Обещания

      Ринальдо Обещание танца в самый неподходящий на его взгляд момент, когда он был готов изойти вожделением, едва ли порадовало Ринальдо. И, тем не менее, из благодарности жене, старавшейся развлечь его и из нежелания показаться ей неотесанным конюхом, он смирил порыв отказаться. Случившееся в следующие мгновенья сторицей вознаградило его терпение. Он не мог отвести глаз от прекрасной ханум, которая, танцевала на нём, одновременно пытая и одаривая наслаждением. Прелестная обманщица — когда-то говорила, что не умеет ездить верхом, в данный момент объезжала его, удерживая бедрами! Плавные кошачьи движения, сменялись ритмичными, переходящими в мелкую дрожь, которая почти доведя его до края, вдруг возвращалась к медленным и тягучим волнам. Они порождали в нем естественный отклик, но он крепился, подавляя желание схватить жену, подмять и ярко кончить в несколько резких глубоких толчков. Месяц благочестивого воздержания остался позади и он, кусая губу, праздновал окончание поста. Неровно дыша, Годже скользила, приподнимаясь и раскачиваясь на нем, выписывала бёдрами невероятные орнаменты. Возлюбленная казалась неземной: прикрытые глаза, тени от длинных ресниц, обычно подчеркивающие сливочную белизну кожи, сейчас падали на раскрасневшиеся щеки, на лбу проступили капельки пота. И сколь бы ни было в ее танце грешного сладострастия, Ринальдо благоговел. Движения изменились — пропала тягучесть, она теснее прижималась к нему. Вскоре Годже отчаянно потерлась о него, вскрикнула, дёрнулась и, будто вмиг обессилев, упала ему на грудь, сотрясаясь в любовном экстазе. Ринальдо немедленно ощутил то, как плотно любимая сжалась внутри, объятая дрожью. Годже притихла, и он шепнул, любовно погладив по спине: — Я желал бы любоваться твоими танцами всю жизнь, — Ринальдо перевернулся, увлекая ее за собой и, нависнув над разведенными чреслами жены, плавно толкнулся. — Но ты устала, позволь мне закончить. *** Седеф и Гюльмисаль — Интересно, что расстроило ханум? — с любопытством произнесла Гюльмисаль, вернувшись к столу. Седеф пожала плечами и подлила подруге свежего чая. Настроение у обеих было хорошим — господа уединились, донны Виттории и ее сына, слава Всевышнему, тоже не было, и они могли чувствовать себя непринужденно, сидя за хозяйским столом и лакомясь праздничными блюдами. В присутствии дона Ринальдо обе стеснялись, и теперь с удовольствием вернулись к трапезе. — Ты что?! Разума лишилась совсем! Гюльмисаль вздрогнула и резко одёрнула руку — окрик Седеф напугал ее. В следующее мгновение всё прояснилось — она, увлекшись, чуть не положила себе свинины. — Ну тебя, и надо было так кричать? — она заменила кусок запеченного окорока на каплуна. — Ты забыла, что свинья для правоверных под запретом! — Помню-помню, не сердись, — миролюбиво подтвердила Гюльмисаль, не желая выслушивать нравоучений. — Обязательно прочти суру для имана. — Я прочту дуа, но дай мне сначала поесть, — отмахнулась она. — Ох, и года еще не прошло, а ты уже о вере не помнишь, — осуждающе покачала головой Седеф. — Скорее бы нам вернуться в Бебек. Гюльмисаль промолчала. *** Виттория и Роберто Виттория и Роберто возвращались в сумерках. Они отстояли вечернюю службу в главном костеле Лукки и, попрощавшись с родными, отправились на виллу. Дух пресветлого Рождества, как обычно в эти дни, грел душу надеждой, однако, подходя к ферме, Виттория вздохнула и Роберто безошибочно отгадал причину того вздоха. — Переживаешь из-за дяди? — Как всегда, — мать снова вздохнула. — Он никогда не упрекает нас, но иное молчание красноречивее слов. К тому же я не знаю, что ответить, если нас начнет расспрашивать Годже. — Да, неловко обманывать ее, но лучше не злить дона Ринальдо. Решено — зайдем тихо, авось, молодоженам не до нас будет сегодня. Пост-то закончился, — усмехнулся он. — Роберто! Не забывай, что ты с матерью говоришь, а не с конюхами. Не дорос еще шутить так. Он, играя паяца, комично поклонился, выказывая покорность матери. *** Зайти незамеченными не получилось. Окна кухни были освещены, Виттория и Роберто переглянулись. Уже дома, она сняла с волос подаренный платок, улыбнулась и бодро шагнула на кухню, приветствуя трапезничавших: — Светлого Рождества! Роберто, шедший вслед за матерью, увидал приветливую улыбку тети, но, что его поразило, так это умиротворенное выражение лица дона Ринальдо — словно дух Рождества, наконец-то, снизошел и на него, и дядя искренне рад им, простив их «предательство». Мало того, он заметил, что за столом с дядей и тетей сидели османские