Глава 9: «Âmes sœurs... / Родные души...»

      

***

      

Little ghost, you are listening,

Unlike most you don't miss a thing,

You see the truth.

I walk the halls invisibly,

I climb the walls, no one sees me,

No one but you…

      

You've always loved the strange birds,

Now I want to fly into your world,

I want to be heard.

My wounded wings still beating,

You've always loved the stranger inside —

Me, ugly pretty…

      

***

                    Холодный, бестеневой свет операционных ламп заливал стерильное пространство первой нейрохирургической оперблока. Воздух здесь казался наэлектризованным, пропитанным запахом озона, антисептиков и концентрированного адреналина.              На операционном столе, скрытый стерильными простынями так, что открытым оставался лишь подготовленный участок черепа, лежал Вадим.              — Внутричерепное давление двести сорок миллиметров водного столба и продолжает расти. Пульс нитевидный, — монотонно, но с явным напряжением доложил анестезиолог, не отрывая взгляда от мониторов. — Ствол мозга на грани заклинивания.              — Скальпель. Коагулятор, — коротко бросил доктор Шоллер-старший, протягивая руку в стерильной перчатке, а операционная сестра мгновенно вложила в неё нужный инструмент.              Томас работал с пугающей, механической точностью. Для него сейчас не существовало ни истории этого пациента, ни связей госпожи Майер, ни того факта, что за дверями сходит с ума девушка, к которой его сын явно неравнодушен. Перед ним была лишь сложнейшая биомеханическая задача — спасти жизнь человека, нуждающегося в экстренной помощи.              Алекс стоял напротив отца, ассистируя с безупречной синхронностью — они понимали друг друга без слов, обмениваясь лишь короткими взглядами поверх хирургических масок.       — Трепан, — скомандовал профессор.              Тишину операционной разорвал громкий, вибрирующий звук хирургической дрели — экстренная декомпрессионная краниотомия. Каждая секунда промедления убивала миллионы нейронов.              Как только часть черепной коробки была вскрыта, хирургам открылась страшная картина: напряжённая, пульсирующая твердая мозговая оболочка, под которой скопилась огромная, давящая гематома.              — Вскрываю оболочку, Алекс, готовь отсос. Аккуратно, давление колоссальное. — Как только Томас сделал ювелирный надрез, тёмная, густая кровь хлынула наружу.              Шоллер-младший тут же включился в работу, мгновенно убирая жидкость и освобождая сдавленные ткани мозга.              — Давление пошло вниз, — тут же отозвался анестезиолог. Тон писка кардиомонитора стал чуть ровнее. — Сатурация поднимается до девяноста. Ствол освобождается.              — Рано выдыхать. Мозг слишком долго находился в состоянии компрессии, ткани отекли. Нам нужно обеспечить постоянный отток ликвора, иначе отёк вернется через пару часов. Алекс, готовь вентрикулярный шунт.              Молодой хирург кивнул, принимая из рук сестры тончайшую силиконовую трубку с клапаном. Под пристальным, тяжелым контролем отца он начал процесс установки шунтирующей системы, которая должна была забрать на себя контроль над внутричерепным давлением Вадима, отводя лишнюю жидкость в брюшную полость.              Спустя три часа изнурительной, сложнейшей работы, Шоллер-старший наконец отступил от стола, позволяя Алексу и операционным сестрам начать процесс ушивания и установки дренажей.              Профессор стянул окровавленные перчатки и бросил их в лоток.              — Жизненно важные показатели? — хрипло спросил он.              — Стабильны, док. ВЧД в пределах нормы. Дыхание синхронизировано с аппаратом. Вы — мастер своего дела. Который раз в этом убеждаюсь и этим восхищаюсь. Мы все думали, что он — не жилец.              — Можешь считать, что это чудо, Роберт. Переводите в реанимационную палату. Пусть полежит там несколько дней перед переводом в интенсивную терапию. Подключите круглосуточный нейромониторинг, — приказал Томас, снимая маску. Он тяжело выдохнул, чувствуя, как ноют мышцы спины. — Мы сделали всё, что могли. Дальше — дело за ним.       

***

             Зона ожидания казалась Ирэн и Лизе бесконечным чистилищем. Время здесь текло вязко, нервно и томительно.              Девушка сидела, крепко сжимая руку бабушки, и неотрывно смотрела на закрытые двери оперблока. Каждый раз, когда они бесшумно разъезжались, пропуская кого-то из медперсонала, её сердце замирало.              Наконец, индикатор над дверями погас.              Створки разошлись, и в коридор вышли Томас и Алекс. На них всё ещё были синие хирургические костюмы, а на лицах отпечаталась глубокая, выматывающая усталость.              Лиза вскочила с пластикового кресла так резко, что у неё мгновенно потемнело в глазах. Ирэн поднялась следом, готовая принять любой удар судьбы, попутно подхватывая внучку и усаживая обратно.              Алекс, встретившись взглядом с Майер-младшей, едва заметно, успокаивающе кивнул.              — Доктор Шоллер? — голос Ирины Викторовны прозвучал хрипло, но требовательно.              Томас стянул с головы хирургическую шапочку, потер переносицу и посмотрел на женщин своим тяжелым, профессиональным взглядом.              — Мы успели, фрау Майер, — произнес он ровным тоном. — Операция прошла успешно. Гематома полностью эвакуирована, ствол мозга декомпрессирован. Чтобы избежать рецидива отека, мы установили шунтирующую систему. Физиологически угроза жизни на данный момент миновала.              Лиза закрыла лицо руками, издав судорожный, рваный всхлип. Слёзы, которые она так долго сдерживала, хлынули по щекам. Это были слёзы абсолютного, искреннего счастья. Ирэн же прикрыла глаза, беззвучно шепча слова благодарности.              — Но, — ожидаемое, но такое нежданное слово профессора заставило Лизу вновь поднять голову, — я хочу, чтобы вы понимали реальную картину. — Томас подошел чуть ближе, скрестив руки на груди. — Мозг Вашего отца, Элизабет, перенёс колоссальную нагрузку. Повторная компрессия, остановка дыхания, длительная гипоксия. Мы устранили причину, но не можем предсказать последствия. Сейчас он находится в глубокой медикаментозной коме. Мозгу нужен абсолютный покой для регенерации.              — Какие прогнозы, доктор Шоллер? — Ирэн смотрела на него с особой серьезностью и в то же время с мольбой в глазах. — Только честно.              — В нейрохирургии нет честных и четких прогнозов, фрау Майер. Есть только статистика и надежда, — прямо ответил Шоллер-старший. — Он сильный мужчина с огромным запасом жизненных сил. То, что он уже пережил, это подтверждает. Его показатели стабильны, но когда он проснется, и проснется ли вообще — не знает никто. Это может занять неделю. А может — месяцы. Теперь всё зависит исключительно от ресурсов его организма, активности мозга и желания жить. Мы свою работу сделали.              Профессор коротко, ободряюще сжал плечо Ирэн и, развернувшись, направился в ординаторскую.              Алекс задержался. Он подошел к Лизе, которая всё ещё дрожала, переваривая услышанное. Не обращая внимания на субординацию и присутствие её бабушки, он мягко взял младшую за плечи.              — Он боец, Лиз, — тихо, с абсолютной уверенностью сказал молодой человек, глядя в её заплаканные глаза. — Я видел его показатели. То, как он выдержал эту операцию. Многие бы сдались еще на операционном столе, а он справится. Мы за ним присмотрим.              Девушка судорожно кивнула, на секунду прижавшись лбом к его плечу, черпая в его спокойствии такую необходимую сейчас опору.              Теперь их главным соратником или соперником было — время.              Её отец жив. Он дышит, пусть пока и не самостоятельно.              Он боролся, борется и будет бороться.              Ради себя. Ради них.              

