Первая глава

Мы ждем весну, и снова ждем рассвет,

Надеемся, что счастье даст ответ.

Но каждый миг уходит без возврата —

А за мечтой всё гонится поэт.

Омар Хайям

Фес тянулся за окном, как ползущий мираж из глины, пыли и жаркого, обжигающего света. Город, когда-то никогда не казавшийся волшебным, теперь выглядел ещё более усталым и злым, как старик, который забыл, зачем живёт. Кривые улочки, вылепленные столетиями под страхом Аллаха, словно специально задумывались так, чтобы запутать, сломать волю, сбить с пути. Дома лепились друг к другу, как тесные и молчаливые грешники. Окна — с решётками, как будто даже взгляды женщин должны быть в заточении. Небо висело низко, глухо, будто сгорбилось под тяжестью времени. Солнце стояло в зените и его испепеляющие лучи прожигали кожу даже сквозь платок. Цвет города — выцветший охра, пепел, глина и песок. Ни одного яркого мазка. Всё словно приглушено, подавлено. Даже деревья выглядели чужими: жесткие, высохшие, как люди, живущие здесь.На базарах — шум, запахи, всё перемешано: горячее мясо, старые ковры, потом сдобренные специи. Воздух — как плотно закрытая комната без окон. Да, именно от такой жизни она и уезжает. Сбегает прочь от песчаной темницы под палящим злым солнцем. Пыль поднималась от каждого колеса, от каждого шага прохожего — и оседала на душе. Этот город был жадным, он никогда не отпускал просто так. Жади может поклясться, что ей точно не показалось, что когда она шла от дома Али до машины таксиста, то её ноги словно утопали в зыбучих песках, которые липкими щупальцами просачивались в туфли и пытались удержать её на месте. Белая Пежо стояла у дороги, словно забытая страница давно прочитанной главы. Машина была старая, но всё ещё гордо державшаяся на своих колёсах — с чуть облупленной краской на капоте, вмятиной на заднем бампере и хромированной решёткой радиатора, которая когда-то блистала в лучах марракешского солнца, а теперь лишь тускло поблёскивала, как сдержанный взгляд старика, повидавшего слишком многое. Дверца скрипнула, когда Жади села внутрь. Салон был тесным. Пахло машинным маслом, раскалённым железом и чабрецом — будто весь марокканский ландшафт всосался в сиденья. Потёртые сиденья, пластиковая бахрома на зеркале, радио хрипело арабскую классику вперемешку с шорохами. На панели висел зелёный освежитель в форме ладони Фатимы, а рядом — выцветшая фотография детей, зажатая в уголке зеркала. Такси урчало, будто уставший зверь, и катилось по улицам, плавно вывозя Жади из города. Жади откинулась на спинку сиденья, руки сложены на коленях, губы едва заметно дрожат от внутреннего возбуждения. Она чувствовала, как дрожь предвкушения разливается по телу. Это не страх. Это вкус чуда на языке, как сахарная пудра, которая тает, не успев коснуться губ. «Он ждёт меня. Лукаc. Мой Лукас…» Жади прикрыла глаза. Перед ней мгновенно всплыло его лицо: чёткие скулы, тёплый взгляд, чуть небрежная прядь волос, которая всё время падала ему на лоб. Она вспомнила, как он гладил её волосы в пустыне, как шептал на ухо обещания, в которые она, как безумная, верила. И верит. — Осталось всего ничего, — прошептала она себе, — и всё начнётся заново. Водитель — мужчина лет пятидесяти с лицом, потрескавшимся от солнца. Сначала он молчал. Потом, как часто бывает, не выдержал: — Одна едете? — Да, — ответила Жади, не отрывая взгляда от окна, в котором мелькал пейзаж Феса. Он усмехнулся, кивнув, будто понял всё сразу. — Летите в Европу? Или, может, в Америку? — В Бразилию. Таксист свистнул, качнув головой. — Эээх, повезло. Уезжаете навсегда? Жади повернула голову. В её глазах не было ни кокетства, ни дружелюбия. Только спокойствие. Такое, которое бывает у тех, кто прошёл сквозь огонь и теперь идёт, оставляя пепел за собой. — А вы верите, что можно уехать от всего? Он усмехнулся, поигрывая чётками на руле. Фотография на панели тихо зашуршала. — Нет. Женщины всегда возвращаются. Здесь — их корни. Жади повернулась обратно к окну. Ей показалось, что горло сдавил невидимый ком. А потом, спокойно и отчётливо, выдала: — Корни? Бывают и сорняки. Некоторые душат, если не вырвать с мясом. Таксист покосился в зеркало. Не то чтобы испугался — но стало тише. — Ну… — неуверенно начал он. — Всё равно, Марокко — оно внутри. Оно не отпускает. Мы же люди, в конце концов, мадам. Всегда хотим вернуться в прошлое. Жади усмехнулась. Почти по-доброму. Почти. — Это вы сейчас про неотвратимость судьбы, да? Таксист смолк окончательно. Машина ехала в полной тишине. Лишь гудки, пыль, жара. Жади больше не говорила. Она смотрела в окно, и в её глазах отражалось движение: дома, пальмы, арки, улицы. Вся её прежняя жизнь уходила назад, сантиметр за сантиметром, как плёнка, которую прокручивают в обратную сторону. Впереди показалась арка аэропорта. Такси замедлило ход. Белая Пежо затащилась на парковку, хрипя, словно сделала последнее усилие. Солнце отражалось в лобовом стекле, слепяще, без пощады. Таксист оглянулся и с интересом спросил: — И что вы будете делать там, в Бразилии? Жади улыбнулась — мягко, но с острым блеском в глазах. — Жить. Как будто никто мне больше не указ. Дверца скрипнула, и Жади вышла, на мгновение зажмурившись. Воздух был горячим и пыльным. Здание аэропорта возвышалось перед ней — белое, чистое, будто другой мир: холодный и равнодушный. Жади выпрямила спину, поправила платок на плечах и взяла чемодан. Колёсики негромко застучали по кафельной плитке пола, когда она вошла в зал ожидания. Жади почувствовала себя главной героиней фильма, в котором весь сценарий наконец подчиняется её воле. Она не будет больше просыпаться в доме, где за неё всё решено. Она не будет больше ходить по кругу традиций, слов, взглядов, которые как верёвки сжимают горло. Теперь её жизнь будет идеальной, именно такой, о какой она грезила. Огромные электронные табло гудели названиями городов: Париж, Лиссабон, Каир, Стамбул. Но она видела только одно слово:

