Глава 8: «Enterre-moi derrière la plinthe... / Похороните меня за плинтусом...»

***

      

Посиди-сиди со мною седина, седина Серебром твою покрыла голову, а дальше тишина… Как Раневская играла — я бы так же не смогла.

      

Зачем я отпустила руку твою? Зачем, скажи? Там, где окончен спектакль, реальная начинается жизнь. Чтобы не чувствовать ничего — я притворюсь статуей гипсовой. Люди, прошу лишь одного: похороните меня за плинтусом.

      

***

                    Лиза сидела на холодном полу реанимационной палаты, поджав под себя ноги. Её профессиональный, вышколенный годами учебы медицинский рассудок разбивался вдребезги о то, что она видела перед собой. Затуманенный взгляд каждые пару секунд метался от мониторов к бледному телу пациента — выработанная годами врачебная привычка всё же брала верх над панической истерикой.              Медленно, цепляясь непослушными, ватными, трясущимися от испуга и волнения пальцами за хромированный бортик койки, юная мисс Майер заставила себя подняться.              Давление было критически низким. Сатурация держалась на пределе только за счет принудительной вентиляции, а на мониторе внутричерепного давления горели пугающие, ярко-красные цифры.              Баланс на грани жизни и смерти.              — Как?.. — сорвалось с её обветренных губ, царапая пересохшее горло.              Ирэн, всё ещё стоявшая на коленях у кровати, медленно подняла заплаканное лицо. В ее покрасневших от слез глазах горело упрямое, почти животное отчаяние — боль матери, которая в любую из секунд готова была бороться со всеми высшими силами, дабы ее сын выкарабкался и из этого кошмара.              — Бабушка, что происходит?! — голос Лизы внезапно вернулся, сорвавшись на звенящий крик. — Мы же похоронили его! Мама…мама годами сходила и по сей день сходит с ума на его могиле, а он всё это время был здесь?! Подключенный к ИВЛ в «моей» реанимации! Где вы его нашли?! Откуда привезли?!              Миссис Майер оперлась о кровать, ни на секунду не выпуская изувеченную руку сына, после чего решила рассказать внучке о том, что пережила за это время.              — Я не целенаправленно скрывала его, Элизабет. Не находила, — глухо, но твердо ответила старшая. — Весь первый год после трагедии я, как и вы, не знала, жив ли он. Мы заранее предусмотрели такой исход, в случае которого я должна была взять ситуацию под свой контроль и чего бы мне это не стоило — защитить вас. Вадима же все это время прятал Москвин. Держал в какой-то заброшенной сторожке далеко за городом, накачивая препаратами и жестоко обращаясь. Когда моя служба безопасности наконец вышла на его след и смогла его оттуда вытащить прошел уже год, а то и больше. Ну, точнее, всё было намного сложнее, чем ты можешь подумать…              Лиза отшатнулась, словно от пощечины. Ожидать такого от близкого человека девушка и вовсе не могла. Она не хотела верить в то, что её любимая бабушка так поступила с ними, видя сколько мучений обрушилось на их семью с его уходом.              — Вы вытащили его два года назад и молчали?!              — Если бы Москвин хоть на секунду заподозрил то, что Вадим жив и находится у меня, он бы несомненно добил его! — жестко отрезала Ирэн, пресекая истерику младшей. — О том, почему всё так произошло, мы поговорим позже, я обещаю. Когда его тайно доставили ко мне в Кёльн, врачи не давали и процента на то, что он доживет до утра. Серия тяжелейших нейрохирургических вмешательств. Два года мы собирали его по кускам. Трепанации, удаление субдуральных гематом, сложнейшая пластика. Почти год назад его состояние окончательно стабилизировалось. Мы заново учились элементарным вещам. Он был уже почти стабилен, Элизабет, но некоторые моменты вспомнить так и не смог.              Лиза смотрела на отца, пытаясь совместить образ сильного, несокрушимого Вадима из прошлого с этим изломанным человеком, чья жизнь сейчас зависела банально от исправности розеток в стене.              — Если папа был стабилен, почему он в таком состоянии сейчас? Какие моменты ты имеешь в виду? Нас?! — профессиональным и холодным тоном отчеканила Лиза, стараясь скрыть гнев и разочарование, хотя внутри у неё всё предательски кровоточило. — Я же вижу показатели. У него зашкаливает ВЧД. Угнетение рефлексов. В конце концов, он в коме.              — Да, в коме. Регресс начался несколько месяцев назад. Врачи списывали это на отсроченные последствия тяжелейшей черепно-мозговой травмы — посттравматическая энцефалопатия. Сначала начались провалы в памяти. Он путал дни, забывал слова. Потом… — голос женщины дрогнул, — потом он перестал узнавать персонал. А неделю назад он посмотрел на меня абсолютно пустыми глазами и не вспомнил, кто я. Ткани мозга начали атрофироваться, скапливалась жидкость.              Очередная слеза отчаяния сорвалась с ресниц и медленно прочертила влажный след на бледной щеке, но женщина даже не шелохнулась и не попыталась её смахнуть.              — Позавчера ночью произошел резкий скачок давления, — продолжила она дрожащим голосом. — Внезапный отек мозга. Смещение структур. Я приехала слишком поздно. Наш рейс, кхм…задержали. Только и успела увидеть то, как его веки сомкнулись. Кёльнские хирурги развели руками. Сказали, что риск повторного вмешательства равен стопроцентной летальности. Предложили не мучить его, себя, их и отключить аппараты.              Мгновение слабости прошло, дурные мысли улетучились.              