***

      

Сдаться, ты всегда успеешь.

Нам для счастья многого не надо —

Момент не упускай.

      

Сдаться, ты всегда успеешь

Кто любовь найдёт, кто потеряет,

А ты, меня не отпускай.

      

***

                    Прошёл месяц.              Минули тридцать долгих, изматывающих дней, слившихся в одну сплошную, монотонную линию на экране кардиомонитора.              Вадим был жив. Отек мозга окончательно спал, показатели стабилизировались, но его сознание по-прежнему оставалось запертым в глухой, непроницаемой темноте глубокой комы.              Отработав тяжелую четырнадцатичасовую смену, Лиза стянула с шеи стетоскоп и привычным маршрутом направилась к палате интенсивной терапии, ставшей для неё за это время вторым домом.              Девушка тихо приоткрыла тяжелую дверь и замерла на пороге, не решаясь нарушить царящую внутри атмосферу.              У кровати Вадима сидела Ирина Викторовна. Она нежно, двумя руками, держала большую, исколотую катетерами ладонь сына и тихо, с мягкой, почти неуловимой улыбкой на губах, говорила с ним. Её голос, обычно такой властный и непререкаемый, сейчас звучал по-домашнему тепло и беззащитно.              — …я ведь тогда чуть с ума не сошла, представляешь? — тихо рассказывала Ирэн, поглаживая костяшки его пальцев. — Тебе было лет восемь, когда мы только переехали в Москву, и у меня намечалось слияние двух крупных компаний. Помнишь, как ты уехал кататься со своими новыми одноклассниками на велосипеде и пропал, вернувшись только к вечеру? Как сейчас картина перед глазами: идеально чистый костюмчик, испуганное, но такое подозрительно спокойное лицо. Ты с такой радостью сел вместе поужинать, пожелал мне удачи на предстоящем совете директоров и сбежал к себе в комнату, а утром горничная принесла мне твои искромсанные брюки, которые ты спрятал в корзину для грязного белья на самое дно. Они же все были пропитаны кровью, сынок…              Женщина судорожно выдохнула, и в уголках её глаз блеснули слёзы.              — Я влетела к тебе в комнату, будто ошпаренная… Боже, ты бы только знал, как я испугалась, когда стянула с тебя одеяло и увидела разодранные до самого мяса колени и голени. Ты упал на гравийке, сам дошел до аптеки, купил бинты и перекись на свои карманные деньги. До сих пор удивляюсь тому, как тебе удалось проскочить мимо меня и няни и самому всё обработать, чтобы можно было сменить штаны, которые скрывали бинты. А самое главное… Помнишь?.. Когда я, плача, спросила, почему ты не пришёл ко мне, ты посмотрел на меня таким серьезным, абсолютно взрослым взглядом и сказал: «У тебя был важный день, мамочка. Ты бы расстроилась и не смогла уснуть, а я бы не простил себе, если бы та сделка сорвалась. Я же мужчина, я потерплю».              Ирина Викторовна прикрыла глаза, прижимаясь лбом к его руке.              — Ты всегда был таким, мой мальчик. Моим защитником. До сих пор корю себя за то, что сутками не вылезала из бумаг и не уделила должного времени. Даже когда самому было невыносимо больно, ты думал о других. Но сейчас тебе не нужно никого защищать, слышишь? У нас всё получилось, мой мальчик. Всё, что ты так тщательно продумывал и к чему готовился, состоялось так, как ты хотел. Тебе просто нужно вернуться, сынок. Я прошу тебя, Вадим.              Лиза тихонько шмыгнула носом, выдавая своё присутствие.              Ирэн тут же выпрямилась, привычно смахивая слезинку, и обернулась.              — Устала, лисёнок? — тепло спросила она, освобождая для внучки место у кровати.              — Немного, — младшая прошла в палату, устало опускаясь в кресло. — Как он сегодня?              — Стабильно. Врачи говорят, всё идёт своим чередом, нужно только время, — Ирэн поднялась, разглаживая невидимые складки на своей идеальной юбке. В её осанке вновь проступила знакомая стальная выправка. — Элизабет, мне нужно улететь.              Девушка удивленно подняла глаза, в которых читалось непонимание и испуг.              — Куда? Сейчас? А как же мы…              — В Москву. Накопилось слишком много вопросов, которые нельзя решить дистанционно, — твердо ответила Ирина Викторовна. — Федерация требует моего личного присутствия, чтобы официально перекрыть все финансовые дыры, оставленные Москвиным. К тому же, генерал-майор, о котором я тебе рассказывала — Сергей Олегович Авксентьев ждёт меня для финального подписания бумаг по закрытию дела. Я должна убедиться, что ни одна бюрократическая крыса не подкопается к документам, и ни одна тень из прошлого больше не упадет на нашу семью.              — Надолго? — с тревогой спросила Лиза, чувствуя, как внутри всё сжимается от перспективы остаться одной.              — Постараюсь управиться за пару дней, солнышко, — Ирэн подошла и поцеловала внучку в макушку. — Не волнуйся. Арсений остается здесь, он будет дежурить у дверей палаты круглосуточно, меняясь с другими ребятами. Доктор Шоллер тоже взял нас под личный контроль. Береги его, Лиза. Как только закончу с делами, я вернусь первым же рейсом.              Ирина Викторовна наклонилась, в последний раз коснулась губами холодного лба Вадима и, чеканя шаг, покинула палату.       

