведаться в кладовку за хлебом.        Он спустился и прошел на кухню, здесь было много теплее. Стол, как было заведено в их доме, стоял чисто убранным. Роберто пожал плечами и, скороговоркой пробормотав извинения перед Богом за несовершенство плоти, направился в кладовку. Оторвав от лепешки небольшой кусок, он, было, двинулся обратно, но заслышав неподалеку шорох, замер перед дверью, не желая оказаться застигнутым матерью за малодостойным поступком, и быстро прикрутил фитиль лампы. Стало темно и тихо. Он сообразил, что вполне вероятно, что сюда необязательно должна прийти мать.       Возможно, это дядя также решил наведаться за едой? Быть может, голодом мучается его жена? Роберто посочувствовал милой тётушке — еще бы! Она лишь недавно приняла их веру и, наверняка, не была рада скромным кушаньям. Если всё так, то он мог спокойно дождаться момента, когда они с дядей Ринальдо обнаружат друг друга. К счастью, перед ним ему будет нисколько не стыдно — ведь они окажутся в совершенно одинаковом положении.       Но скрип послышался совершенно с другой стороны. Открылась дверь купальни — догадался Роберто, он прильнул к щели и увидал прислужницу тёти — ту молоденькую, которая дичится и почти не покидает покоев госпожи. Он собрался выйти из укрытия, совершенно не собираясь стыдиться иноземки и, вдобавок, иноверки, однако, задержался, рассудив, что от него не убудет, если он переждет в кладовой пару минут.       Девица с головы до ног была закутана в какое-то покрывало и шла медленно, явно стараясь ничего не задеть и не наделать шума. Она держала перед собой свечу, и ему было хорошо видно ее лицо — чуть бледноватое с большими карими глазами, в которых отражался пляшущий огонек. Османка поставила свечу на подставку и, сев на низкий стул у очага, все еще хранившего тепло, аккуратно размотала накрученное на голову покрывало. Теперь Роберто мог разглядеть ее профиль — высокий лоб, нос с крошечной горбинкой и тонкие губы; одетая в бесчисленные одежды фигура ее осталась загадкой, однако его внимание обратилось к совершенно другому.       Она промокнула волосы и принялась расчесываться. Тёмные волны спускались куда ниже спины сидящей девушки, едва ли не касаясь пола. Влажные завитки переливаясь, поблескивали черненой медью. Он залюбовался — волосы его матери тоже были красивы, но они не были так густы и длинны.       Снова скрипнула дверь — из купальни вышла пожилая прислужница тети и что-то пробормотала молодой, та еле слышно вздохнула и встала, взяв свечу. Роберто с некоторым сожалением проводил взглядом девушку, покинувшую кухню за старшей товаркой.