Ирэн медленно выпрямила спину и расправила плечи, будто стряхивая с них непосильный груз. Взгляд её прояснился, а в осанке, вопреки заплаканным глазам, вновь проступил тот самый аристократический идеализм. Сквозь маску скорбящей матери на свет возвращалась госпожа Майер — женщина, привыкшая не просить у судьбы, а диктовать ей свои условия.              — Я не для того вытаскивала своего сына прямиком из ада, чтобы позволить каким-то трусам его убить, поэтому и подняла санитарную авиацию экстренной медицины и привезла его сюда. Профессор Шоллер — единственный нейрохирург, способный провести декомпрессию и спасти ствол мозга в таком критическом состоянии.              Монотонный писк аппарата ИВЛ внезапно сорвался. Звук стал частым, раздражающим, а затем превратился в непрерывную, пронзительную сирену. На центральном мониторе кривые линии показателей жизненно важных функций хаотично забегали, оповещая о критических значениях.              — Давление падает! Сатурация семьдесят! — крикнула девушка, бросаясь ближе к койке.              В этот момент двустворчатые двери палаты с грохотом распахнулись.              На пороге, на ходу изучая справки и выписки появился сам профессор Томас Шоллер. Следом за ним вошел и его сын — доктор Шоллер-младший. Тот самый молодой и талантливый хирург, с которым у Лизы последние несколько месяцев всё чаще случались долгие разговоры за кофе, случайные, обжигающие касания рук и то самое теплое, хрупкое чувство, которое только начинало перерастать в настоящие отношения.              — Фрау Вольф…то есть, Майер, — профессор Шоллер коротко кивнул Ирэн, после чего его цепкий взгляд упал на застывшую Лизу. Густые брови главврача удивленно поползли вверх. — Доктор Майер? Вас перенаправили на вызов в другое отделение. Что Вы делаете в палате моего спецпациента?              Лиза судорожно сглотнула и сделала решительный шаг вперед, преграждая им путь к койке.              — Это мой отец, господин Шоллер, — её голос, секунду назад дрожащий от слез, зазвучал с абсолютной, стальной уверенностью. — И я иду с вами в операционную. Я ассистирую.              Томас остановился. Его лицо мгновенно посуровело, приобретая жесткое, непроницаемое выражение.              — Отец? — вопросительно смотря в сторону старшей, произнёс главврач. — Исключено, — отрезал он. Этот мужчина был человеком, не терпящим возражений, — Вы прекрасно знаете врачебный этикет и международные протоколы, Элизабет. Ни один хирург не имеет права оперировать своего близкого родственника. Тем более, находясь в состоянии тяжелейшего эмоционального аффекта. Ваша паника убьет его быстрее, чем отёк мозга.              — Я смогу отключить эмоции! Я — лучший специалист в отделении после Вас! — в отчаянии выкрикнула девушка, чувствуя, как земля снова уходит из-под ног. Отдать жизнь отца, которого она только что обрела заново, в чужие руки казалось невыносимым. — Простите, я не… Прости, Алекс…я не то имела в виду…              — Не переживай, я понимаю. Всё хорошо, — ответил молодой человек, ничуть не скрывая теплоту во взгляде.              — Вы останетесь за дверями оперблока, мисс Майер. Это мой приказ как Вашего непосредственного начальника, — ледяным тоном оборвал её профессор, обходя Лизу и направляясь к мониторам. — Оперировать буду я. А ассистирует мне Алекс. Это не обсуждается.              Лиза в отчаянии перевела взгляд на Шоллера-младшего. В груди всё сжалось от звенящего чувства собственного бессилия.              Парень остановился напротив неё. В его глазах более не было привычной мягкости, с которой он смотрел на неё на их свиданиях и пару секунд назад — сейчас это был взгляд предельно собранного, хладнокровного хирурга, что дарил ей то самое чувство надежды. Но, проходя в очередной раз мимо неё, молодой человек на секунду задержался, успокаивающе касаясь женского плеча.              — Мы сделаем всё возможное, Лиз, — тихо, но очень твердо произнес он, глядя ей прямо в глаза. — Я обещаю тебе, что сделаем всё от нас зависящее, хоть так громко заявлять об этом нам не положено. Для тебя, kleiner Fuchs.              — Внутричерепное давление критическое! — на ходу бросал команды старший, оценивая мониторы цепким взглядом. — Зрачки анизокоричны, правый не реагирует на свет! Очевидный рецидив субдуральной гематомы после аварии при транспортировке. Вливайте маннитол, болюс двести миллилитров!              Он перевел взгляд на медсестру:              — Готовьте первую операционную. Экстренная декомпрессионная краниотомия. Нам нужно убрать гематому и остановить отек мозга, иначе мы его потеряем прямо здесь!              — Какая ещё авария?! — ошарашенно крикнула Лиза, делая шаг к каталке. — Бабушка, ты долго собираешься молчать?!              — Элизабет, нет! — Томас жестко, но бережно перехватил её за плечи, преграждая путь.              — Небольшое стечение обстоятельств. Не мешай нам работать и к пациентам сегодня не подходи, я тебя освобождаю. — В его серых глазах на секунду мелькнуло то самое отцовское беспокойство. — Лиз, я всё понимаю, но посмотри на свои руки — они дрожат!              Охранники Ирэн, получив знак от миссис Майер, мягко, но непреклонно взяли младшую под руки, увлекая к выходу. Кровать с Вадимом, окруженную трубками и звенящими приборами, стремительно выкатили из палаты, стараясь как можно быстрее провести нужные махинации.              Осевшая на пол девушка смогла лишь только заплакать от собственной никчемности и бессилия, видя удаляющуюся спину Алекса и развевающийся халат профессора, пока тяжелые двери оперблока не закрылись перед её носом, оставляя их с бабушкой в удушающей тишине коридора.              