***

             Когда за бабушкой закрылась дверь, Элизабет осталась в звенящей тишине, наедине с мерным шипением аппарата ИВЛ. Она пододвинула кресло вплотную к койке, взяла тёплую, тяжелую руку отца и прижалась к ней щекой.              — Привет, пап, — прошептала девушка в пустоту. — Я так по тебе скучаю. Ты даже не представляешь.              Она смотрела на его бледное, расслабленное лицо, на знакомые черты, которые два года пыталась забыть, чтобы не сойти с ума от горя, и которые теперь жадно впитывала взглядом.              — Я сегодня еле сдержалась, представляешь? — голос Лизы задрожал. — Мама звонила. Плакала. Она снова ходила в храм, чтобы в очередной раз поговорить с тобой, но так больше и не увидела. Она всё это время не верила в то, что вам пришлось попрощаться. Она чувствовала. Пап, она буквально разрывается на части. Она продолжает копаться. Когда я сидела в ординаторской, слушая её дрожащий голос и мне так хотелось закричать, что ты жив. Что ты здесь. Что ты рядом со мной. Я чуть губы себе в кровь не искусала, чтобы не проболтаться.              Лиза шмыгнула носом и крепче сжала его пальцы.              — Но бабушка права — нам нельзя ей говорить ничего, пока ты не придёшь в себя. Пока ты не восстановишься. Если она прилетит и увидит тебя таким… Когда ты проснёшься, посмотришь ей в глаза и не вспомнишь, её сердце просто не выдержит второй раз. Папочка, пожалуйста, просыпайся. Мы так устали без тебя. Мама так устала…              Девушка закрыла глаза, убаюканная ритмом кардиомонитора, и так и осталась сидеть, свернувшись калачиком в кресле и намертво вцепившись в руку отца, умоляя его лишь об одном — чтобы он нашел дорогу домой.       

***

             Утро пробивалось сквозь плотные жалюзи реанимационной палаты тонкими, робкими лучами.              Лиза проснулась от того, что у неё невыносимо затекла шея, она так и провела остаток ночи у изголовья больничной койки отца. Девушка поморщилась, с трудом разлепив тяжёлые, воспаленные от недосыпа веки.              Кардиомонитор всё так же монотонно отбивал ритм. Вадим был стабилен.              Ничего не изменилось.              Тихий щелчок дверной ручки заставил девушку вскинуть голову.              В палату бесшумно вошел Алекс. На нем уже был свежий хирургический костюм, а в руках он держал два картонных стаканчика, от которых исходил спасительный аромат свежесваренного кофе.              Увидев свернувшуюся в кресле Лизу, молодой человек тяжело вздохнул, но в его серых глазах отразилась невероятная нежность. Он подошел ближе, поставил стаканчики на тумбочку и аккуратно накинул ей на плечи, принесённый Ирэн плед.              — Латте с двойным сиропом. Как ты любишь, — негромко произнес Шоллер-младший, придвигая второй стул и садясь напротив. — Ты снова не ночевала дома, Лиз. Так нельзя. Ты доведёшь себя до истощения.              — Я не могу уйти, Алекс, — Лиза с благодарностью приняла горячий стаканчик, грея об него замерзшие пальцы. Голос её звучал хрипло и надломленно. — Бабушка улетела, и теперь мне кажется, что если я выйду за дверь, что-то случится. Месяц. Прошел уже целый месяц, а он всё там… В полной темноте. Я врач, я всё понимаю про нейронные связи, но сейчас… Я просто боюсь. Вдруг ткани повреждены безвозвратно? Вдруг он никогда больше не проснется?              Алекс подался вперед, мягко накрыв её дрожащую ладонь своей.              — Посмотри на меня, — твердо попросил он. Дождавшись, пока Лиза поднимет на него заплаканные глаза, молодой человек продолжил: — Ты рассуждаешь как напуганная дочь, но я хочу, чтобы ты кое-что услышала.              Он помолчал несколько секунд, словно решаясь открыть ей какую-то очень личную, глубоко спрятанную тайну.              — Знаешь, я никогда никому об этом не рассказывал здесь, в клинике, да и вообще… Но когда мне было пятнадцать, моя мама впала в кому, — тихо начал Алекс.              Лиза удивленно вскинула брови.              — Твоя мама? Фрау Шоллер? Но она же жива. Я видела её интервью пару месяцев назад, она буквально недавно выпустила новую книгу!              — Да, она у меня писательница, — Алекс тепло, с легкой грустью улыбнулся. — Тяжелейшая автокатастрофа. Травма головы, похожая на ту, что у твоего отца. Врачи, коллеги моего отца, тогда говорили то же самое, что кёльнские говорили вам месяц назад: «Мозг поврежден. Шансов почти нет. Смиритесь». Она лежала в нашем отделении так же, как твой отец, неделя за неделей.              Алекс сделал небольшой глоток кофе, не отрывая взгляда от Лизы.              — Мой отец… Всем кажется, что он — ледяная глыба, человек, зацикленный только на любимой работе, лишенный эмоций, но не в этой ситуации — он безумно её любит. Когда все опускали руки, он приходил к ней в палату по ночам. Садился вот так же, как ты сейчас. И знаешь, что он делал? Он читал ей стихи.              Лиза замерла, боясь разрушить магию этого признания.              «Профессор Шоллер, жесткий и непреклонный нейрохирург — и стихи?», — подумала она.              — Он писал их сам. Всякую романтическую, неуклюжую ерунду, которую никогда бы не показал никому живому, — усмехнулся Алекс, но в его голосе звучала безмерная гордость за отца. — Он читал их ей часами, держа её за руку. И в один из таких вечеров, когда он читал стихотворение о дне их знакомства, она дала отклик. Я до сих пор не видел и не читал тот стих, но, видимо, это какая-то их личная и особенная драма, раз история так повлияла на её пробуждение.              Алекс крепче сжал ладонь Лизы.              — В неврологии это называется «эмоциональный триггер». Иногда медикаменты и скальпели бессильны. Глубинные ассоциативные связи, наша память о тех, кого мы любим — это самый сильный электрический импульс во вселенной. Мозг слышит то, за что может зацепиться сердце. Триггер способен обойти поврежденные участки и пробить дорогу к сознанию.              — Это грустная, но прекрасная история, Алекс. Мне невероятно приятно то, что ты нашел в себе силы вернуться в то время и рассказал мне, — произнесла девушка, смахивая выступившие слёзы.              — Мы со всем справимся вместе, Элизабет. Я рядом. А теперь, вернись домой и поспи, пожалуйста. Отец сказал, что у тебя выходной, — обходя девушку, обнимая со спины и прижимаясь губами к макушке, произнес молодой человек. Раньше он не позволял себе такого, но в этот момент — казалось чем-то правильным и сокровенно интимным. — Я побуду с ним и сообщу, если что-то изменится, можешь не беспокоиться.              Лиза замерла, впитывая это неожиданное, но такое необходимое сейчас тепло. В его объятиях, пропахших терпким кофе и больничным антисептиком, было настолько надежно и спокойно, что на мгновение ей захотелось просто закрыть глаза и сдаться накопившейся усталости прямо здесь.              Она тяжело, прерывисто выдохнула и накрыла его руки, скрещенные на её груди, своими пальцами.              — Спасибо тебе, Алекс, — едва слышно прошептала девушка, прикрывая глаза. — За всё.              Мягко высвободившись из его кольца, Лиза аккуратно сложила плед. Низко наклонившись у кровати, девушка невесомо поцеловала отца в бледную щеку, после чего аккуратно поправила край одеяла.              — Я скоро вернусь, пап. Спи и скорее поправляйся, — тихо пообещала она.              Подхватив с кресла свою сумку, за которой Алекс успел быстро сходить, пока они прощались, девушка бросила последний, полный искренней благодарности взгляд на Шоллера-младшего.              Он, в свою очередь, ободряюще кивнул ей, усаживаясь на её место напротив мигающих мониторов.              Тяжелая дверь палаты бесшумно закрылась за её спиной, оставляя Вадима под самой надежной защитой, а Лизе давая шанс впервые за долгие сутки закрыть глаза и просто выдохнуть.              

