Булут

Гюльмисаль занесла щенка в комнату, Седеф, явно не обрадовавшись соседству, нахмурилась, брезгливо взирая на повизгивающий серый комок, лежащий среди тряпок на дне корзины. — Зачем тебе это? — с неподдельным недоумением спросила она. — Он хотел унести ее к волкам, — Гюльмисаль поставила корзину на пол. — Хотел бы — унес, не пойму: ты тут причем? Сосредоточившись, Гюльмисаль налила в плоское блюдце теплое молоко. Синьор Роберто показал ей, как кормить детеныша, а потом обязательно гладить животик чуть смоченной тряпочкой, и сейчас она собиралась в точности все это повторить. Затаив дыхание, прикусывая от напряжения губу, она достала щенка, положила на колени и, искренне желая, чтобы все прошло гладко, поднесла блюдце к мордочке. Щенок активнее заерзал под рукой, учуяв запах, фыркая, тыкнулся вперед, мотая головой и расплескивая молоко, он отчаянно повизгивал и, тем не менее, пил. — Ах, где же тебе понять! Ты ведь знаешь своих родителей, помнишь свою семью, а я — нет, — слова произносились мягко, нараспев, остерегаясь напугать животное. Гюльмисаль, довольная относительно успешной попыткой, продолжила: — Если бы надо мной не сжалились в Хюмайунабаде, где бы я оказалась? Может быть, тоже в лесу с голодными волками? — она без злобы, но с насмешкой взглянула на старшую подругу. Та, покраснев, видимо, от возмущения, воскликнула: — Глупая! Ты — не собака! Конечно же, тебя бы не унесли в лес! Гюльмисаль покачала головой: — Этого никто не знает, — она поправила голову щенка, поперхнувшегося молоком. — Делай, что хочешь, — тоном уставшего от борьбы человека обронила Седеф и махнула рукой. Гюльмисаль удивленно взглянула на поникшую подругу. Та недавно закончила убирать комнату госпожи и, пользуясь свободной минутой, присела за шитье. На Рождество князь и княгиня одаривали всех слуг, женщинам достались отрезы на новые наряды, а что получили мужчины — про то Гюльмисаль не любопытствовала. Правда, пришлось немного повоевать с Седеф, деля ткань: та хотела, поделить все пополам и сшить одинаковые платья, но Гюльмисаль сумела уговорить ее отдать самый большой тёмно-коричневый отрез и половину светлого, некрашенного, великодушно отдав подруге цветные. Хотя Седеф и согласилась на подобный раздел, недоверчивое любопытство проскальзывало в ее взгляде, всякий раз, когда Гюльмисаль расправляла ткань на кровати и, придирчиво рассматривала, прикидывая будущий крой.  Седеф предлагала ей помощь — она умела шить, в отличие от Гюльмисаль, которая в Хюмайунабаде получала новую нарядную одежду на правах личной помощницы госпожи Годже. Но всякий раз Гюльмисаль отказывалась, говоря, что хочет научиться сама. Вид расстроенной подруги уколол ее виной, и она примирительно добродушно-шутливым тоном произнесла: — Не сердитесь, дорогая Седеф-ханум, лучше помогите мне с этой голодной бедняжкой. Седеф вздохнула, но довольная Гюльмисаль успела заметить, как на краткий миг уголки губ давней подруги дрогнули в усмешке. *** Годже и Виттория Сегодня они засиделись на кухне. После обеда мужчины ушли на службу, Седеф и Гюльмисаль прибирали скромно накрытый стол, Виттория же, расслабившись, была не прочь поговорить. Шла середина великого поста, вероятно, поэтому на ум золовки пришли вкусные блюда пасхального стола. Разговор коснулся детских воспоминаний Виттории. Она упомянула стряпню матери и осеклась, неловко замолчав. Годже, напротив, оживилась: — Расскажите мне о ней… *** — Она не говорила об этом вслух, хотя я вижу ее раскаяние, — вздохнула Виттория, заканчивая повествование. — Мама слишком горда, чтобы просить прощения у Ринальдо. Годже понимающе склонила голову. Но она покривила душой — она не понимала свекровь. Разве можно было обидеть, а затем словно позабыть родного ни в чем не повинного сына, защищая виноватого? Годже, долгие годы тоскующая по детям, могла