***

      

Вот и время уходить, собирать чемоданы.

Вот и время не любить, быть плохим и пьяным.

Вот и время оставлять, собирать и плакать…

      

Вот и время уходить, начинать всё сначала.

Вот и время выбирать порты и причалы.

Вот и время заплатить слёзами за радость.

      

Время уходить, время падать, время падать.

***

                    Тремя днями ранее. Ледовый дворец.              Чёрный представительский автомобиль плавно затормозил у служебного входа арены. Дверца открылась, и на асфальт ступила госпожа Вольф.              На ней было надето чёрное платье и классический пиджак строгого кроя из плотной матовой ткани. Ни броских украшений, ни лишних деталей — лишь тонкая золотая цепочка с кулоном, кольцо, подаренное покойным мужем за несколько недель до его смерти, и аккуратно уложенные светлые волосы. Её лицо не выражало надменности, скорее — абсолютную, пугающую собранность человека, привыкшего считывать людей ещё до того, как те успели начать разговор.              Алексей — личный помощник Ивана — ждал её в просторном холле у лифтов, ведущих в VIP-зону. На его лице застыла выверенная, располагающая улыбка, а рядом с ним переминался с ноги на ногу молодой штатный переводчик, который как раз пришёл на собеседование. Мужчины совершенно случайно увидели машины, въезжающие на парковку, и решили действовать по обстоятельствам.              — Рад приветствовать вас, госпожа Вольф, — произнёс Харитонов, делая предупредительный шаг навстречу. — Вы как раз вовремя, впереди решающий период матча.              — Es ist mir ein Vergnügen, — ответила женщина, протягивая руку и сдержанно, тепло улыбаясь.              Илья — молодой, испуганный таким поворотом событий парень, тут же заученно продублировал на русский:              — Взаимно.              Рукопожатие оказалось коротким и сухим.              — Иван Иванович ожидает вас в ложе. Если позволите, мы пройдем туда через административный корпус, — учтиво произнес Алексей, направляя гостью к дверям и давая одобрение Илье на перевод.              Женщина едва заметно кивнула, принимая заданный маршрут.              Дальнейший путь прошел в абсолютном, почти звенящем молчании. Они миновали просторный холл и углубились в длинный коридор административного сектора.              Пространство здесь с приглушенным, холодным светом ламп казалось безжизненным и заброшенным на фоне того безумия, что сейчас творилось в других помещениях. Сквозь толстые стены сюда долетал лишь глухой, вибрирующий гул многотысячной толпы.              Алексей шёл чуть впереди, стараясь держать ровный, размеренный темп, но спиной физически ощущал тяжелую, подавляющую ауру этой женщины.              Её шаги по ковровому покрытию были практически беззвучными. Госпожа Вольф не смотрела по сторонам, не удостаивая вниманием развешанные на стенах фотографии команды, атрибутику и блестящие за стеклом кубки. Её взгляд был устремлен исключительно вперед — холодный, расчетливый и не предвещающий ничего хорошего.              Молодой переводчик волочился следом, боясь нарушить эту гнетущую тишину, так как напряжение, исходившее от немецкой гостьи, заполняло собой всё пространство узких коридоров.              Миновав последний пролет, они подошли к тяжелым тонированным дверям VIP-ложи.              Алексей замер на долю секунды, собираясь с духом, прежде чем толкнуть ручку и впустить внутрь ту, чей визит вне всяких подозрений готовился стать для его босса фатальным.       

