Пролог

Один не разберет, чем пахнут розы,

Другой из горьких трав добудет мёд.

Кому-то мелочь дашь, навек запомнит,

Кому-то жизнь отдашь, а он и не поймет.

Омар Хайям

В старой комнатке с резными деревянными задворками на окне всё также пахло едва уловимой ванилью вперемешку с жасмином. Жади много раз сидела у этого окна в этой комнате в доме дяди Али, размышляя о своей судьбе и о том, как же она не согласна с этой судьбой. Света было всё также немного, удивительное дело — спустя двадцать лет ничего не изменилось: всё тот же запах цветов и книг, потрескивание масляной лампы и едва различимый шум снаружи. Жади прошла по комнате, на мгновение остановившись у зеркала на столе. Нет, всё же она точно изменилась: она больше не та девочка, за которую решают её судьбу, уже через пару часов она будет в аэропорту и наконец будет свободна от душного пекла марокканской земли. Она окажется в Рио. На свободе. — Да, всё будет именно так, как я хотела. Я — молодец, я… Горло сдавило ощущение безграничного счастья и волнения, ей казалось, что она превратилась в дух ветра и тело стало таким лёгким, что она парит в воздухе. Никакие тягости прожитой прошлой жизни не могли её задеть, сердце снова билось в бешеном ритме, а руки слегка подрагивали. Сзади послышался скрип пола и Жади обернулась, видя в дверях Зурайде. Женщина тепло улыбнулась, это выражение лица Жади давно выучила: уголки губ приподняты, густые брови немного нахмурены и озорной не по годам блеск в глазах. Словно мать, которая смиряется с решением ребенка. — Жади, ты уже собираешься? Девушка поджала губы и быстро подбежала к Зурайде, схватив её за руки, покружившись в танце, словно помолодев. Жади с искрящимися глазами счастья посмотрела на свою верную подругу. — Ты только представь, Зурайде! Ещё пара часов и я наконец увижу Лукаса, мы снова будем вместе! Машаллах, как я благодарна за это спасение! Зурайде тепло улыбнулась, в уголках глаз залегли морщинки счастья, но блеск глаз выдавал обеспокоенность. Она прожила немало трудных лет, которые имели щедрость показать женщине, как легко и просто ломаются самые крепкие мечты и стремления. — Пусть всё так и случится, Жади. — Она произнесла чуть тише, — Иншаллах, твоё счастье будет вечно. Только…будь осторожно с тем, что ты называешь спасением. Жади замерла на одно хрупкое мгновение, но тут же отмахнулась и от повисшего в воздухе едва уловимого беспокойства и от собственных мыслей. Нет смысла думать о том, как бросить место, в котором ты провела больше половины своей жизни. — Конечно, ведь всё именно так, как я хочу. Зурайде кивнула, но ничего не ответила. Молчание между ними повисло плотной вуалью, как вечерний воздух в Фесе: душный, вязкий, предчувствующий что-то грядущее. Жади запихивала в чемодан последние вещи — шарфы, тонкие шелковые платья, бутылочку духов, оставленную Латифой, и связку писем, перевязанных алой лентой. Та самая, что пахла мускусом и печалью. — Я ведь больше не вернусь, да? — бросила она вдруг, резко, словно срывая пластырь. — Лукас? Мы столько пережили ради этого счастья… — Это ты должна понять, Жади, — Зурайде подошла ближе, опускаясь на край кровати. — Мы можем уехать хоть в Бразилию, хоть в Индию… но мы всегда берём с собой себя. Жади улыбнулась, немного горько, немного дерзко. — Я не боюсь больше ничего, Зурайде. — Не дожидаясь ответа, Жади развернулась к чемодану, проведя пальцами по замшелым ручкам, — Я буду счастливее всех. С этими словами она защелкнула чемодан, словно закрывала крышку старой главы своей жизни.

* * *

Кабинет дяди Али был всё таким же: высокий потолок, деревянные балки, на полках — Коран, старые труды по богословию и пожелтевшие свитки, которые никто не открывал уже лет десять. Пахло маслом и дымом от свеч. Жади стояла у порога, не решаясь войти сразу. Этот кабинет всегда был для неё чем-то большим, чем просто комната. Это было сердце дома. Сердце, которое билось строго, глухо и неумолимо. И каждый раз, переступая этот порог, она чувствовала себя той самой девочкой, которую когда-то вызвали «на разговор», чтобы научить, как быть правильной женщиной. Но сегодня — нет. Сегодня она вошла сама. Дядя Али сидел у окна, спина прямая, взгляд устремлён в сад. Его руки покоились на коленях, пальцы перебирали чётки, как будто в такт её приближению. Он не обернулся, но заговорил сразу, будто чувствовал её присутствие ещё у самого порога. — Вот ты и уезжаешь, Жади. — Да, дядя. — Её голос был удивительно спокойным. Долгая тишина. Щелчки чёток. Запах сандала и книги. Часы на стене тикали, будто отмеряя остатки их времени вместе. — Ты знаешь, — продолжил он, — я часто спрашивал себя: где я ошибся? Почему ты не стала такой, какой я хотел тебя видеть? Жади сделала шаг вперёд, сжав руки в замок. — Дядя, вы же знаете… Али, наконец, повернул голову. Его глаза были усталые, но чистые. Без злобы. Лишь след тяжести, накопленной годами. — Дорогая моя племянница, нельзя знать всего… Но всё же мне стоило дать тебе учиться в университете. Иншаллах, теперь ты будешь счастлива своим выбором, так ведь? Жади сжала губы. В её глазах блеснули слёзы. — Да, я буду, правда буду. Теперь я смогу! Он встал. Медленно. Подошёл к ней. И слабо похлопал по её плечу рукой. — Я не одобряю твой выбор, Жади. Но я молюсь, чтобы Аллах хранил тебя в нём. Она не выдержала. Бросилась к нему, обняв, как в детстве. Губы дрожали, грудь сжалась, но в этом объятии было всё: прощение, благодарность, боль. — Я дал тебе разрешение, — медленно произнес Али, — но разрешение — это не благословение, Жади. — Простите меня, дядя, если я когда-то вас обидела. Я… — Ты уже всё сказала, дитя моё, но… — Али погладил племянницу по голове, с отеческой заботой глядя на неё. — Ты можешь уехать, можешь носить западную одежду и перенимать их традиции, можешь говорить только на португальском, можешь даже забыть, как молиться, но…я бы хотел, чтобы ты всегда помнила, что у тебя есть дом, где тебя всегда ждут. И где тебя до сих пор любят. Жади подняла голову. В глазах блестели слезы, а губы сжались в смущенной улыбке. — Спасибо за все, дядя. Али кивнул племяннице. И его улыбка показалась Жади самой теплой за все годы, потому что в ней промелькнуло нечто совершенно новое — принятие.

* * *

Когда Жади вышла из кабинета, дом будто сжал стены. Она прошла по коридору, взгляд скользил по вещам, которые стали частью её истории: старый ковер с потертыми нитками, кувшин у двери, скрипучая ступенька, которую она в детстве всегда перепрыгивала, будто это игра. Она спустилась по лестнице и остановилась. Обернулась. Дом смотрел на неё в ответ. Не с упрёком. Не с осуждением. С тем особенным, щемящим взглядом родного дома, который знает, что его больше не выберут. Жади коснулась стены, как прощаясь с живым. Потом закрыла за собой дверь. И ушла.