Дары

      Паскетта. Ринальдо             Близился вечер. Утром Ринальдо побывал на конюшне — молодежь гуляла, и ему было непозволительно скидывать всю работу на остальных. Однако ближе к обеду помощники спровадили его подшучиваниями, намекая на заскучавшую жену.       Посмеиваясь, он отправился домой.       Они провели сладкие послеобеденные часы наедине, как и полагалось молодым супругам, но ближе к ужину перешли в кухню.       Годже пила тизана, Виттория и Ринальдо — вино. Седеф заканчивала приготовления к ужину. Ставя на стол миску с супом, она задела глиняный стакан, тот опрокинулся, разливаясь горячим чаем, и покатился к краю стола.       Седеф дёрнулась в попытке остановить стакан, но добилась лишь того, что едва не расплескала суп.       Годже вздрогнула, услышав стук катящегося по столу предмета и последовавший тотчас треск.       — О, Дева Мария! Седеф! — с досадой воскликнула Виттория.       Годже с тревогой обратила лицо к мужу.       — Всё хорошо, это лишь пролитый тизана.       Ринальдо убрал ладонь Годже со стола и быстро накинул кухонное сукно на разлитое.       — Всего лишь тизана, — буркнула, передразнивая его, сестра. — Это еще и разбитый стакан! Так и без посуды остаться можно.       — Ох, — расстроенно промолвила Годже. — Это, наверное, недешево.       Она потянулась к уху, сняла серьгу и протянула ему.       — Вы купите то, что разбила Седеф? Я уверена, она сделала это нечаянно.       — Господь с тобой, милая, — всплеснула руками Виттория.       Ринальдо взял золотую серёжку и вернул ее на ухо жены.       — Здесь всё твоё, Годже. И все стаканы — твои. И тот разбитый не стоит беспокойства.       Он подчеркнуто вежливо обратился к поникшей помощнице.       — Уберите черепки и садитесь к столу.       Виттория поймала его укоризненный взгляд и вздохнула:       — Дорогая, бывает, я сначала говорю, потом думаю. На самом деле, стаканов у нас в достатке. Просто Седеф сегодня так рассеянна, что мне захотелось ее немного sgridare.       — Sgridare?       — Поругать, — пояснил Ринальдо. — Сделать замечание.       Годже слабо улыбнулась:       — Она беспокоится из-за Гюльмисаль.       — Ах, по-моему, даже слишком, — насмешливо согласилась Виттория.       — Впрочем, — продолжила она, забыв о стакане. — Думаю, и из Ринальдо выйдет беспокойный отец. Наверняка он будет так же дергаться, отпуская дочь на Паскетту.       Годже облегченно рассмеялась.       Ринальдо поморщился — сестра прошла по грани его суеверий. Она не затронула ребенка напрямую, но упомянув его отцовство, тем не менее, вызвала тревогу.       — Давайте спокойно поужинаем, а на будущей неделе я съезжу в город и привезу тебе дюжину стаканов и медный таз.       Карие глаза Виттории радостно сверкнули, она расхохоталась:       — Не шутишь? Новый медный таз для сыра?! Ох, теперь мне не грех и похвалить Седеф за разбитый стакан.       ***       Перед тем, как затушить лампу и задернуть фалды балдахина, он поцеловал ее пальцы, задержавшись на безымянном. Там, где Годже носила обручальное кольцо. Ринальдо обратил внимание на единственное украшение и вспыхнул. Он вспомнил, какой она была в Бебеке. Тогда на руках и в волосах ее блистали драгоценности.       Перед глазами всплыл образ протянутой ладони с золотой серьгой за разбитую посуду. Ринальдо вспомнил свою шутку о медном тазе для Виттории.       А ведь со дня свадьбы он не подарил Годже ни одного украшения.       «Осел» — обругал он себя. Кем она могла считать его? Скрягой, неотесанным конюхом?       Но ему не было жаль денег — потребуй Годже всё, чем он владел, Ринальдо бы отдал. И он нашел объяснение.        Сначала ему помешал рождественский пост — тогда было грешно заботиться о мирском, а позже узнав о беременности, он и вовсе затих, боясь сглазить счастье.       Но теперь-то поводов для чрезмерной скромности не было. Годже чувствовала себя хорошо, Великий пост только что окончился.       