***

             В тот момент за спиной Ивана отчётливо щёлкнул замок массивной двери. Звук был негромким, но в повисшей тишине ложи он прозвучал как выстрел.              Москвин медленно обернулся. В его глазах читался ужас вперемешку со страхом.              Её не встретили.              Для человека его уровня это было не просто нарушением этикета — это была катастрофа.              Срыв контроля. Публичный намёк на недоверие — демонстрация того, что нити управления безвозвратно выскользнули из его рук. Иван понимал, что облажался, как никто, и отмыться от этого ему попросту не удастся.              Тот самый холодок, который ещё минуту назад казался предчувствием победы, окончательно превратился в лавину, привезённую миссис Вольф прямиком из заснеженных Альп, после чего сорвался вниз, обрушивая на их головы тонны гнева. Предвещая ледяную бурю.              Она — его палач. Холодный, выверенный и давно вынесенный приговор.              Она — его последняя надежда на спасение в зале небесного суда или безжалостный каратель.              Госпожа Вольф сделала всего пару неспешных шагов внутрь помещения и замерла. В строгом, безупречном наряде, с идеальной осанкой, она выглядела пугающе величественно на фоне этой спортивной истерии. Ни тени эмоций на лице — лишь пугающее, расчетливое спокойствие.              Стефан плавно поднялся из кресла, почтительно склонив голову. Ирэн прошла мимо застывшего Ивана, словно того и вовсе не существовало в комнате, и приблизилась к деверю.              — Ist alles bereit? — едва слышно, так, чтобы уловил только он, спросила она по-немецки.              — Wie ein Schweizer Uhrwerk, Irene. Рад тебя видеть. Как долетела? Die Falle ist gestellt, — так же тихо отозвался Стефан, обмениваясь с женщиной приветственными поцелуями, и уголки его губ едва заметно дрогнули.              Иван судорожно сглотнул, чувствуя, как липкая тревога сворачивается в желудке. Он натянул самую обаятельную, насквозь фальшивую улыбку и сделал шаг вперед, перехватывая инициативу.              — Госпожа Вольф! Какая честь, — его голос звучал чуть громче, чем требовалось. — Мы ждали Вас несколько позже, но я несказанно рад, что Вы успели к самому кульминационному моменту.              Ирэн медленно повернулась к нему. Её пронзительные голубые глаза скользнули по лоснящемуся лицу Москвина.              Ивану вдруг показалось, что он задыхается. Эти глаза… Они были до одури знакомыми. Он был готов поклясться, что уже видел этот ледяной, пронизывающий взгляд много лет назад, но память отказывалась воспроизводить воспоминания.              С особым вниманием осматривая помещение, женщина ответила собеседнику на чистом, безупречном немецком:              — Ich ziehe es vor, die Ergebnisse meiner Investitionen persönlich zu sehen, Herr Moskvin. Besonders, wenn sie so hohe Kosten verursachen.              Илья, вжавшийся в стену неподалеку, нервно сглотнул, всё ещё привыкая к смене обстановки и поспешно перевел:              — Я предпочитаю видеть результаты своих инвестиций лично, господин Москвин. Особенно, когда они требуют столь высоких затрат.              — О, вы не будете разочарованы! — Иван попытался вернуть голосу вальяжность, жестом приглашая её к стеклу. — Третий период только начался. Присаживайтесь.              Все присутствующие заняли места в ложе.              Игра на льду была агрессивной, на кон было поставлено всё. Игроки держались на грани фола. Треск бортов, капли крови пострадавших на льду, оглушительный, первобытный свист трибун. «Акулы», чувствуя близость триумфа, буквально вгрызались в соперника.              Между стремительными атаками тянулся неспешный, показательно-демонстративный разговор.              — Ihr Vorgänger mochte diese Art von Risiko nicht, — заметила Ирэн, не отрывая взгляда от площадки, где защитник Ивана только что с невероятной жестокостью впечатал нападающего гостей в плексигласовое стекло.              — Госпожа Вольф отмечает, что ваш предшественник не любил подобный вид риска, — дрожащим голосом перевел юноша.              Иван слегка поморщился при упоминании Вадима, но, стараясь скрыть ненависть в глазах, быстро взял себя в руки.              — Времена меняются, — коротко отозвался он, отводя взгляд.              Женщина мастерски сделала вид, что выслушала перевод и едва заметно кивнула.              — Ja. Und manchmal viel schneller, als die Menschen die Folgen ihrer Entscheidungen begreifen können.              — Да, — озвучил переводчик. — И порой гораздо быстрее, чем люди успевают осознать последствия своих решений.              Её голос оставался безупречно спокойным, но от самого тона веяло отчетливым холодом.              Иван до скрежета стиснул челюсти. Внутри всё клокотало от ярости. Он чуть наклонился к Алексею, стоявшему позади, и шепотом процедил сквозь зубы:              — Старая дура. Думает, что может приехать сюда и читать мне свои никчёмные лекции.              Харитонов побледнел, кивая, и нервно отвел глаза. Евгений же вновь сделал вид, что оглох, жестом показав Илье, чтобы и тот не вымолвил ни слова.              В то же время госпожа и господин Вольф продолжали невозмутимо смотреть на лёд, не дрогнув ни единым мускулом на лице. Лишь уголок женских губ изогнулся в микроскопической, леденящей душу улыбке, которую никто не заметил.              На льду тем временем в очередной раз разворачивалась настоящая бойня. Валенцов перехватил шайбу в своей зоне. Взрывная скорость, два обманных маневра, изящный обход защитника. Оказавшись один на один с вратарем, он сделал ложный замах и с неумолимой точностью вогнал шайбу под перекладину.              3:2.              Финальная сирена разорвала напряженный, спертый воздух ледовой арены, мгновенно утонув в оглушительном реве трибун. На табло ослепительно ярко замерли победные цифры. «Акулы» вырвали этот плей-офф, переломав соперников в третьем периоде — жёстко, бескомпромиссно и не оставляя ни единого шанса.              Одновременно с этим Иван победно вскинул руки, издав короткий, первобытный рык удовлетворения. Его лицо лоснилось от пота и зашкаливающего адреналина. Сейчас он искренне упивался своей властью, чувствуя себя абсолютным гением, чьи бездарные, как казалось изначально, пешки только что залили лед кровью ради его личного триумфа.              — Впечатляющая игра, господин Москвин, — медленно произнесла Ирэн на чистейшем русском. Её голос в действительности был мягким, но в данную минуту резал нужным людям слух, — Вам прекрасно удаётся заставлять людей биться насмерть ради воплощения Ваших амбиций.              Иван нервно хохотнул, поспешно одергивая манжеты.              — Что ж… После демонстрации таланта Стефана можно было догадаться и не разыгрывать этот спектакль с переводчиками. Я приятно удивлён. К слову, это большой спорт, госпожа Вольф, — ответил он, стараясь вернуть голосу вальяжность, но нотки заискивания предательски прорвались наружу. — Здесь выживает только лишь сильнейший. Никакой жалости. Но я рад, что Вы успели лично оценить то, во что именно вкладывает деньги немецкая Федерация. Мы оправдываем инвестиции на двести процентов, будьте уверены.              Ирэн медленно прошла к стеклу, сложив руки на груди. Она посмотрела вниз, на лёд, где уставшие игроки обнимались, едва держась на коньках.              — Инвестиции? — она слегка повернула голову в его сторону, изогнув бровь. — Знаете, Иван, когда я смотрю на этот лёд, я вижу не триумф спортивного духа. Я вижу загнанных лошадей. Вы выжимаете их досуха, не думая о том, что будет завтра. Это подход временщика, который торопится сорвать куш, пока его не поймали и не наказали за его проделки.              Улыбка Ивана дрогнула. Пот на лбу вдруг показался холодным.              — Госпожа Вольф, при всем уважении… — он сделал шаг к ней, разводя руками в примирительном жесте. — Результат на табло. Победителей не судят. Я поднял эту команду со дна. Выстроил стратегии и организовал комфортные условия для каждого. Сделал всё с нуля за два года.              — Вы и пальцем не пошевелили для них, — перебила женщина без повышения тона, но так, что Москвин тут же осекся. — Не обманывайте ни себя, ни окружающих. Даже если Вы себе и внушили, что победы команды и данный комплекс — Ваша заслуга, мы с Вами прекрасно знаем, что пришли Вы те два, а если быть точной — три года назад, уже на всё готовое. И, судя по документам, которые легли мне на стол на прошлой неделе, вы использовали этот фундамент весьма…творчески. Переводы через оффшоры, завышенные суммы в сметах и траты на оборудование. Фиктивные фирмы-однодневки для пошива формы. Вы думали, что у нас в Мюнхене сидят коллеги-слепцы?              Иван почувствовал, как земля уходит из-под ног: «Она знала. Она знала всё, но откуда?»              — Это… Это недоразумение, — пролепетал он, чувствуя, как рубашка противно липнет к спине. — Какие-то бухгалтерские ошибки. Конкуренты, завистники… Я уверяю Вас, каждая копейка пошла в дело! Я могу всё объяснить. Позвольте мне показать Вам оригиналы!              Мужчина лихорадочно искал глазами хоть какую-то поддержку среди присутствующих, пока его взгляд не упал на выход. Ему нужно было увести её отсюда. Нужно время. Нужно позвонить своим людям до того, как инвесторы разоблачат его полностью.              — Предлагаю отметить этот исторический момент и обсудить все недопонимания в спокойной обстановке, — он указал на дверь рукой, которая заметно подрагивала. — Мой личный кабинет к вашим услугам. Там мы сможем выпить хорошего шампанского, и я предоставлю Вам полный отчет. Я клянусь, Вы убедитесь, что я кристально чист перед Федерацией.              Стефан, всё это время невозмутимо сидевший в кресле, поднялся и переглянулся с Ирэн. Она смотрела на бледного, покрывшегося испариной Ивана долгих пять секунд. На её губах заиграла ледяная, предвкушающая улыбка.              — Ваш личный кабинет? — саркастично повторила она. — Что ж. Ведите, господин Москвин. Посмотрим, насколько Вы кристально чисты.

***

      

I see who you are, you are my enemy...

