Пролог: «Я буду любить тебя до конца...»

***

      

Ты слышишь сердце бьётся еле-еле, тише-тише.

Ты видишь как душа из тела рвется выше-выше.

Ты первый, кто меня столкнул с моих небес на скалы.

Видишь, что со мною стало: выжила, но пуста.

      

Да я сумасшедшая, но я тебя простила.

      

Я буду любить тебя. Я буду любить тебя до конца.              

***

      

      Серый февральский день медленно оседал на землю лёгкой снежной пылью. Ольга вела машину, минуя узкие загородные дороги, петляя меж заснеженных сосен. Трасса была пуста, что было обыденным для этого времени года. Даже небо, затянутое тусклыми облаками, казалось, боялось нарушать мрачную атмосферу. Ни солнца, ни ветра, только тишина: вязкая и давящая.              Она приехала по инерции, как всегда. Как два года назад. Как в прошлом феврале и прошлой жизни.              Этот день давно перестал быть праздником, отзываясь лишь тихой, глубоко личной для неё молитвой. Сегодня — третий день рождения без него. Без её Вадима.              

***

                    Машина остановилась у дома — двухэтажного, деревянного, с выцветшим от времени фасадом. Когда-то они выбирали его вместе. Тогда, когда жизнь казалась обоим простой и счастливой: сопровождая бесконечные разговоры до рассвета, сидя в его объятиях перед камином. Наслаждаясь соснами и елями в саду, находясь лишь вдвоём среди густоты любимого леса. Вместе оформляя книжные стеллажи в её личной библиотеке, о которой мечтала.              Тогда всё, как им казалось — было впереди.              

***

                    Теперь здесь царила и властвовала тоска.              Ольга вышла из машины. Воздух обжигал лёгкие своей чистотой, пробирая до боли в груди.              В памяти и в сердце.              Москвина на мгновение задержала дыхание, будто надеясь уловить в этой пустоте что-то живое. Что-то, что осталось в заснеженном саду от него.              Щёлкнул замок, скрипнула дверь — женщина вошла в дом.              До боли знакомый запах витал, оставаясь тем же: старые книги, сухие поленья, немного пыли и ещё что-то — еле уловимое, родное и заставляющее смахнуть накатившие слёзы. Этот дом словно застыл во времени.              Здесь ничего не менялось.              Ольга молча прошла в гостиную, сняла пальто и выложила на стол уже привычные для празднования в одиночестве продукты: красное сухое вино, сыр и виноград. Так же поставила в вазу букет идеально кровавых роз: таких, которыми Вадим радовал её практически еженедельно, оправдывая баснословные траты тем, что когда-то он полюбил шипы, утопая в нежности розы.              Спустя время, женщина вернулась в гостиную и разожгла камин. Пламя затанцевало в каменной нише, мягкий свет скользнул по фотографиям, книгам, отзываясь едва заметной тенью на стенах.              В доме стало теплее, а внутри всё так же пусто.              Когда пламя разрослось, Москвина села на диван, попутно кутаясь в когда-то выбранный им плед. На коленях лежало то самое письмо. Помятое, вычитанное и выученное до каждой закорючки, тёплое от рук. Знакомое до каждой детали его почерка.              Ольга развернула сверток бумаги и машинально принялась впиваться в каждую строку пустыми, стеклянными, небесного цвета глазами.              

***

                    Моя невероятная, любимая девочка, если тебе приходится читать это письмо, значит сейчас я нахожусь вдали от тебя…Je ne pouvais pas.              Честно говоря, мне не остается ничего другого, кроме как молить о прощении и надеяться, что когда-нибудь я вновь смогу увидеть нежные очертания твоего искренне улыбающегося лица, насладиться светом твоих искрящихся от счастья глаз и услышать самый родной для меня в этом мире голос.              Право ненавидеть меня за каждую пролитую в ожидании слезинку от того, что вот-вот твой кошмар закончится, и кто-то войдет в стены, полностью пропитанные твоей любовью и ароматом, у тебя, несомненно, есть.              Милая, я бы не смог иначе. Не быть мне Казанцевым, если мои девочки нуждаются в чем-то, или им угрожает даже малейшая опасность. Не зная сколько у меня нас осталось времени, я предпочел провести его обыденно, чтобы наслаждаться и проживать каждый момент рядом с вами, не задумываясь о том, что он может последним.              Я постарался сделать все для того, чтобы в случае неизвестного рода ситуации вы с Лизаветой были полностью обеспечены всем: от материального до вопроса вашей безопасности.              Тебе стоит собрать все необходимые вещи как можно быстрее, оставив технику в старой квартире и переехать в новую. Ключи и документы тебе передаст Арсений вместе с этим письмом. Квартира оформлена на тебя, но я бы не советовал поддаваться эмоциям, а все же послушаться, как минимум потому, что ты — моя, и я бы не простил себе, если бы что-то случилось. Комплекс новый и хорошо охраняется; есть бассейн, спа и спортзал; уверен, тебе понравится. Особенно наша терраса и место для твоего будущего сада.              Для Елизаветы мне удалось выбить место в том самом университете, о котором она все время нам рассказывала. Я уже распорядился о том, что остальная часть оценок для поступления пересчитается автоматически, подготовил квартиру, но так как она у нас умница место в общежитии так же закреплено за ней. Мюнхен — невероятный город, я уверен, что лисёнок найдет себя и возьмет всё из того, что будет пройдено.       