представить горечь матери, двадцать лет не видевшейся с сыном. С другой стороны, никто не мешал донне Габриэлле первой пойти на примирение. — Она знает обо мне? Виттория кивнула и подтвердила словами: — Уверена, что знает. Я говорила старшей сестре о вашей свадьбе. Помнишь, мы уходили ночевать к Орнелле после венчания. Я понимала, что она расскажет матери — меж ними нет секретов. Но напрямую — нет. Донна Габриэлла никогда не спрашивает, и я не заговариваю о Ринальдо. Не потому что боюсь ее, совсем нет. Конечно же, ей любопытно. Но я боюсь оскорбить Ринальдо. Ты ведь знаешь, что произошло. И я сомневаюсь, что ему хотелось бы, чтобы его жизнь обсуждалась в том доме. — Вы правы, — в голове Годже мелькнула неясная мысль, но она решила промолчать, пока не узнает ситуацию лучше. — Да, — как показалось Годже, Виттория с сожалением произнесла. — Мама всегда казалась мне сильной, но в последнее время я все больше думаю, что она просто боится спросить, чтобы не услышать, что он до сих пор ненавидит ее. *** Ринальдо Вечером, отпустив помощниц, уже готовая отойти ко сну Годже спросила его: — Ты не рассердишься, если я спрошу о твоей матери? Вопрос был явно неожиданным и не особенно приятным, он поморщился, но ответил ласково и ровно: — Я не могу обижаться на тебя, amata, а тем более сердиться. — Ты всё ещё ненавидишь ее? Ответ пришел не сразу, в затянувшейся паузе, он почувствовал легкое поглаживание по плечу и услышал робкий вздох. — Нет, — он сам подивился и ответил еще более твердо, понимая, что это правда. — Больше нет. — Ах, если это правда, то я очень рада. — Почему? — Мне хочется, чтобы у тебя на сердце не было печали и обид. Он улыбнулся. Было самую малость досадно, что Годже так чтила запреты Великого поста, что не допускала даже малейшей вольности. И хотя на этот раз жажда его была не столь отчаянной, как во время адвента, но в эту минуту ему больше всего хотелось прильнуть к ней поцелуем и на деле показать, что сердце его нисколько не томится прошлым. — В моем сердце лишь любовь к тебе и к нему. Он не стал уточнять, боясь накликать беду на пока не рожденного ребенка. Как католику Ринальдо следовало бы постыдиться старинных суеверий, но как тосканец, он, переживая за ребенка и Годже, старался меньше говорить о ее положении, чтобы не сглазить. Потому они не выбирали имени, не шили и не вязали детских вещей заранее. Однако это нисколько не умаляло его счастья и самодовольного мужского тшеславия. Его возлюбленная забеременела едва ли не в первую ночь, а это, по его глубокому, хотя и никому невысказанному, убеждению, что-то да говорило о его страстности! — Виттория говорила, что в детстве вы вместе веселились на Пасху… — Это правда…, — кивнул он в темноту. Неожиданно он осознал, что от души улыбается, вспоминая детство. — Виттория мастерица, однако, пасхальные куличи донны Габриэллы — непревзойденные произведения искусства. Но, умоляю, carissima, не передавай моих слов сестре. Они тихо засмеялись. — Мне радостно, что ты простил ее. — Я — счастлив. И тебе известно, почему. В счастливые дни горечь уходит, и обиды забываются. *** Середина марта Сопроводив госпожу Годже в часовню, Гюльмисаль спешила домой — нужно было согреть молока и поскорее напоить Булут, а потом вернуться за госпожой. Кличка, которой она называла собачку, переводилась с османского как «тучка», это определилось окраской — дымчато-серой, на спинке переходящей в черный. В первое время синьор Роберто оставлял щенка у Гюльмисаль днем, а вечером уносил в псарню, чтобы тот не замерз в остывающем по ночам доме. На третий день у щенка открылся левый глаз, на четвертый — правый. Прошла неделя, и он уже ползал и учился держать голову. Погода потеплела, и господин перестал относить его в псарню, возложив ответственность за уход на Гюльмисаль. Еще через неделю Булут встала на лапки, время от времени могла презабавно гавкнуть и постоянно совершала дерзкие попытки вылезти из корзинки, так что Гюльмисаль пришлось просить у господина Роберто корзину с высокими бортами.  — А она не такая и уродливая, — удивленно произнесла Седеф как-то раз. — Даже немного милая… — Не помню, чтобы Булут когда-то была не миленькой, — задорно возразила Гюльмисаль, гладя мягкую шерсть. Она очень привязалась к щенку, рядом с малышкой ей было отрадно. Ради Булут она дважды в день ходила доить козу, и даже несколько раз обращалась к господину Роберто за советами. Правда, до этого ей требовалось полдня выстраивать в уме фразы на итальянском и набираться смелости. — Еще как была! Вначале она выглядела чуть красивее живущего в земле червяка, — воскликнула подруга, развеселив ее. Вопреки своим словам, Седеф часто выручала — приносила молоко с кухни, когда у Гюльмисаль не хватало времени. Делала она это ворча, но никакое бурчание не могло скрыть ее, безусловно, доброе сердце.  Молока на кухне не оказалось и Гюльмисаль, вздохнув, отправилась в загон к козам, прихватив чашку. В голову пришла забавная мысль — взять с собой Булут и без неудобств доения, приложить щеночка к вымени и покормить. Она едва не захихикала вслух, но оглянувшись, смирила веселость — в загончике могла оказаться донна Виттория. Но там никого не было. Гюльмисаль, все еще не привыкшая к подобной работе, не без содрогания подошла к самой смирной козочке и придвинула низенький стульчик. Села, поправила рукава. Пробормотав молитву, она начала доить. Неся чашку с добытым парным молоком, она бросила взгляд на дорожку и увидала приближающихся к дому господина Ринальдо с племянником. Неужели пришло время обеда? Она подняла голову: солнце еще не приблизилось к зениту. Но от этого ничего не менялось — ей следовало быстрее пойти за госпожой и привести ее к обеду. Она прибавила шагу, с досадой подумав, что не успевает. Ничего не поделать: бедняжке Булут придется подождать. Разве только, попросить Седеф? Она вбежала в комнату, чуть не расплескивая молоко. Булут тут же заерзала в корзине и подала голос. — Седеф, я должна бежать за госпожой, покорми щенка! — она быстро присела у корзины с тявкающей Булут и поставила миску на пол. — Ох, уж эта собака, — бормоча под нос, кивнула Седеф, сидя у окна. — Ладно. Гюльмисаль бросила благодарный взгляд на подругу, но в ту же секунду лицо ее застыло. Дыхание перехватило, ее бросило в жар, а потом до нее дошло содеянное Седеф… — Что ты натворила?! Седеф непонимающе воззрилась в ответ на окрик. — Что с тобой? Слезы потекли по щекам Гюльмисаль, она открыла рот, но не смогла произнести ни слова — ее ткань! — Да, что стряслось?! — Седеф поднялась, откладывая шитье — раскроенный кусок темно-коричневой ткани, той самой, которой надлежало стать нарядом Гюльмисаль! — Зачем, — взвыла, наконец, Гюльмисаль. — Я говорила тебе, не трогать его! Утратив всякое самообладание, она плакала с досады, возмущения, а главное, безысходности, сев на пол возле чашки. — Кто тебе позволил? — жалобно бормотала она. — Ты всё испортила! — Глупая, я же не забираю его. Успокойся, это платье для тебя. Но Гюльмисаль осталась безутешной, изумляя Седеф. В коридоре послышались шаги, в дверь постучали: — Седеф? Сosa sta succedendo? * — Утри слезы, — скороговоркой проговорила Седеф младшей подруге. Дверь открылась. — Perché tutte queste urla? — донна недоуменно воззрилась на Гюльмисаль. — Perché piangi? * — Lei, — Седеф, не знала нужных слов и показала на недошитое платье, — non vuole… non piace. Гюльмисаль порывисто вскочила, чудом не опрокинув миску, и в слезах кинулась прочь из комнаты. *** Примечание — Сosa sta succedendo? * — Что происходит? — Perché tutte queste urla? Perché piangi? — Что за крики? Почему ты плачешь? — Lei… non vuole, non piace. (с ошибкой) — Она… не хочет… не нравится.