***

      

Кто приходит и заводит эти часы? Словно наши дни возводит солнце на весы

Дней до разлуки.

      

Как мы жили, не ценили каждый светлый час,

Мы с тобою позабыли всё, что выше нас,

Там во вселенной…

      

***

                    Прошло ещё несколько недель.              Ирина Викторовна всё ещё оставалась в Москве.              Официальная легенда для партнеров и прессы звучала безупречно: затянувшаяся бюрократия, суды, переоформление документов и тотальная ликвидация активов Москвина — нужно было убедиться в том, что от его империи останется лишь выжженное поле. Но истинная причина крылась в другом: Ирэн просто не хотела мешать. Она знала, что Вадим находится в самых надежных руках лучших врачей Германии и своей отчаянно любящей дочери.              Им всем нужно было время.              Накануне вечером ей, как обычно, звонила Лиза, чтобы рассказать о прошедшем дне и стабильном состоянии отца. Но на этот раз девушка говорила сбивчиво. Её голос дрожал от сдерживаемых слёз, она держалась на грани истерики:              — Бабушка, съезди к ней, пожалуйста. Я звоню маме каждый день, пытаюсь её растормошить, но чувствую, как она угасает. Она словно привидение. Ей будто всё безразлично. Говорит тихо, забывает есть… Умоляю, проведай её. Ей сейчас так нужна опора. А ещё, после смерти Москвина до неё начали доходить слухи о том, что папа жив, и она без устали пытается докопаться до правды! Арсению телефон обрывает, каких-то частных детективов нанимать собирается… Постоянно плачет и говорит, что папа ей снится и просит помочь. Я больше не могу ей врать, бабушка, я сама скоро сойду с ума!              Полночи успокаивая внучку, Майер старшая клятвенно пообещала взять ситуацию под свой личный контроль. Повесив трубку, Ирина Викторовна долго стояла у панорамного окна своего номера, глядя на ночную Москву. Спокойствие Элизабет и Ольги было для неё важнее любых дел, поэтому, отложив предстоящую встречу с адвокатом, женщина решила заняться этим вопросом с самого утра.              Слухи.              Разумеется, после кровавой бойни в Ледовом дворце и арестов людей Москвина криминальный мир и желтая пресса начали плодить самые немыслимые теории заговора.              Истерзанная горем психика Ольги ухватилась за эти разговоры, ища в них какие-то упущенные детали. Со дня на день Ильницкая-старшая должна была заняться управлением Ледового дворца, чтобы продолжить дело мужа, но в связи с тем, что пресса стала караулить её на выезде из комплекса, это было невероятно опасно — отчаявшаяся женщина могла привлечь лишнее внимание или окончательно разрушить свою нервную систему ложными надеждами до того, как Вадим действительно придет в себя.              Ирэн понимала, что пустые утешения здесь не сработают.              Ольге были нужны неопровержимые, железобетонные факты, которые закроют эту страшную главу навсегда и дадут ей хоть немного покоя. Для этого требовался авторитет, с которым невозможно спорить. Именно поэтому ранним утром Ирина Викторовна сделала один важный телефонный звонок.       