      Прости, милая…

      

Je te connais, tu peux le faire.

      

Je suis proche.Toujours.

      

Я люблю вас, мои девочки! Ваш…

             

***

                    Ольга поднялась с дивана, с намокшим от слёз письмом в руке и почти опустевшим бокалом, направляясь туда, где он когда-то жил, думал и работал.              В кабинет.              Дверь поддалась с тем же мягким скрипом, что и в прошлом году. Здесь так же ничего не изменилось. Внутри всё оставалось на своих местах, будто время остановилось. Прошлое пробиралось глубоко под кожу, дышало, смотря ей в спину: аккуратно разложенные папки, идеально выровненные стопки с документами, потускневший экран монитора, забытая чашка, которую подарила ему сама же.              Ольга прошла внутрь и опустилась в кресло.       

***

      

Ну вот и прошли дожди... Ну вот и прошёл февраль... Мелодии о любви Играет теперь рояль. Красиво, не правда ли? Немые глаза поют... Безумно я, как Дали — Влюбился однажды в улыбку твою...

      

***

            

      Когда-то, казалось в прошлой жизни, в тихих совместных вечерах, полных тепла и рутинной тишины, Вадим сидел за столом, погружённый в работу. Лампа отбрасывала мягкий свет на его сосредоточенное лицо, а Ольга, сидела напротив, в любимом кресле-качалке, с книгой в руках и читала вслух.              Её голос был всегда спокойным, чуть приглушённым, иногда она останавливалась, чтобы переспросить, слушает ли возлюбленный, и он всегда кивал, не отрываясь от записей, но улыбаясь краем губ, одаривал свою девочку теплым, наполненным любви взглядом.              Ей этого хватало.              Женщина редко дочитывала до конца; чаще всего к середине главы книга тихо сползала ей на колени, веки смыкались, а дыхание становилось умереннее и ровнее. Тогда, любуясь её естественностью и ангельским видом, мужчина вставал: тихо, стараясь не разбудить, склонялся и поднимал её на руки, словно, та, которая сейчас мирно спала в его руках — самый ценный из всевозможных — дар.              Москвина не просыпалась, только вздыхала и мило посапывала по пути в спальню, а Вадим, неслышно ступая, укладывал возлюбленную на кровать с той бережной привычностью, что рождается лишь в долгожданной и искренней любви. Так же заботливо укрывал пледом и, поправляя выбившуюся прядь карамельных волос, целовал в лоб и гасил свет.              

***

                    Так было всегда.              На полке, как обычно лежали три одинаковых чёрных ежедневника. Женщина протянула руку, взяла верхний и привычно открыла на последних страницах.              Каждый год — одно и то же: читая его записи, Москвина искала в тех следы любви. Хоть что-то родное, что осталось от него. В надежде докопаться до правды, цепляясь за знаки, по которым можно было вернуться и начать сначала.              Записи были разными: краткие пометки, размышления, наброски невыполненных дел, технические детали, иногда — фразы, написанные на эмоциях, словно вслух и любимая пара страниц — стихотворения, посвященные ей:              

***

      

Céleste // Небесная

      

Хочу любить тебя сегодня, В твоих небесных утопая, До дрожи каждой клеткой тела И до конца земного края.

      

Хочу любить через неделю, Тебя в охапку всю сгребая. Хочу тебя и не поверю, Что лишь со мной ты есть такая.

      

Хочу влюбиться через месяц… Как отпустить — не понимаю. Одна лишь мысль о разлуке Меня в осколки разбивает.

      

Хочу влюбиться через год И каждый раз смотреть с утра. Ты словно самый милый кот Из всех, которых знаю я.

      

Хочу любить тебя всю жизнь, Весь век, столетие, всё время. Ты рядом — и мне впредь не счесть, Насколько внемлю лишь тебе я.