прислужницы — чего никогда еще не бывало. Вот уж поистине — чудесный вечерок! — Роберто, принеси нам стулья, — попросил Ринальдо, уступая место сестре. Обрадованный и заинтригованный юноша с готовностью отправился выполнять поручение. — Дорогая, как вы провели Рождество? — Виттория обняла и поцеловала невестку. — Прекрасно. Полуденная месса была чудесной. Надеюсь и у вас был хороший праздник? — Да-да, — кратко ответила Виттория, остерегаясь вдаваться в подробности. И тут наступила очередь изумиться — брат произнес то, что она и не чаяла когда-нибудь услыхать: — Как поживает Орнелла? — он посмотрел на нее серьезно и спокойно договорил. — Как мать, не болеет? — Да… ты знаешь … вроде ничего особенного, все по-старому, — сомневаясь, пребывает ли она в своем разумении, спотыкаясь на простых словах, ответила Виттория. — Хорошо, — Ринальдо кивнул. Роберто внес два табурета, не обращая внимания на обескураженную мать, и приставил их к столу. Усаживаясь, он, как на грех, оказался напротив молодой османки, и, когда та несмело подняла глаза, шутливо помахал ей рукой. Она смутилась и поспешно опустила взгляд. — Роберто, веди себя прилично, — пришедшая в себя мать была рада сменить тему и обратить внимание на хорошие манеры сына. *** Январь 1818 года Начало января Годже провела в волнении. В прошлом месяце нечистые дни не пришли в положенное время, в которое ей пришлось бы ночевать отдельно — как она привыкла делать в доме Мехмеда-паши. И, когда вышли все сроки, она не сомневалась, что ждет ребенка. Он был желанным, хотя они с Ринальдо не загадывали, опасаясь спугнуть счастье. Осенью после разговора с госпожой Марианной она позволила хотя бы в мечтах представить жизнь с человеком, который полюбил ее, несмотря на слепоту и прошлое, и тогда мысль о возможном материнстве запала ей в душу. Но сейчас внезапная боль пронзила сердце, она заплакала, вспомнив потерянных сыновей — по жестокой воле своего отца они выросли без нее. — Госпожа, что случилось? — раздался встревоженный голос Гюльмисаль, вероятно, услышавшей ее. Годже помотала головой, торопливо вытирая лицо платочком. — Может быть, у вас что-то болит? — Нет, я вспомнила печальную историю и не удержалась от слез, — она встала и протянула руку. — Проводи меня до кухни, я хочу помочь с обедом. — Как скажете, ханум. *** Ночь Годже легла, Ринальдо затушил свечу и присоединился к ней. — Ты грустна, тебя что-то расстроило? — Мое лицо ничего не может скрыть, — разочарованно признала Годже. — Вы правы, мой господин. Я думала о детях, разлука с которыми длится уже десять лет. — Мне жаль, дорогая. — На это меня обрек тот, кому я верила больше всего, — Ринальдо уколол страдальческий шёпот. Он обнял ее, в голосе супруги звучала обида и тоска, а потому он отмел недостойную ревность. — Узнав правду, я возненавидела его, но сегодня задумалась, а что я могла дать им, став калекой? Я ведь даже не сумею узнать их, не увижу, на кого они будут похожи, — Годже запуталась, уже не уверенная, говорит ли она в данную минуту о старших сыновьях или о еще не рожденном ребенке. — Дорогая, нельзя исправить уже свершенное зло. Я отдал бы многое, чтобы ты не страдала. Но это не в моей власти. — Я не требую этого. Но мне страшно, что такое может повториться. Возможно, не до конца поняв ее боль и, тем более, не подозревая об истинной причине тревог Годже, Ринальдо, однако, заверил ее: — Никогда. Она кивнула, стирая слезу, и благодарно поцеловала его. Ринальдо сжал ее в объятиях и, ответив на поцелуй, повторил: — Никогда. Она обмякла, позволяя ласкать себя. Его губы спускались к груди, оставляя горячий след на шее. — Это клятва? — робкий вопрос на миг вырвал его из омута страсти. — Клянусь всем, чем угодно. Я слишком люблю тебя. Его плоть горела и томилась в жажде. Ринальдо снял с жены ночную рубашку и развел в стороны восхитительно гладкие, пышные бедра, стремясь скорее соединиться. Природа и Бог создали ее для любви — в этом не было никакого сомнения. Он обожал целовать ее, не зная места, недостойного жаркого поцелуя. Он не находил зазорным вспыхивать радостью в моменты, когда она вздыхала и вскрикивала от накрывшего ее восторга. Отдав должное восхитительно мягкой, полной груди, он вновь целовал шейку Годже, теряя голову от запаха роз, в то время как жезл Амура завоевывал ее, вонзаясь со страстью, на какую он был способен. Она сладко вздыхала, смело двигалась навстречу, лаская ладонями спину, стремясь раствориться в удовольствии, но прежде привести к удовлетворению его желаний. — Тебе хорошо, mia