***

             Хмурым, не по-летнему промозглым днем черный представительский автомобиль плавно затормозил у подъезда дома Ольги. Дверца открылась, и на асфальт ступила Ирэн. Следом за ней, опираясь на массивную трость, вышел высокий, казалось, грозный мужчина с идеальной военной выправкой — генерал-майор Авксентьев.              Миновать ограждённый двор и пост охраны не составило труда: Арсений предусмотрительно, незадолго до отъезда, передал Ирэн свой магнитный пропуск и ключи от подъезда, чтобы избавить Лизу и себя от переживаний, а Ольгу от внезапных звонков по домофону снизу и лишней тревоги.              Бесшумный лифт быстро доставил их на нужный этаж, а дверь квартиры открылась почти сразу после короткого, ненавязчивого звонка Ирины Викторовны.              Увидев на пороге незнакомых людей, Ольга напряглась, инстинктивно кутаясь в воротник объемного, явно великоватого ей домашнего кардигана. В этой женщине, стоящей перед ними, Ирэн с трудом узнала ту счастливую красавицу с редких фотографий сына.              Казанцева, вновь ставшая Ильницкой, казалась прозрачной, пугающе хрупкой. Скулы заострились, под глазами залегли глубокие тени, а во взгляде застыла та непреодолимая, тихая скорбь, с которой живут люди, чьё сердце давно перестало биться. Она же — существовала.              — Здравствуйте. Вы к кому? — тихо, с легкой настороженностью в надломленном голосе спросила Ольга, внимательно всматриваясь в лицо Ирины, которую также видела лишь на фотографиях.              Затуманенный разум, недосып и безразличие не позволили памяти женщины воспроизвести нужные воспоминания, хотя Лиза довольно часто делилась ней фото и видео их времяпровождений.              — Оленька, здравствуй. Извини за раннее вторжение. Мы зайдём? — Ирэн шагнула через порог и продолжила. — Мы никогда не виделись с тобой лично, хотя я знаю о тебе почти абсолютно всё, и, знаешь, я тысячи раз представляла нашу встречу, наше личное знакомство по-другому. При других обстоятельствах. Извини, что так внезапно и беспардонно, но это так волнительно… — голос старшей Майер прозвучал непривычно бережно и тепло. — Я — Ирина Викторовна. Мама Вадима.              Ольга замерла. Её ресницы дрогнули, а пальцы судорожно вцепились в край комода в прихожей, словно земля вдруг ушла из-под ног.              Мать Вадима — та самая женщина, о которой он вспоминал с таким безмерным уважением, но с которой они в силу тяжелых обстоятельств так и не успели познакомиться. Женщина, которая взяла под опеку их дочь, полностью окружила заботой и любовью. Женщина, благодаря которой все заслужившие получили по заслугам. Женщина, которая поддерживала её и окутывала искренностью через тысячи километров больше, чем те, кто находился рядом.              — Господи… — выдохнула Казанцева, и по её впалым щекам тут же покатились слёзы. — Как же я сразу не узнала… Проходите, конечно.              Ирэн не сдержалась. Она шагнула ближе и крепко, почти до хруста, обняла невестку, чувствуя под пальцами выступающие позвонки. В этом первом, отчаянном объятии двух совершенно чужих, но таких близких женщин слилась их общая, невыносимая боль.              Отстранившись, Ирина Викторовна ласково коснулась плеча Ольги и мягко отступила в сторону, пропуская в прихожую своего спутника.              — Позволь мне представить тебе еще одного человека. Это Сергей Олегович Авксентьев, начальник управления полиции, — твердо, чеканя каждое слово, произнесла Майер. — Сергей Олегович — не просто мой старый друг, Оля. Это тот самый человек, благодаря которому правосудие наконец свершилось. Он был ключевой фигурой в расследовании. Именно он руководил операцией по ликвидации бизнеса Ивана и лично проследил, чтобы ни одна, извини меня за мой французский, мразь не ушла от ответа. Москвин мертв, Оля, как ты уже знаешь. Его больше нет.              Авксентьев медленно снял фуражку, обнажив седую голову, и сделал шаг вперед, глядя на неё с глубоким, неподдельным уважением.              — Ольга Сергеевна… — его низкий, ровный голос заполнил тишину прихожей. — Я знал вашего мужа еще совсем молодым парнем. Он был жёстким, упрямым, но всегда жил по своим, нерушимым принципам. У нас с ним часто расходились взгляды на методы, но я всегда уважал его стержень. Когда Ирина… Кхм… Когда Ирина Викторовна пришла ко мне и рассказала, кто стоит за его гибелью, я дал ей слово офицера, что этот ублюдок ответит за всё.              Генерал тяжело оперся на трость, не отрывая взгляда от её заплаканных глаз.              — Я лично подготавливал протоколы. Я видел его тело. Империя Москвина стерта в порошок, его активы арестованы, а его цепные псы вот-вот сядут до конца своих дней. Я приехал сегодня только для того, чтобы сказать Вам это лично в глаза: Вам и Вашей дочери больше не нужно бояться и оглядываться по сторонам. Вы в абсолютной безопасности. Вы — невероятно сильный человек. Я восхищён тем, как Вы перенесли эту трагедию и осведомлён о том, какой вклад Вы лично внесли в расследование. Да, у нас была черная полоса, но Ваша вера, Ваши показания, Ваши грамотно проделанные после исчезновения Вадима действия — то, без чего мы бы не добились такого результата. Сергей Валерьевич Авдеев передал в управление всё до последней найденной улики. Те показания и заявления обманутых и сломленных после знакомства с Иваном женщин, которые Вы лично собрали — всё это было фундаментом дальнейших действий с нашей стороны.              Ольга прижала дрожащую ладонь ко рту, издав тихий, рваный всхлип.              Это не могло воскресить Вадима. Это не могло вернуть ей её прошлую жизнь. Но этот страшный, кровавый круг наконец-то замкнулся.              — Спасибо вам… — её голос сорвался на отчаянный шепот, слезы градом продолжали катиться по щекам. — Господи, спасибо Вам, Сергей Олегович. За то, что не отступили. За то, что довели это до конца. Ирина Викторовна, я даже не знаю, как могла бы Вас отблагодарить…              — Это мой долг перед памятью Вадима, — Авксентьев слегка поклонился, надевая фуражку. Он понимал, что сейчас женщинам нужно побыть одним. — Я оставлю вас. Ирина Викторовна, машина будет ждать внизу столько, сколько потребуется. Не торопитесь.              Генерал попрощался и поспешил удалиться, оставив за собой ощущение монументальной, непробиваемой защиты.              

***

      

Знаю, сердце разорваться может любя Это как с душой расстаться — жить без тебя…       

Океаны расплескаться могут любя Это как с душой расстаться — жить без тебя.

Ты — боль моя, любовь моя, И над тобою стану солнцем я — Для тебя.

      

***

                    Спустя час они уже стояли у тяжелого гранитного надгробия на элитном кладбище. Внезапно возникший ветер ворошил зелёную листву.              Ольга опустилась на колени прямо на холодную землю, бережно, почти маниакально сметая невидимую пыль с выбитого на черном камне имени мужа, и положила свежие красные розы. Она плакала тихо, беззвучно, привычно глотая слёзы и гладя холодный гранит кончиками пальцев.              Ирэн стояла рядом, сцепив руки в замок так сильно, что костяшки побелели. Её сердце сжималось от удушающей вины. Она смотрела, как невыносимо страдает невестка, убиваясь над куском камня, под которым лежало тело чужого, безымянного человека. Ей нестерпимо хотелось опуститься рядом, обнять Ольгу за плечи и закричать о том, что он жив. Что осталось совсем немного. Что ему всего лишь нужно ещё чуть-чуть времени для того, чтобы выкарабкаться.              Миссис Майер вынуждена была играть эту жестокую роль до конца, пока Вадим не придет в себя и не сможет вернуться к жене на собственных ногах.       