      

***

             Путь по коридорам Ледового дворца прошел в гробовом молчании. Иван шел чуть впереди, судорожно перебирая в голове варианты оправданий для финансовых махинаций, пока Ирэн и Стефан следовали за ним ровным, размеренным шагом.              Кабинет Вадима, который Москвин бесцеремонно присвоил себе, претерпел изменения. Теперь он больше походил на помпезный конференц-зал, призванный пускать пыль в глаза, отвлекая деловитым интерьером от проблем насущных.              Просторное помещение было разделено на рабочую зону и отдельную секцию для банкетов. Над сервировкой длинного дубового стола уже суетились официанты, расставляя деликатесы: устрицы, элитные сыры, тарталетки с черной икрой и ведерки со льдом, в которых томилось эксклюзивное французское шампанское.              Переступив порог, Ирэн на мгновение замерла. Её пронзительный взгляд медленно скользнул по стеновым панелям, по массивному столу, по огромным окнам. Внешне она оставалась непроницаемой, но внутри всё сжалось от обжигающей боли. Каждый дюйм этого пространства по праву принадлежал её сыну, а теперь здесь, словно стервятник на костях, пировал этот мерзкий ублюдок.              — Прошу к столу, — суетливо пригласил Иван, жестом отпуская обслуживающий персонал.              Двери за официантами закрылись, оставляя их в компании лишь бледного помощника Алексея и, на всякий случай, штатного переводчика Евгения.              — Надеюсь, вы оцените мой выбор. Лучшее шампанское для лучших партнеров.              Москвин сам схватил бутылку, с характерным хлопком открыл её и чуть дрожащими руками разлил искрящийся напиток по хрустальным бокалам, после чего с натянутой улыбкой протянул один из них Ирэн.              Она не взяла бокал. Окинув банкетный стол пренебрежительным взглядом, женщина усмехнулась.              — Пир во время чумы, Иван? — её голос прозвучал тихо, но эхом отразился от стен кабинета. — Вы тратите бюджетные и спонсорские деньги с таким размахом, будто завтра никогда не наступит. Икра, устрицы, прилично дорогое шампанское… Вы пытаетесь купить мою лояльность закусками?              Иван нервно сглотнул, ставя бокал на стол.              — Госпожа Вольф, вы утрируете, — он попытался улыбнуться, но получилось лишь ещё больше искривить губы. — Это лишь жест гостеприимства. Я русский человек, мы привыкли встречать гостей с душой. Что же до работы… Я уже сказал, что готов предоставить все чеки. Вы слишком строги ко мне.              С этими словами он поспешно подошел к рабочему столу, взял увесистую кожаную папку с контрактами и финансовой отчетностью и протянул её Ирэн.              Госпожа Вольф неторопливо взяла документы, но не стала садиться. Открыв папку, женщина сразу начала перелистывать страницы.              — Interessant, — наконец произнесла она по-немецки, не поднимая глаз от текста.              Илья тут же перевел и без того понятное слово.              — Через какие именно дочерние компании идут транзакции? — продолжила женщина уже на родном всем языке.              Иван тут же плавно перечислил заранее подготовленные и заученные названия.              — И Вы утверждаете, что они полностью прозрачны? — в её голосе скользнула едва уловимая насмешка.              — Безупречно. Можете не сомневаться, — отрезал мужчина.              Внезапно палец женщины остановился на одном из абзацев.              — Пункт 14.3, — произнесла она, после чего Иван вопросительно выгнул бровь.              Глава немецкой Федерации закрыла папку ровным, спокойным движением и с легким стуком бросила её на стол, после чего подняла глаза на Ивана: вся светская, иностранная отстраненность исчезла из них без следа, уступив место жесткому, прямому и уничтожающему давлению. Звук удара кожи о стол прозвучал в тишине кабинета слишком внезапно и достаточно громко.              — Здесь указано, что перераспределение трансферных сумм допускается без предварительного уведомления Федерации, если порог не превышает лимита.              Кровь мгновенно отлила от лица Ивана.              — Это стандартная формулировка для подобных сделок, — попытался выдавить он, лихорадочно соображая, как долго эта женщина вела свою игру. — Мы просто экономим Ваше время на бюрократии.              — Нет, господин Москвин, — отрезала она. — В стандартной формулировке стоит слово «согласование», а не «уведомление». Вы подменяете понятия. Вы пытаетесь получить карт-бланш на вывод средств в офшоры под видом трансферов. Вы полагаете, что прощупываете границы? Это ожидаемо. Крысы всегда ищут щель пошире, но если из-за ваших игр Федерация получит финансовый скандал, это будет не моя катастрофа. Это будут исключительно ваши проблемы. А я, уж поверьте, умею создавать такие проблемы, которые не решаются ни деньгами, ни вашими связями в этом городе, ни на этой планете.              Кровь снова прилила к лицу Ивана, на этот раз от бешенства и страха. Никто не смел так с ним разговаривать в его собственном дворце.              — Вы обвиняете нас в мошенничестве? Знаете, госпожа Вольф, — процедил он, теряя остатки вежливости. — Вы, кажется, забываете, кто здесь хозяин. Я обеспечиваю результат. Мы же делаем общее дело!              — А я обеспечиваю гарантии справедливости и последствия, — перебила она его тихим, но звенящим голосом.              Ирэн медленно подошла к столу, оперлась о него двумя руками и слегка наклонилась вперед, шагнув вплотную к нему.              — Мы с вами, Москвин, не делаем ни одного общего дела, — процедила она, чеканя каждый слог. — Моя Федерация полностью, каждым центом зациклена на спорте. А Вы строите карточный домик из лжи, откатов и…крови.              Иван отшатнулся. Воздуха катастрофически не хватало.              Ирэн неспешно поправила манжеты безупречного пиджака и, глядя прямо в расширенные зрачки Ивана, добавила:              — И ещё одно. В следующий раз, когда вы захотите назвать меня «старой дурой», как Вы только что изволили выразиться своему помощнику в ложе, убедитесь, что я действительно нуждаюсь в услугах вашего очаровательного переводчика. У меня, как можете заметить, превосходный слух.              В кабинете повисла мертвая, звенящая тишина.              Иван смотрел на неё, лишенный возможности вдохнуть. В этот момент обрывки мыслей наконец сложились в одну ледяную, пронзительную догадку: эта пугающая внимательность к деталям кабинета, знание его теневых схем, и… этот знакомый до испепеления, тяжелый взгляд голубых глаз.              Она не была просто немецким функционером. Спектакль был окончен. Капканы, которые он сам себе расставил, с оглушительным лязгом все и одновременно захлопнулись на его горле.              Эта женщина пугала его до дрожи в поджилках. Он впился в её глаза, окончательно забыв о субординации.              — Послушайте… — его голос сорвался на жалкий хрип. — Кто вы такая? Откуда в Вас столько ненависти лично ко мне? Я… Я готов поклясться, что мы уже встречались. Где бы я мог Вас видеть?!              