Ринальдо загорелся мыслью выбрать ей подарок.       — Дорогая, чего бы тебе хотелось? — спросил он, вглядываясь в прекрасное лицо.       — Хотелось мне?       — Да, amata, — он поцеловал мягкую ладонь.       В уголках губ заиграла улыбка:       — Хочу, чтобы завтра было тепло, чтоб Седеф не ругалась с Гюльмисаль, чтобы паста моя становилась вкуснее, — лицо ее стало серьезным, и Годже прошептала. — Чтобы Господь был милостив к детям, и чтобы твоя любовь никогда не угасла.       — Последнее у тебя уже есть, — страсть опалила его нутро, и Ринальдо потянулся к ней, забыв и о лампе, и о балдахине.              ***       Гюльмисаль       Тень виноградника скрывала ее. Гюльмисаль чертила на земле буквы, показанные синьором Джованни.       — C-A-P-U-T, — она провела от слова черточку вправо и написала напротив. — T-E-S-T-A.       Палочка обломилась. Кто-то хмыкнул рядом, Гюльмисаль вскрикнула от неожиданности.       — Ciao, bella.       Роберто стоял у виноградника, широко улыбаясь.       Она отвернулась, стыдясь своего испуга.       Зато Булут, виляя хвостом, побежала к нему. Гюльмисаль не видела, но судя по звукам, молодой синьор немного поиграл с Булут и ушел. Щенок вернулся к Гюльмисаль и, ластясь, подлез ей под руку.       Она обиженно фыркнула, но, в конце концов, погладила «предательницу».       С Паскетты прошло несколько дней.       Гюльмисаль вздохнула — ей казалось, что канула вечность. С Седеф они разругались и до сих пор не разговаривали.              *** (Воспоминание о дне после Паскетты)       Гюльмисаль проснулась, ощущая ломоту во всем теле. Она с громким стоном перевернулась. Седеф закопошилась на соседней кровати.       — Что с тобой?       — Ох, мои спина и ноги…       Послышалось шарканье — Седеф надела османские домашние туфли, подошла к кровати и откинула одеяло.       — Что ты делаешь? — возмутилась Гюльмисаль, порываясь сесть, но боль заставила ее опуститься на перину.       — Покажи.       Но кроме мозолей на пальцах и пятках не было найдено ничего опасного.       — Сильно болит? — Седеф надавила на икру, Гюльмисаль охнула.       Зазвенел колокольчик. Годже-ханум проснулась и вызывала их.       Седеф быстро сменила ночное белье на платье, но перед тем, как выйти, укоризненно бросила:       — Пусть станет тебе уроком. Всевышний всегда наказывает за неподобающее.       ***       Булут захныкала, царапая дно корзины. Гюльмисаль вспомнила о щенке. Булут нужно было сводить во двор по нужде и накормить. Кое-как встав с кровати, она переоделась, повязав платок на вчерашнюю косу. Первые шаги дались тяжко, охая, она склонилась к корзине.       Темные бусинки щенка задорно поблескивали, Булут радостно тявкнула, заставив Гюльмисаль на краткое мгновенье отвлечься от мучений.       Как бы то ни было, прогулка оказалась полезной — боль изменилась: стала тупее. И, когда госпожа Годже попросила сопроводить ее к княгине Марианне, она справилась.       За обедом она несколько раз ловила на себе взгляд Седеф. Осекшись, она заметила, что та также подозрительно поглядывает на синьора Роберто. Неприятное чувство кольнуло ее. Отчего Седеф так ужасна? Думает про нее гадости. А ведь она собиралась рассказать ей о Паскетте, чудесных танцах и городе, совсем не похожем на Бебек. Хотела поделиться словами, написанными так чудно! А если бы Седеф спросила, откуда ей известны те слова?        Гюльмисаль почувствовала, что щеки ее теплеют, она опустила взор и с досады прикусила губу.       Есть расхотелось. Она через силу проглотила суп, не съев даже кусочка вкуснейшего пирога.        ***       — Хорошо погуляли? — спросила донна Виттория за обедом.       Синьор Роберто кивнул.       — Прекрасно: солнце светило, музыканты играли, но лучше всего были твои пироги.       — Прекрати, — отмахнулась довольная донна. — А кто еще был с вами?       — Да, никого особенного, — с заминкой сказал он. — Анна пригласила с собой двух подруг.       — Ну да, действительно, никого особенного, — протянула мать. — Поди ту рыжеволосую?       Молодой синьор поперхнулся, но ответил быстро.       — От вас ничего не скроется, донна Виттория.       Запив обед тизана, он встал со стола, извиняясь:       — Дядя, я побегу, Никола с Маттео просили помочь им с выездкой.       Хлопнула дверь и Виттория покачала головой:       — Как же, никого особенного! — передразнила она сына.       — Переживаешь? — спросил дон Ринальдо.       Донна Виттория передернула плечами:       — Только за дом. Двух рыжих матрон он не выдержит.       Смех сотряс дона Ринальдо.       — Что ж, намекну Роберто начать строительство.       ***              Роберто       — Мам, — постучался он в дверь.       — Роберто? — она удивилась. — Войди.       Он заглянул в комнату матери.       — Не знаешь, где мои старые вещи?       — Посмотри в чулане, — она протянула ему связку ключей.       Того, что он искал в чулане не оказалось. Роберто залез на чердак. Тот был почти пуст. Он прошел в угол, где стояли старые корзины, какие-то горшки и небольшой покрытый пылью серо-голубой сундук — baulotto с железной ручкой сверху. Краска местами облезла, на ручке виднелись царапины. Роберто помнил его. Они привезли его из Ливорно.       Он поднял крышку. Пара старых одеял, поношенные детские одежды, которые было совестно отдать родственникам, несколько игрушек.       Роберто повертел в руках кораблик из коры, волчок из деревянной катушки, несколько больших перламутровых раковин. Когда-то он играл с ними…       Он закрыл baulotto.       Спустившись, Роберто попытался поискать в сундуке — cassone в потайном закутке за лестницей. Он отпер тяжелый замок и усмехнулся. Старания его увенчались успехом.       ***       Ринальдо остановился перед дверью ювелирной лавки на Виа Филлунго. Место на центральной улице и большая вывеска с позолоченной эмблемой весов подсказывала, что ювелир этот хорошо знал свое дело.       В лавке сильно пахло гарью, воском и еще чем-то едким. Немолодой сухощавый мастер золотых дел вынул из глаза стекло, вышел из-за высокого прилавка и с поклоном поздоровался.       Ринальдо прочистил горло:       — Я хотел бы присмотреть подарок жене.       Orafo с пониманием склонил голову на бок, почти сравняв подбородок с приподнятым правым плечом.       — Кольца, камеи, серьги, — он указал на застекленные шкафы. — Быть может, парюры?        Последнее он произнес, понизив голос — впрочем, надежды в его голосе было немного.       ***       Ринальдо стоял, склонившись — под стеклом блестели великолепные серьги.       В красных камнях переливалось пламя свечей.       — Прекрасная пара, — прошептал ювелир. — Индийские рубины — голубиная кровь.       — Серьги стоят четыреста двадцать лир, — он помолчал, прежде чем добавить. — Синьор желает посмотреть ближе?       Ринальдо кивнул. Мастер достал ключ и открыл замок.       — Какого цвета волосы синьоры?       Не совсем понимая, Монтанари все же ответил:       — Светло-каштановые.       Ювелир кивнул:       — Мы подберем ленты в цвет.       — Ленты?       — О, синьор, тонкие ленты незаметно крепятся к серьге и подвязываются к волосам, чтобы ушко донны меньше страдало. Жирандоли довольно увесисты.       Мастер подцепил ногтем одну серёжку, аккуратно достал и положил на ладонь Ринальдо.       Прекрасная и изящная, она определенно имела вес. Он представил их тяжесть при ношении.       — А нет ли других — полегче?       Несколько обескураженный орафо развел руками:       — Все жирандоли весят примерно так же. Есть более простые изделия с одним камнем, — он с сомнением пробормотал. — Если синьор может подождать месяц, мы могли бы заменить камни на жемчужины …       Дверь в лавку открылась. Вошла элегантная пара. Мастер вернул серьгу в шкаф и запер.       — Простите, синьор, я вернусь к вам через минуту. Мне нужно отдать заказ.       Ринальдо остался ждать. Цена подарка была немалой — на четыреста лир крестьянин мог купить надел и с полдюжины дойных коров. Он для верности ощупал в нагрудном кармане кошель с цехинами, выданных в банке.       — Теперь размер должен подойти идеально, — произнес ювелир передавая синьоре футляр.       — Прелесть, прелесть, — послышался приглушенный шепот дамы. — Как живые!       Любопытство взяло свое — Ринальдо повернулся.       Женщина восхищенно глядела на широкий браслет, супруг ее хранил невозмутимый вид.       Мастер золотых дел кивал:       — Lavoro romano, невероятная тонкость. Mosaico in piccolo! — отвлекшись, он спросил. — Виконт предпочитает вексель?       Господин кивнул и прошел к прилавку, ювелир оставил покупательницу, достал из бюро лист бумаги и чернильницу с пером.       Ринальдо подошел чуть ближе, дама была не против. Она любовалась украшением, вытягивая руку и вращая кистью.       Наконец, супруги вышли.       — Я хотел бы посмотреть на то украшение.       Мастер орафо понимающе кивнул:       — У синьора изысканный вкус. Это настоящее искусство.       И Ринальдо был вынужден признать: виконтесса не зря расточала похвалы. Неискушенность не помешала ему поразиться красоте: сияющие поверхности мозаики являли собой изумительно четкие и яркие изображения цветов, пасторалей, животных и птиц в обрамлении золотых узоров. Мастер с понимающей улыбкой взирал на Ринальдо.       — Полагаю, вы передумали насчет жирандолей, — полуспросил он.       — Мне нравится эта брошь, — Монтанари указал на овальную брошь с райской птицей. — Сколько она стоит?       — Эта? — мастер достал брошь. — Очаровательная брошь-плакетка. Сто лир.       Ринальдо аккуратно взял ее. Ему уже виделось, как Годже приколет ею шаль, или горжетку. Эта красота была достойна его жены.       Он достал кожаный кошель и отсчитал пять цехинов.       Мастер позвонил в сонетку, вышла женщина в чистом переднике. Она провела Ринальдо к креслу у столика, и позже принесла ему кофе.       Сам же золотых дел мастер тщательно осмотрел его цехины, взвесил и унес во внутреннюю комнату. Вернувшись, он достал кожаный футляр шагреневой кожи с золотым узором, аккуратно уложил брошь, закрыл и, обернув мягкой бумагой, повязал шелковой лентой.       — Великолепный выбор, синьор, — довольный сделкой ювелир капнул расплавленым сургучом, своей печатью прижимая края ленты к обёртке.       Протягивая Ринальдо футляр, он добавил:       — Ваша супруга будет счастлива. Женщины невероятно чувствительны к красоте.       Улыбка еще играла на губах Ринальдо, когда слова orafo дошли до сознания…       ***       Еще один день подходил к концу. Она вывела Булут погулять перед сном. Донна Виттория сказала, что скоро собаку нужно поселить на улице, как только она перерастет свою корзину. Гюльмисаль стало грустно. Булут сегодня благополучно перелезла через бортик, хорошо еще, что этого не видела Седеф.       Гюльмисаль присела на крыльцо, ветерок обдувал лицо. Волосы щекотно скользнули по щеке, она спрятала под платок выбившуюся прядку.       Скрипнула дверь, она обернулась.       — Ciao, bella ragazza.       Вид у молодого господина был веселый.       — Я сяду?       Она не ответила, но он сел на ступеньку с другой стороны перил. Синьор сидел странно — Гюльмисаль вгляделась. Он прятал что-то за спиной, и ей стало интересно.       Он молчал. Она — тоже.       Прошла минута. Он встал.       — Знаешь, я нашел тут кое-что. Пусть побудет у тебя.       На колени Гюльмисаль с шорохом легли серые бумажные листы.       ***              Примечание Baulloto, cassone — разновидности итальянских сундуков. Orafo — мастер по золоту, ювелир. Lavoro romano, mosaico romano — римская мозаика, модный в начале XIX века вид ювелирных украшений, поразительно трудоемкий в изготовлении и очень красивый.