cara? — прошептал он, когда она почти заснула, пресытившись любовью. — Хорошо. На следующее утро она, освободившись от гнетущих сомнений, сообщила мужу о беременности. *** Конец февраля 1818 года. С утра было сыро, и к обеду явно намечался дождь. Гюльмисаль вздохнула — зимой и на родине было довольно серо. Сегодня госпожа отправилась в гости к княгине, навестить недавно родившуюся дочку князя и осталась там, отпустив ее. Вернувшись домой, она, еще не успевшая позавтракать, поела. Невольно ощутив благодарность Седеф, никогда не забывающей покормить ее, Гюльмисаль вернулась в покои госпожи, зная, что старшая подруга там. С тех пор как они переехали в этот дом, прежняя дружба возобновилась — видимо, оказавшись в чуждом им мире, обе рассудили, что лучше поддерживать друг друга, нежели спорить, как-то было во дворце. — Тебе помочь? — Протри пыль, а я пока соберу белье на стирку. А потом вместе вычерпаем воду из купальни. Гюльмисаль кивнула, вооружившись метелкой, она принялась смахивать пыль. Благодарение Всевышнему, Седеф уже разобралась с ночными вазами! *** Выходя из дома с полным ведром воды, Гюльмисаль почти столкнулась с молодым племянником господина Ринальдо. Неловко качнувшись, немного расплескала воду. Досадуя, она скривилась, поспешила посторониться и уйти подальше от напугавшего ее неожиданным появлением парня. — Постой-ка. Она остановилась — выучив немало слов, ей было известно значение этого. Гюльмисаль нехотя подняла глаза на синьора Роберто, вернувшегося с конюшни — чуткий нос уловил запах лошадей. Рабочая куртка его была расстегнута, он держал что-то за пазухой. Молодой господин протянул левую руку: — Dammi un secchio.* В замешательстве она подчинилась. — Perché versare l'intera quantità? — пробормотал он. — Non sarebbe meglio prenderne metà due volte? * Он поставил ведро на землю и достал из-за пазухи тонко запищавшее животное. — Tieni questo, per favore*, — всучив ей щенка, синьор понес тяжелое ведро к сливной яме. На крыльцо с полным ведром вышла Седеф. — Что это у тебя? — недоумевая, спросила она, остановившись. — Ребенок собаки, — растерянно пробормотала Гюльмисаль, прожившая во дворцах, пусть даже в качестве прислуги, она боялась собак и ранее не трогала их. Она наклонилась, разглядывая существо с тупоносенькой мордочкой, закрытыми глазками и розовым беззубым ртом, шерстка малыша была короткой и мягкой, он плакал во сне, скорее всего, ища мать. Гюльмисаль прониклась жалостью к озябшей бедолажке и прижала к себе, поглаживая по спинке. Вернувшийся синьор, оставил пустое ведро и, повторив фразу на итальянском, забрал ведро Седеф. Та, покосившись на Гюльмисаль, взяла ее пустое ведро и вернулась в дом. *** Роберто — Опять? — мать была недовольна. — Тебе мало наших? Причины недовольства были ясны: Роберто не впервые приносил домой живность со службы. Благо, чаще это были недокормыши, которых он в скором времени возвращал в псарню. Но этот щенок был слишком мал и слаб — роды у Луны случились около недели назад, с таким придется возиться почти как с младенцем. Он, сложив руки в жесте мольбы, скривил умилительную гримасу. К несчастью, его забавные ужимки паяца были слишком хорошо знакомы донне Виттории и не могли сбить ее с толку. — Сейчас ты божишься, а потом мне придется нянькаться с ним — будто у меня недостаточно забот с козами! — Мама… — Ничего и слышать не желаю, отнеси это обратно! — У Луны большой помет, молока не хватает. Эта сука самая слабая — смотри, какая тощая. Если не подкармливать, умрет. — Делай что угодно, но не приставай ко мне. Хоть в горы отнеси. У меня дел полно! — Тебе совсем не жалко? — Нашел о чем переживать! Будто в псарне князя мало собак. — Мама! — Ступай, Роберто, я — занята. Разочарованный, он понял, что битва проиграна, и повернулся к девушке, намереваясь забрать обреченное существо. Мать права — у него нет времени ухаживать за не открывшим глаза щенком. В сердцах он бросил укор матери, нарочито громко обращаясь к щенку: — Придется и впрямь снести тебя в горы, может быть, тамошние волки окажутся добрее здешних людей! Он протянул ладони, ожидая, что османка передаст ему щенка, но та вдруг наклонилась, заслоняя животное, и прошептала на итальянском: — Non c'è bisogno. Per favore*. *** Примечания 1. Dammi un secchio. — Дай ведро. 2. Perché versare l'intera quantità? Non sarebbe meglio prenderne metà due volte? — Зачем таскать полные ведра? Лучше отнести по половине два раза. 3. Tieni questo, per favore — Подержи, пожалуйста. 4. Non c'è bisogno. Per favore — Не нужно. Пожалуйста.