Стефан, всё это время безмолвной тенью стоявший у дверей конференц-зоны, медленно достал из внутреннего кармана пиджака телефон. Не сводя ледяных глаз с побледневшего Ивана, он нажал кнопку быстрого набора и поднес аппарат к уху.              — Начинайте, — коротко бросил Вольф в трубку по-немецки и сбросил вызов.              Ирэн выпрямилась. Маска вежливого, расчетливого зарубежного партнера окончательно спала с её лица, обнажив лик безжалостной матери, пришедшей взыскать кровавый долг.              — У Вас отвратительная память на людей, чьи жизни Вы ломаете, Иван, — мягко, с пугающей улыбкой произнесла она. — Возможно, госпожу Вольф вы действительно никогда не знали, но вот Ирину Викторовну Майер Вы помнить обязаны.              Лицо Ивана перекосило. Кровь мгновенно схлынула с его щёк, оставив лишь землистую, мертвецкую серость. Зрачки расширились от первобытного, парализующего ужаса, когда мозг наконец-то сопоставил факты.              — Казанцева… — выдохнул он одними побелевшими губами. Ноги подкосились, и он едва не рухнул, судорожно вцепившись пальцами в спинку кожаного кресла. — Надежда… Вадим… Нет… Этого не может быть.              — Да, я — мать Вадима. А ещё я — бабушка того невинного ребёнка, которого ты, тварь, посмел безжалостно убить. Над матерью которого издевался. Угробил столько невинных жизней, думая, что время расплаты никогда не настанет?!              Осознание собственного конца накрыло его лавиной. Иван попятился назад, его глаза дико забегали.              — Охрана! — истошно, срывая голосовые связки, завопил Москвин. — Макаров! Ко мне, сука! Макаров, мать твою, сюда!              Ирина тихо, издевательски рассмеялась. Этот бархатный смех прозвучал в стенах кабинета страшнее любого проклятия.              — Твой цепной пёс Макаров уже давно спел свою лебединую песню, — ответила она. — Он попался Авдееву ещё пару дней назад и уже сдал тебя с потрохами. Никто не придет, Иван. Никто тебя не спасет.              За массивными дубовыми дверями кабинета мгновенно раздался глухой, тяжелый шум.              Крики, звуки падающих тел, треск ломающихся костей и лязг электрошокеров. Охрана Ирэн — элитные, натасканные на ликвидацию наемники — методично и жестоко зачищали коридор.              Двери с треском распахнулись.              В кабинет неторопливым, тяжелым шагом вошел Арсений. Его лицо было бледным, а в глазах горела такая концентрированная, ледяная ярость, что Иван инстинктивно вжался в стол.              Следом за Арсением внутрь ввалились двое бойцов немецкой службы безопасности, волоча за шиворот последнего приспешника Москвина. Того самого ублюдка, что был с ним тогда.              Арсений брезгливо пнул его под рёбра, заставив рухнуть прямо к ногам Москвина. Мужик с разбитым в кровавое месиво лицом заскулил, сплёвывая выбитые зубы.              — Рассказывай, мразь, — скомандовал Арсений, нависая над ним. — Всё, что делали. Каждую секунду.              — Это он приказал! Всё он. Иван Иванович. — заголосил наёмник, захлёбываясь кровью и в панике указывая трясущимся пальцем на своего босса. — Мы тогда подкараулили Казанцева у заднего выхода арены, он дочку Ивана Ивановича искал. Нас было трое: я избивал, Макар отвлекал, а Кряк, то есть Кирилл Мазуров, зашёл со спины и всадил ему арматурой по затылку. Мы скрутили его и кинули в фургон!              Ирэн стояла неподвижно, с особой внимательностью слушая бандита. Её ногти впились в ладони до крови, но на лице не дрогнул ни единый мускул.              — Дальше, — процедила она.              — Мы держали его в сторожке за городом где-то год, — рыдал ублюдок, ползая по ковру. — Москвин приезжал каждую неделю! Он избивал его до полусмерти, ломал кости, мы помогали! А потом…потом он сам выстрелил в Казанцева и приказал сбросить тело в воду, но тот сам упал. Я клянусь, я только выполнял приказ! А Кир вообще исчез в тот же день, как мы от тела избавились. Мы думали, он с бабками сбежал, клянусь. Не убивайте!              Иван задыхался. Его империя, его власть — всё это обернулось прахом за несколько минут.              Арсений медленно снял пиджак и бросил его на кресло, после чего закатал рукава рубашки:              — Взять его, — тихо приказал он бойцам.              Двое амбалов шагнули вперед, схватили брыкающегося Москвина и вышвырнули его на середину кабинета. Арсений подошел вплотную.              Первый удар был такой силы, что челюсть Ивана хрустнула, и он отлетел к банкетному столу, снося на пол вёдра с французским шампанским.              — Это за Вадима Юрьевича, ублюдок, — прорычал Арсений, поднимая его за грудки. Удар под дых выбил из Ивана весь воздух. Удар коленом в лицо раскроил ему нос.              — А это за отца моего, тварь, — прорычал Арсений, поднимая мужчину и тут же толкая со всей силы. — Владимира Калинина помнишь? Так вот, привет тебе с небес. Если бы не Вадим Юрьевич, я бы убил тебя ещё тогда.              Арсений бил размеренно, с особым наслаждением, страшно, выплескивая всю ту боль, которую они с Ольгой и Лизой носили в себе эти годы.              Москвин мычал, харкал кровью, пытаясь закрыть голову руками, но немецкие наёмники жестко заломили ему руки за спину и впечатали в гладкую панель стены, распяв, как животное на бойне.              Ирэн плавно подошла к банкетному столу. Её пальцы скользнули по серебряным приборам, сжав рукоять тяжелого, бритвенно-острого стейкового ножа. Она подошла к распятому Ивану.              Стремительное движение. Лезвие со свистом вспороло воздух и глубоко вонзилось в левое плечо Ивана. Москвин дико зашипел, кровь темным пятном начала стремительно расплываться по светлой рубашке.              — Это за Ольгу, и за внучку мою, — прошептала Ирэн.                    Боль сорвала с Москвина остатки человеческого облика. Лицо исказилось животным оскалом. Понимая, что живым он отсюда не выйдет, Иван решил ударить единственным оставшимся у него оружием.              — Сука старая… — выплюнул он кровавую слюну прямо ей в лицо, тяжело дыша. — Думаешь, мне больно?! Ты бы видела, как визжал твой выродок! Он ползал передо мной на коленях! Харкал кровью на грязный бетон, валяясь в параше. Я ломал ему ребра, а он всё скулил, умолял. Знаешь, что он бормотал, когда я пробивал ему печень?! Он звал свою шлюху Ольгу! Он звал эту соплячку Лизу. Жалкий, сломленный кусок дерьма! Я с таким наслаждением смотрел, как он захлебывается!              В кабинете повисла мертвая тишина, нарушаемая лишь хриплым, булькающим смехом Москвина.              Ирина Викторовна закрыла глаза. Каждое слово вонзалось в её сердце раскаленным гвоздем, но она не позволила ни единой слезе скатиться по щеке. Взгляд её стал абсолютно затуманенным.              Плавным движением она расстегнула пуговицу пиджака, извлекла из скрытой кобуры матово-черный пистолет с глушителем и сняла его с предохранителя.              