            

      

***

      

             Женщина перелистывала страницы и плакала: тихо, почти незаметно. Слёзы капали прямо на пожелтевшую бумагу, пропитываясь в неё, заставляя старые, давно высохшие чернила расплываться.              Неожиданно взгляд зацепился на недавно пустующих страницах, не потому что слова были особенно трогательными, а потому что записей в этой части дневника раньше не было.              Или не могло быть… Или она просто не помнила.              Ольга на мгновение задержала взгляд, пытаясь вчитаться и разобрать корявый почерк. В углу аккуратно, чужим почерком: деловым и непривычным были отмечены странные строки.              Первое, что бросилось в глаза — длинный набор еле разборчивых цифр, скорее всего — IBAN-номер, рядом с которым было четко выведено — «LMU Klinikum München — Campus Großhadern», и рядом баснословная сумма в евро, под которой коряво прописанной была новая фамилия Лизы.              Ниже, более сбивчиво, будто писали в спешке, мелькали обрывочные фразы о каком-то деле, номере знакомого адвоката и пометка «проверить страховку», оплата которой назначалась до 2027 года.              Рукой сжав край страницы, Ольга не верила своим глазам. За всё это время она не могла пропустить записи, вычитав записные книжки Вадима до каждой запятой. В груди снова бушевали волны растерянности, сменяясь вспышками отчаянного гнева.              Он всё знал. Предусмотрел. Ну почему же ничего не сказал…              Слёзы снова коснулись щёк — беззвучно. Тело почти не двигалось, сжимая всё внутри. Она прижала письмо к губам, как будто на бумаге до сих пор хранилось его дыхание. Остаток его тепла. Хотя бы крохотная частица.              Мир вокруг сжался до одного лишь шёпота, вырвавшегося из глубин разбитого вдребезги сердца:              — Ты же знал… И молчал… За что ты так с нами, любимый…              — Всё будет хорошо. Я рядом. — Отозвалось в голове его голосом.              Она знала, что сделает все, дабы докопаться до правды.              Ольга опустила голову, прижавшись лбом к прохладной деревянной столешнице. Грудь сжала тупая боль, а костлявые, худощавые руки дрожали. Рыдания вырвались неожиданно: сдавленные, немые, глухие, словно судороги. Они не приносили облегчения, не давали выхода, только напоминали о том, как долго она держалась, не позволяя себе сломаться.              Она просто устала.              Так и осталась в кресле, не погасив свет, и, сжав в руке письмо, заснула. Лицо её всё ещё было мокрым от слёз, а губы едва заметно шевелились, будто по сих пор в надежде на спасение шептали его имя.

      

      

***

      

             Где-то за стеной, в глубине дома, едва слышно скрипнул пол. Ольга не проснулась, но тело её отозвалось. Плечи дрогнули, дыхание стало глубже, напряжённее, словно организм узнал то, чего разум до конца ещё не осознал. Воздух в комнате стал другим — каким-то густым, теплым и живым.              — Моя нежная девочка… — до боли родной голос прозвучал тихо и неуверенно, отзываясь дрожью…              

***

             

Только не здесь, только не в этой комнате... Только не так, только не за руку...

      

      

***

             Ольга проснулась рано утром. В комнате стояла привычная тишина. Сквозь плотные занавески сочился рассеянный сероватый свет — не яркий, но вполне достаточный, чтобы разглядеть очертания мебели.              Голова отзывалась тупой, глухой болью, особенно в затылке. Она медленно повернула её, чувствуя, как натянуты мышцы шеи. Плечи были заботливо укрыты пледом, а простыня под ней расправлена. Медленно сев, она ощутила, как под пальцами натянулась прохладная ткань.              Ольга замерла.              Она не помнила и не понимала, как оказалась в постели. Последним, что всплывало в памяти, было кресло у его стола и пустота, что преследовала уже третий год.              Все в комнате казалось немного чужим и одновременно до боли знакомым. На прикроватной тумбочке лежал пистолет, прижавший сложенное письмо.              Вдруг внизу раздался грохот. Ольга вздрогнула. Накативший страх вспыхнул и мгновенно сжал грудь. Дыхание сбилось. Поступивший шум, доносился то ли из гостиной, то ли из кухни, что разобрать особенно спросонья было сложно, поэтому единственным решением было проверить самой.              Ноги уже коснулись прохладного паркета, после чего Москвина медленно встала и сделала первый, почти бесшумный шаг.              Шаг в неизвестность.       

***

      

      Я и ночь — больше не подруги Та вчера всем выболтала суть: Что ни дождь, ни гроза, ни вьюги До утра мне не дают уснуть Как хочу еще хотя бы раз сойти с ума И разбудить сердце...

***