Рио-де-Жанейро.

* * *

Очередь на регистрацию двигалась медленно. Вокруг — суматоха: детский плач, аромат кофе, громкие объявления на арабском и французском. Люди торопливо заполняли анкеты, ругались из-за багажа, спешили. Жади стояла спокойно, словно между ней и хаосом мира стояла прозрачная стена. Когда дошла очередь, она подошла к стойке. Молодой сотрудник — парень с аккуратной бородкой и строгим взглядом — окинул её цепким глазами. — Паспорт, пожалуйста. Она отдала документ, свой билет в новую жизнь. Он взял, пробежался по страницам. — Вы летите одна? — спросил он безэмоционально, уже набирая что-то на клавиатуре. — Да. — Где разрешение? Жади глубоко вдохнула. Этот момент она ожидала. Не испугалась — нет. Но тело всё равно среагировало: плечи напряглись, дыхание стало тише, пальцы рук на мгновение укололо тревогой. — У меня есть документ. — Она достала тонкую папку. — Подписан. Он — мой вали, ближайший родственник по отцу. Сотрудник взял бумагу, проверил печати, даты, подписи. Было видно: он ищет повод — формальный, мелочный, бюрократический. Но не находит. Он кивнул. Неохотно. — Всё в порядке. Жади чуть выдохнула — незаметно, коротко. Как будто кто-то распахнул окно в душной комнате. — Рейс в Рио-де-Жанейро. Один чемодан, ручная кладь? — Да. Он напечатал посадочный, вложил в паспорт, передал с усталым лицом. — Хорошего полёта, мадемуазель. — Спасибо. Губы дрогнули, словно на миг захотели сказать больше. Но она удержалась. Зал ожидания перед вылетом был холодным, в нём пахло кондиционером, кофе и чем-то резиновым — запах аэропортов, универсальный, безличный. Она села у окна. Впереди стоял самолёт — большой, белый, с красными полосами на фюзеляже. Работники аэропорта грузили багаж, проверяли шасси. Небо над полосой было бледно-голубым, безоблачным. Впервые на её памяти небо было таким ярким и лазурным. «Я действительно уезжаю» Она представила: утро в Рио, шум волн, солнце, которое не жжёт, а ласкает. Лукаса, целующего её в шею, когда она заваривает кофе. Лёгкое платье, босые ноги, любимая музыка в комнате. И её собственный смех. Настоящий. «Я заслужила это. Я боролась за это. И никто больше не отнимет мою любовь.» Из динамика раздался объявление:

«Внимание, пассажиры рейса 478 на Рио-де-Жанейро, посадка начинается. Пройдите к выходу номер восемь.»

Жади вскочила, но тут же тихо рассмеялась. Аллах, она почти забыла о том, что она никуда не должна бежать. Теперь лишь гордо идти к своей счастливой жизни. Плечи расправлены. Голова высоко. Она шла и с каждым шагом она приближалась к себе настоящей. На борту самолёта она сидела у окна. Свет ложился на её лицо, и на мгновение она показалась себе кем-то другим — женщиной, которая знает, чего хочет. Которая ушла из клетки. И сама сделала ключ. Самолёт начал движение. Жади смотрела в иллюминатор. Знакомая земля отдалялась. И сердце её было лёгким, как перо. Ведь теперь она летела домой.