Иван, сквозь пелену адской боли, увидел направленный на него ствол.              — Нет… Стой… — прохрипел он, вдруг до конца осознав весь ужас своего конца.              Два глухих, сухих хлопка послышались в помещении.              Ирэн не стала стрелять туда, от чего мужчина мог моментально умереть. Она с ледяным расчетом прострелила Ивану обе коленные чашечки.              Кости разлетелись во влажное крошево, а вопль Москвина сорвался на ультразвук и перешел в своеобразный булькающий хрип.              — Отпустите его, — приказала она.              Наёмники разжали руки. Тело Ивана бесформенным мешком рухнуло на пол в лужу собственной крови. Его простреленные ноги неестественно вывернулись. Сознание начало меркнуть.              Ирина села на стул прямо перед корчащимся ублюдком. Достав пластиковый контейнер, она вытряхнула на окровавленный ковер белую таблетку. Затем положила рядом пистолет.              — У тебя есть выбор, Москвин. Цианид подействует быстро — лишь минута страшных конвульсий. Либо пистолет — пустишь себе пулю в висок, как трус и избавишь меня от необходимости пачкать руки.              Иван захрипел. Животная злоба вспыхнула в его угасающем мозге. Трясущейся рукой он схватил с ковра пистолет. Собрав жалкие остатки сил, он с рычанием вскинул ствол прямо в лицо Ирине и нажал на спуск.              Тут же раздался сухой, пустой щелчок бойка.              Ирина же даже не моргнула. Она сидела абсолютно неподвижно, глядя на него сверху вниз с бездонным, уничтожающим презрением.              — Предсказуемо, — тихо произнесла она, чуть склонив голову. — Даже перед самым концом ты остался трусливой и предсказуемой мразью. Было бы глупо давать тебе заряженный ствол, Иван.              Она подалась вперед, опершись локтями о колени, и наклонилась к самому его лицу. Настолько близко, что Москвин сквозь пелену агонии почувствовал тонкий аромат её дорогих духов, смешанный с тошнотворным запахом собственной крови.              — А теперь я скажу тебе то, с чем ты отправишься гнить в ад, — прошептала Майер. Каждое её слово сочилось ледяным, концентрированным ядом. — Мой сын жив.              Глаза Ивана, замутненные болевым шоком, вдруг распахнулись, отчего можно было заметить то как сузились зрачки.              — Представляешь, — уголки её губ поползли вверх в пугающей, торжествующей улыбке, от которой стыла кровь. — Всё, что ты делал… Каждый твой удар, каждая сломанная кость, каждый твой выстрел, твой триумф — всё было абсолютно напрасно. Ты проиграл. Вадим жив, он борется, дышит, и скоро он вернется к своей семье. Ты же сдохнешь здесь, как безымянная, растоптанная крыса, чье жалкое имя сотрут из истории этого города уже завтра утром. Твоя империя отныне — прах. И твоя жизнь — тоже.              Осознание собственного абсолютного ничтожества и полного, сокрушительного краха исказило его изуродованное лицо. Весь его садистский триумф, вся власть оказались пустышкой.              Он сломлен, распят на полу собственного кабинета, а тот, кто казался жертвой ещё тогда предугадал возможные исходы событий и перестраховался. Этот психологический удар оказался страшнее пуль в коленях. Из горла Ивана вырвался сдавленный, полный первобытного отчаяния хрип.              — Глотай таблетку, — ледяным шепотом приказала Ирэн, выпрямляясь. — Иначе Арсений начнет снимать с тебя кожу живьем. И, поверь мне, он начнет с твоего лица.              Ужас в глазах Москвина стал кристальным. Понимая, что проиграл по всем фронтам, что каждое мгновение промедления лишь продлевает его пытку, мужчина дрожащими, скользкими от крови пальцами, нащупал на ворсе ковра белую капсулу. Скуля, давясь собственными слезами и кровью, он запихнул её в рот и судорожно сглотнул.              Ирэн же, как и все присутствующие, хладнокровно наблюдала за тем, как смерть забирает её врага.              Спустя считанные секунды цианид обрушился на нервную систему Москвина. Его тело резко выгнулось в страшной, неестественной дуге, сухожилия натянулись так, что, казалось, сейчас лопнут. Иван попытался вдохнуть, но парализованные легкие отказали. Изо рта хлынула густая белая пена, заливая подбородок и шею. Глаза закатились, обнажив налитые кровью белки, а скрюченные пальцы в слепой агонии начали вырывать ворс из дорогого ковра.              Каждая секунда удушья казалась ему вечностью. Он бился в конвульсиях у ног Ирины, пока его сердце, не выдержав спазма, не разорвалось окончательно. Еще один долгий, болезненный содрогающийся рывок, и тиран, годами ломавший судьбы людей, превратился в кусок остывающего мяса.              — Всё кончено, — глухо выдохнул Стефан.              — Давайте второго, — не оборачиваясь, приказала Ирэн, плавно поднимаясь со стула.              Бойцы втащили в центр кабинета первого подручного Ивана, забившегося минутами ранее в угол. Увидев скрюченный, изуродованный труп своего босса в луже крови и пены, мужик побелел как мел и рухнул на колени, давясь рвотными позывами.              Арсений подошел к нему и грубо вложил в его трясущиеся руки другой пистолет — тяжелый, заряженный, и уже без глушителя.              — Вставай. Подойди к нему, — холодно скомандовала Ирина Викторовна. — Генерал-майор уже в курсе ситуации, — ровно произнесла женщина, брезгливо отряхивая манжеты. — Завтра в новостях напишут, что вы с Иваном поругались из-за дележки грязных денег. Твои люди перебили его охрану. А ты изуродовал своего босса.              Мужик затравленно замотал головой, роняя слезы.              — Я… я не смогу…              — Сможешь. Иначе ляжешь рядом с ним, — отрезал Арсений.              Стефан, отойдя к дверному проему, молча достал свой телефон. Включилась запись камеры, красный индикатор безжалостно замигал, фиксируя каждое движение в разгромленном кабинете.              — Стреляй ему в голову, — жестко приказала Ирэн. — Прямо сейчас. Это видео станет твоим гарантом верности. Чистосердечное признание спасет тебя от пожизненного, мои юристы об этом позаботятся. Но если ты хоть на слово отклонишься от сценария на допросе — эта запись попадет не только к следователям, но и к оставшимся «партнерам» Ивана. Понимаешь, что они с тобой сделают?              Наёмник громко сглотнул. Осознание тотальной безвыходности придавило его к полу. Дрожа всем телом, он неуверенно поднялся на ноги. Сжимая пистолет потными руками, он сделал несколько неверных, ватных шагов к мертвому телу Москвина.              Камера телефона Стефана неотрывно следила за ним.              Бандит зажмурился, наставил ствол на окровавленную голову своего бывшего хозяина и нажал на спуск.              Оглушительный грохот ударил по ушам, разрывая тишину кабинета. Пуля пробила череп Москвина, навсегда оставляя пороховые газы на руках стрелявшего. Пистолет со звоном выпал из ослабевших пальцев мужика. Он снова осел на пол, содрогаясь в беззвучных рыданиях.              