***

             Вернувшись с промозглого от не по-летнему холодного ветра кладбища в теплую квартиру, Ольга машинально заварила чай, но так к нему и не притронулась. Она по-детски взяла свекровь за руку и повела в «их с Вадимом» спальню.              В комнате царил идеальный порядок, но в воздухе висело гнетущее ощущение остановленного времени.              Ольга подошла к массивному комоду и выдвинула верхний ящик, из которого достала небольшую деревянную шкатулку и аккуратно сложенную темно-коричневую замшевую куртку.              — Вот, посмотрите… — Она провела тонкими пальцами по деревянному, наполовину отшлифованному корпусу старинных карманных часов, внутри которых виднелись крошечные латунные шестеренки. — Он любил возиться с механизмами, когда нервничал после работы. Сказал, что восстановит их к моему дню рождения. Так и не успел…              Затем Ольга прижала к груди замшевую куртку, зарываясь носом в воротник.              — А эту куртку мы собирались отдать в ателье, потому что он напрочь отказывался покупать себе новую. Даже точно такую же. Сказал — подарок отца, который никому не позволит выбросить. Видите? — она показала разорванный по шву рукав. — Он порвал его, когда учил Лизу кататься на роликах. Она такой счастливой с ним была, Вадим подарил ей упущенное ранее детство. Бедняжка постоянно падала, а он ловил её у самого асфальта… Я всё собиралась зашить этот шов, но теперь рука не поднимается. Всё ещё чувствую его запах…              Ирэн слушала, чувствуя, как ком подступает к горлу. Она подошла ближе и мягко коснулась надорванного замшевого рукава.              Ольга шмыгнула носом, положила куртку обратно на комод и открыла деревянную шкатулку. На бархатной подложке лежал изящный ювелирный гарнитур — тонкая цепочка с подвеской и серьги. Центральный камень в кулоне глубокого, насыщенно-голубого цвета ловил тусклый свет из окна.              — Вадим подарил нам с Лизой почти одинаковые кулоны, — голос Ольги вдруг потеплел, окутанный воспоминаниями, а на губах появилась робкая, светлая улыбка. — Он тогда сказал, что его девочки всегда должны носить частичку его сердца. Эта, с голубым топазом, и серьги — мои. Я не снимала их с тех пор, как…как его не стало, но вот уже несколько месяцев — будто нечто душит… Будто нечто просит обратить внимание на какие-то детали.              Неожиданно Ольга развернулась и нервно зашерудила руками в комоде в поиске чего-то, а потом достала ещё одну похожую шкатулку. Женщина открыла её и бережно вложила коробочку в ладонь старшей. Внутри на бархате лежал кулон с нежно-розовым камнем.              — Возьмите её, Ирина Викторовна. Пожалуйста. Передайте Лизе.              — Оля, что ты… Она забыла его, когда летела ко мне? — растерялась женщина, глядя на украшение.              — Нет, Лиза о нём даже не знает, — покачала головой Ольга, сжимая пальцы свекрови своими холодными, дрожащими ладонями. — Вадим заказал у ювелира этот кулон незадолго до всего этого. Если поднести розовый камень очень близко к свету и приблизить к глазу, то внутри можно увидеть наше семейное фото. Он хотел сам подарить его ей на двадцатилетие, но так и не успел. У меня всё это время не хватало смелости отдать его. Я думала, что дождусь её дня рождения и сделаю это сама, но сейчас понимаю… Пусть он будет у неё уже сейчас. Тем более, осталось всего несколько месяцев до её двадцать первого. Как память о нём. Пусть она знает, как сильно отец её любил и как ждал её взросления.              Ирина Викторовна опустила взгляд на кулон с розовым камнем, блестящий в её руке, и в этот момент в её расчетливом, гениальном уме словно вспыхнули недавние слова Лизы, пересказывающие историю Алекса об «эмоциональных триггерах».              Вещь, пропитанная любовью. Подарок, который Вадим с таким трепетом готовил для дочери и мог бы успеть отдать сам, если бы проснулся.              — Спасибо, Олечка, — Ирэн крепко сжала коробочку в кулаке и порывисто, с отчаянной материнской нежностью обняла невестку. — Я обязательно передам. Обещаю тебе. И всё будет хорошо, родная. Скоро эта боль закончится. Я тебе клянусь.              Ольга лишь горько усмехнулась, не понимая истинного, буквального смысла её слов. Они долго стояли в обнимку посреди пустой спальни, после чего невестка провела свекровь до двери.              Спускаясь к ожидавшей её машине, Ирина Викторовна чувствовала, как бархатная коробочка, зажатая в кулаке, буквально обжигает ладонь. Теперь у неё в руках было самое сильное лекарство для сына и ей нужно было как можно скорее возвращаться в Мюнхен.              

***

      

Love, I have wounds,

Only you can mend.

I guess that's love,

I can't pretend.

      