* * *

Самолёт начал снижение, и сердце Жади затаилось, словно птица, впервые расправляющая крылья. Жади крепко вцепилась в подлокотники, не потому что боялась — наоборот, потому что в этот момент всё было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Внизу раскинулся Рио — огни, как звёзды, далекие и близкие одновременно. Город растекался под крылом самолёта, как разлитая акварель: бухты, холмы, свет, линии улиц, сплетённые в узор судьбы. В это мгновение Жади не дышала — будто сама была частью неба, скользящей в новый мир. Когда шасси коснулись земли, её ладони сжались в подлокотниках. Всё. Она долетела до мечты. Проход к выходу тянулся бесконечно. Сквозь гул людей, объявления, поворотные ленты, багажные тележки. Жади шла будто сквозь сон: прохладный воздух кондиционеров, вспышки рекламы, назойливый шум шагов — всё теряло значение. Процедура контроля, паспорта, багаж — всё прошло как в тумане. Жади почти не слышала голосов, объявлений, шагов. Вся она была — в предвкушении. В ожидании. Выйдя в зал прилёта, она замерла. Люди встречались, обнимались, кто-то кричал, кто-то плакал. А его — не было. Жади почувствовала, как все самые плохие её мысли поглотили её трепещущее сердце. Она отошла в сторону, рядом с колонной, держась за ремень сумки, будто за спасательный круг. Время тянулось мучительно. Пять минут. Десять. Пятнадцать. На двадцатой — она уже начала себе шептать, как молитву. «Может, пробка. Может, не услышал объявление. О, Аллах, проведи…» И вот он показался. Лукас быстро бежал от колонны, в белой рубашке с закатанными рукавами. Да, он всё-таки здесь. Ветер чуть трепал волосы на его лбу, и когда он увидел её — его лицо осветилось, как будто он увидел само солнце. Он бежал, почти спотыкаясь о скользкий пол, с огромным, нелепо красивым букетом гортензий — бледно-голубых, розовых, лиловых. Он запыхался, волосы растрепались, глаза бегали по всему залу. Жади отпустила чемодан и он со стуком упал на пол. Она подняла руку и помахала рукой любимому. И в эту секунду всё замерло. Аэропорт исчез. Люди исчезли. Остались только они. Жади не двигалась, боясь испортить этот кадр, это мгновение из фильма, который она так долго писала в голове. Когда он обнял её — всё внутри сорвалось. Слёзы. Смех. Дрожь. Её руки обвились вокруг его шеи, словно они никогда не расставались. — Жади... — прошептал он, — meu amor... Я не верю, что ты здесь. Ты словно сон. Она сжала его крепче, уткнувшись лицом в его шею, в знакомый запах тела, кофе и солнца. — Лукас… — прошептала она. — Я приехала. Это всё на самом деле. И никто нас больше не разлучит. Никогда, слышишь? Лукас потупил взгляд, взяв руку Жади в свою, мягко поглаживая большим пальцем запястье. — Прости, я опоздал, — выдохнул он, обнимая её так, будто мир рушился, — пробка, клянусь, пробка была… — Заткнись, Лукас, — прошептала она, не отрываясь от его груди, — ты пришёл. Вот и всё. Их губы встретились — мягко, нежно, как впервые. Без спешки. Как обещание. Это был поцелуй тех, кто вернулся друг к другу сквозь года, запреты, свадьбы, страх и расстояние. Это был не поцелуй — это было «долго и счастливо». Гортензии обнимали её руки, пахли едва ощутимо — как будто цветы знали, что они — подарок за терпение. Редкие нарциссы в букете сияли словно тысячи солнц. Жади отстранилась, посмотрела на него — и залилась смехом. Чистым, искренним, детским. — Ты знаешь, ты выглядишь ужасно, — сказала она, — как будто ночевал на стройке. — Я и был на стройке. Днём. Потом переоделся. Вроде. — И купил цветы? Он кивнул, смущённо. — Да, мне нравятся гортензии. Такие невероятные цветы, не правда ли? Жади молча улыбнулась, её глаза наполнились слезами, но это были слёзы счастья. — Повтори… — Что? — Что я… какая? Лукас обнял её за талию, притянул ближе, наклонился к самому уху: — Невероятная. И моя. Жади, ты женщина моей мечты. Жади прикрыла глаза. И мир снова стал как в сказке: с цветами, любовью, воздухом, в котором растворялись все прежние страхи. Она стояла в центре своей мечты, держа в руках цветы и мужчину, которого слишком любит. Никаких «потом», никаких «если». Только сейчас. Только они. Только любовь. И всё остальное — будет позже.