***

                    Август обрушился на Мюнхен удушающей, тяжелой жарой, но в палате интенсивной терапии, как и всегда, царил искусственный, стерильный холод.              Лиза сидела у кровати отца. За эти два с половиной месяца, прошедшие с момента экстренной операции, она выучила каждую чёрточку на его неподвижном лице. Отёк с лица и по всему телу уже полностью сошел, дыхание стало ровным, но Вадим так и не приходил в себя. Он словно застрял где-то на полпути между жизнью и небытием.              На настенном календаре красным маркером было обведено двадцать пятое число.              Двадцать пятое августа. Его день рождения.              Девушка глубоко вдохнула, проводя пальцем по экрану своего смартфона и сдерживая подступивший к горлу ком, нажала на контакт «Мамочка». Она положила телефон прямо на подушку Вадима, рядом с его ухом, включив громкую связь.              Гудки шли долго и вот, наконец, раздался тихий, уставший голос Ольги:              — Да, Лизонька. Привет, родная.              — Привет, мам, — Лиза постаралась придать голосу бодрости, хотя руки у неё предательски дрожали. Она взяла большую, теплую ладонь отца и сжала её обеими руками.                    — Не отвлекаю?              — Нет, что ты. Вернулась с работы. Знаешь, мы уже вовсю тренируем ребят. Ирина Викторовна переобустроила кабинет твоего отца и нашла инвесторов, которые занялись оборудованием и экипировкой ребят. Я же езжу на сделки и разбираюсь с договорами. Понимаю, почему этим так горел Вадим… Теперь у меня новая цель в жизни — вывести его дело на новый уровень.              — Это прекрасно, мамуль, он гордится тобой, я уверена. Что делаешь? Устала?              — Я просто… Сижу. Смотрю в окно, — Ольга тяжело вздохнула. Лиза знала этот тон. Тон человека, который проживает этот день как пытку, пытаясь обвести разум и сделать вид, что всё хорошо. — Сегодня же двадцать пятое…              — Я знаю, мам. Я помню. Поэтому и звоню, — девушка придвинулась ближе к микрофону. — Я так скучаю. Особенно сегодня. И… Мне так хочется послушать о нём. Поговори со мной, мам. Расскажи мне то, чего я не знаю, или то, что я забыла. Я хочу, чтобы папин голос… Чтобы он хотя бы в воспоминаниях сейчас был здесь. С нами.              На том конце провода повисла долгая пауза. Было слышно, как Ольга наливает воду в стакан.              — Ох, лисёнок… — голос матери дрогнул, но затем в нем появились теплые, ностальгические нотки. — Знаешь, я ведь сегодня всё утро за бумажной волокитой вспоминала, как мы познакомились. Ты ведь знаешь, что это было в университете, но я никогда не рассказывала тебе подробностей.              — Расскажи, — тихо попросила Лиза, поглаживая костяшки пальцев Вадима. — Пожалуйста.              — Это был сумасшедший дом, — Ольга слабо усмехнулась. — Я тогда работала в учебной части. Вся в бумажках, в расписаниях, в графиках преподавателей. Я была жуткой педанткой. И тут нам назначают нового проректора по молодежной политике. Все ждали какого-нибудь скучного функционера, а в кабинет к ректору заходит он. Мы же с ним пересеклись на входе. В тот день как обычно у меня в кабинете трубу прорвало, я подумала, что он по хозяйственной части. Вадим всучил мне денег, после чего внезапно вошедший ректор решил мне его представить… Высокий, широкоплечий, в идеальном синем классическом костюме. Лицо каменное такое, взгляд тяжелый. Все девчонки в ректорате с ума сошли, а меня он сразу начал раздражать своей абсолютной уверенностью в себе.              Лиза невольно улыбнулась. Она живо представила себе эту картину.              — И чем же он тебя успел так разозлить?              — Всё дело в актовом зале. Пару месяцев спустя, — рассмеялась Ольга, и этот смех, искренний и звонкий, прозвучавший из динамика, казалось, согрел холодный воздух палаты, — у меня там была запланирована серьезнейшая научная конференция, приехали профессора. Вадим решил, что именно в этот день, в это же время, студенческому театру и команде КВН жизненно была необходима генеральная репетиция на главной сцене. Он пришел ко мне в кабинет. Представляешь, ворвался без стука, положил руки на мой стол, навис надо мной и своим этим ледяным, не терпящим возражений тоном заявил: «Ольга Сергеевна, Ваши профессора могут почитать свои доклады в лекционной аудитории, а у моих ребят финал на носу. Зал забираю».              — А ты? — затаив дыхание, спросила Лиза.              — А я швырнула в него первой попавшейся под руку папкой! — со смехом выдохнула старшая. — Я вскочила и начала на него кричать. Говорила, что он хам, что наука важнее его шуточек, и что я костьми лягу, но зал не отдам. Знаешь, что он сделал? Он даже не моргнул, даже не шевельнулся. Папка пролетела мимо, а он вдруг улыбнулся. Впервые за всё время. С таким вальяжным видом обошел стол, поднял папку, положил её обратно и сказал: «Я уступлю Вам зал, Ольга Сергеевна, но за это Вы сегодня вечером пойдете со мной ужинать. Это не обсуждается». Он меня тогда так выбесил своей наглостью! Но на ужин я пошла. Правда, прилично опоздала, чтобы он понервничал, а потом заказала самые дорогие блюда из меню. Но он и тогда и глазом не моргнул, только снова улыбнулся и куда-то отошел. Я уже подумала, что он сбежал, и мне придется оплачивать последствия моей импульсивности самой. Ты не подумай, я в состоянии была, но всё равно, не очень приятно… Через несколько минут он вернулся с шикарным букетом винного цвета пионов. Потом всё закрутилось-завертелось… Он оказался совсем не таким ледяным, каким хотел казаться.              Лиза смотрела на закрытые глаза отца.              — Он всегда умел добиваться своего, — прошептала она.              — Мам… а помнишь мой пятнадцатый день рождения? Я же тогда была невыносимым подростком.              — О, твое пятнадцатилетие… — Ольга тепло вздохнула. — Я думала, я поседею в тот год. Ты покрасила концы волос в розовый, слушала жуткую музыку и требовала, чтобы мы вообще не лезли в твой праздник. Я хотела устроить семейный ужин, ругалась с тобой, а твой папа тогда сказал мне, чтобы я не давила на тебя, и что он всё уладит.              — И ведь решил, — Лиза почувствовала, как по щеке скатилась слеза. — Я до сих пор не понимаю, как он это провернул.              — Ты бы видела мои глаза, когда он мне сказал, что снял для тебя и твоих друзей целый заброшенный бункер на окраине Москвы, который переоборудовали под квест-комнату! — в голосе Ольги звучало восхищение.              — Да, мам, я сама когда узнала, чуть в обморок не упала. Но, помнишь, это было еще не всё… Папа отменил все свои важные встречи, переоделся в черный плащ, надел какую-то нелепую маску и сам играл главного «злодея» в этом квесте для нас — бешеных подростков!              — Он лично прятал для тебя подсказки в темноте, показывая мне всё по видеосвязи. А когда вы дошли до финала и он наконец-то снял маску, оказалось, что главный приз — та самая бас-гитара, о которой ты мечтала, но которую я не разрешала покупать. Он ради твоей улыбки был готов выглядеть глупо, быть кем угодно и где угодно. Он был готов на всё.              В палате повисла пауза. Лиза видела, как чуть дрогнула грудная клетка Вадима, словно он сделал более глубокий вдох. Девушка придвинулась ближе к телефону, не выпуская руку отца.              — А потом был мой выпускной, — тихо подхватила Лиза. — Я помню, как он приехал прямиком из командировки. Так спешил, боялся, что не успеет увидеть нас и поздравить меня. Он даже видео по дороге записал, пока бежал, поднимаясь в актовый. Запыханный, мокрый, в этом своем безупречном ядрено-красном галстуке, который терпеть не мог. Все родители фотографировали своих детей, суетились, а он просто стоял у мраморной колонны и смотрел на меня так, будто я центр вселенной.              — Да, — Ольга всхлипнула. — Когда ты вышла с аттестатом, он подошел ко мне, обнял со спины, зарылся носом мне в волосы и прошептал, что мы всё сделали правильно. Сказал о том, какую потрясающую дочь мы вырастили. Что он всегда гордился и гордится тобой. Что любит…              Голос Ольги вдруг изменился. В нем появилась та самая надрывная, глубокая тоска, от которой у Лизы мурашки побежали по спине.              — Но знаешь, лисёнок… — слова матери были такими искренними и в то же время пронзительными, что девушка расплакалась. — Самые главные, самые сокровенные праздники у нас были не только летом. С ним они были такими всегда. Мои любимые же в феврале. Например — мой день рождения. Из года в год, что бы ни случилось на работе, какая бы вьюга ни мела за окном, он увозил меня в наш загородный дом. Это была наша, только наша традиция. Никаких гостей. Только мы вдвоем, потрескивающий камин и снег за окном.              Ольга говорила медленно, словно погружаясь в транс этих воспоминаний.              — Он всегда устраивал мне сюрпризы. Просыпался раньше меня, готовил кофе, а потом прятал подарки по всему дому. То подвеску в старую книгу вложит, то билеты в театр под подушку спрячет. Я каждый раз чувствовала себя маленькой девочкой рядом с ним. Рядом с ним мне ничего не было страшно. — В динамике послышался судорожный, болезненный вдох. — Эти почти два с половиной года, пока его не было и пока я пыталась заставить себя поверить в то, что его больше нет, я всё равно туда ездила.              Лиза замерла. Она не знала об этом.              — Мам… Ты ездила туда одна? Вот почему я не могла до тебя каждый раз дозвониться… В этой глуши плохо со связью, но я обожаю тот лес. Это моё место силы точно так же, как и ваше, и я мечтаю когда-нибудь туда вернуться.              — Да. Прости, солнышко. Мы обязательно с тобой туда поедем, когда у тебя будет всё стабильно на работе и когда ты закончишь учёбу. Я не могла иначе и не могу. Я приезжала, покупала бутылку нашего любимого вина, растапливала камин и просто сидела на полу у огня. Часами. Сидела и ждала. Я представляла, как повернется ключ в замке, как скрипнет входная дверь, как он зайдет, стряхнет снег с пальто и скажет какую-нибудь свою фирменную, саркастичную шутку. Мне казалось, что если я перестану туда ездить — он исчезнет насовсем. У него в кабинете остались дневники, в этом году я планирую забрать их домой, потому что мне кажется, что я всё время что-то упускаю. Что мы всё время что-то упускаем. Я чувствую его, доць. Мы просто не можем увидеть что-то банальное и очевидное.              Ольга заплакала. Тихо, но так отчаянно, что этот звук разрывал сердце на части.              — Обязательно туда поеду и буду ждать его там, чтобы вы мне все ни говорили. Я всегда буду его ждать, понимаешь? Даже если это бессмысленно. Я люблю его. Любила, люблю и буду любить каждой частичкой своего разбитого сердца.              Слова матери, пропитанные абсолютной, всепоглощающей любовью, заполнили собой стерильное пространство палаты.              Лиза сидела, не смея дышать, её слезы беззвучно капали прямо на больничную простыню. Она не сводила воспаленных глаз с лица отца.              Монитор внутричерепного давления вдруг издал короткий, резкий писк. Монотонная зеленая кривая пульса на центральном экране вздрогнула, подскочила вверх, ломая идеальную, медикаментозную линию.              Лиза подалась вперед, перестав дышать.              Указательный палец Вадима, чью ладонь она сжимала, слабо, но абсолютно отчетливо дернулся. Затем еще раз.              Это была не судорога. Это было целенаправленное, почти осознанное движение — он попытался сжать её пальцы в ответ, отчаянно цепляясь за этот голос, звучащий из динамика. Цепляясь за жизнь. За свою Ольгу.              — Мамочка… — прошептала Лиза, захлебываясь слезами счастья. — Спасибо тебе. Я так сильно тебя люблю! Мне пора бежать на дежурство. Я перезвоню тебе утром!              Элизабет сбросила вызов, даже не дождавшись ответа. Она поцеловала руку отца и, не глядя швырнув телефон на тумбочку, метнулась к выходу.              Распахнув тяжелую дверь с такой силой, что она с глухим стуком ударилась о стену, Лиза вылетела в коридор. Прямо у палаты, мгновенно подобравшись от резкого звука, дежурил Арсений.              — Алекс! Доктор Шоллер! — её сорванный, отчаянный крик разорвал приглушенную ночную тишину хирургического отделения. Ей было абсолютно плевать на субординацию, на спящих пациентов и строгие больничные правила. — Алекс, скорее сюда!              Арсений в ту же секунду оказался рядом, перехватывая её за плечи. Его лицо окаменело от тревоги, рука инстинктивно дернулась.              — Лиза, что? Что случилось?! Остановка? — хрипло бросил он, уже готовый бить тревогу на посту.              Девушка вцепилась побелевшими пальцами в лацканы его пиджака. Её колотила крупная дрожь, по щекам градом катились слёзы, но в глазах горел совершенно сумасшедший, лихорадочный огонь победы.              — Пальцы… Сеня, он пошевелил пальцем! — захлебываясь истерическим, счастливым плачем, выдохнула Лиза, глядя прямо в потрясенное лицо начальника охраны и непосредственного помощника её отца. — Он приходит в себя. Он… Он не оставил нас. Он возвращается.              

***

      

Эй, вы там кто-нибудь сверху, Можете ли нам объяснить, Как два обычных человека Так смогли полюбить?

      

На земле, где любовь до седых волос Не доживает и не строит шалаши, Встретились, пройдя даже стены насквозь, Две родные души.