***

      

I let it burn. You're no longer my concern, mmm… Faces from my past return Another lesson yet to learn…

      

That I'd fallen for a lie, You were never on my side. Fool me once, fool me twice Are you death or paradise? Now you'll never see me cry. There's just no time to die…

      

***

                    Ирина Викторовна бросила последний, абсолютно безразличный взгляд на безжизненное тело Москвина.              Правосудие свершилось. Кровавая цена была уплачена сполна.              Она развернулась, собираясь навсегда покинуть это место, но у самых дверей вдруг замерла. Её холодный взгляд ещё раз медленно очертил контуры просторного помещения: изгаженные кровью дубовые панели, разбитые пулями окна, перевернутую мебель и залитый алым паркет.              — Когда полиция закончит работу и снимет оцепление, — не оборачиваясь, произнесла она, обращаясь к старшему безопаснику. — Наймите лучшую клининговую компанию, а затем — бригаду строителей.              Женщина провела тонким пальцем по изрезанной дверной коробке.              — Сорвите здесь всё. До самого бетона. Вскройте полы, замените окна, сбейте штукатурку, сожгите старую мебель. Вычистите каждый миллиметр так, чтобы от этого ублюдка не осталось ни единого следа. Мой сын не вернется в кабинет, где пролилась эта грязная кровь. К его выздоровлению здесь всё должно быть кристально чистым. Абсолютно новым.              — Сделаем, госпожа Вольф, — почтительно, с коротким кивком отозвался наёмник. Ирэн вышла в прохладный, тихий коридор, где Стефан уже держал наготове защищенный спутниковый телефон.              На экране светилась знакомая ей фамилия «Авксентьев».              Она приняла аппарат и прижала его к уху.              — Сергей Олегович, — её интонация неуловимо изменилась, вновь обретя светскую, чуть усталую вежливость влиятельного партнера. — Доброй ночи. Да, мы закончили. Конфликт бизнес-интересов, к сожалению, перерос в вооруженную поножовщину. Крайне досадный инцидент. Главный подозреваемый полностью раскаивается и уже готов дать признательные показания вашим следователям.              В трубке повисла короткая пауза, после чего раздался низкий, хрипловатый голос генерала — человека, который помнил Ирину еще с тех времен, когда она только строила свою империю бок о бок с мужем.              — Понял тебя, Ирочка. К чему такой официоз? Мои ребята из убойного отдела уже выезжают. Район плотно оцеплен, так что лишних глаз, случайных свидетелей и журналистов не будет. Проведем дело по нужному протоколу, чисто и без лишнего шума. Я уже даже подготовил необходимые бумаги.              — Я у тебя в неоплатном долгу, Сережа, — тихо, но абсолютно искренне произнесла Ирина. — Спасибо за всё.              — Брось эти счеты. Вадим для меня не чужой человек, я помню его еще пацаном, — тяжело вздохнул генерал. — Главное, чтобы выкарабкался. Возвращайся в Мюнхен, мы ещё успеем поговорить. С Богом, родная.              — Мы не прощаемся, Авксентьев. Держи меня в курсе.              Ирина Викторовна сбросила вызов и передала телефон Стефану. Расправив плечи, госпожа Вольф уверенным, чеканным шагом направилась к лифтам, навсегда выдыхая и оставляя за спиной безумный, кровавый хаос. Теперь ей нужно было во что бы то ни стало успеть на свой частный борт.              В Германии, балансируя на грани жизни и смерти, её ждал сын. И сейчас она была нужна ему как никогда.              

***

      

Ты знаешь, как сделать мне больно; Ты знаешь, как плюнуть мне в душу; Довольно, дальше не может быть хуже.

      

Папа, мне нравятся мужчины, как ты — Только сердцем, а не признаком красоты. Мама, выбрасывай старые вещи — Мне хватит в жизни, хватит трещин.

      

***

                    Зона ожидания перед хирургическим отделением казалась вакуумом. Холодный свет флуоресцентных ламп безжалостно выхватывал бледные, искаженные тревогой лица двух женщин. Охранники деликатно отступили к лифтам, оставляя их наедине со своим общим горем и страхом.              Лиза рухнула на жёсткое пластиковое кресло, спрятав лицо в ладонях. Её плечи мелко дрожали. Медицинские термины, брошенные Алексом, эхом бились в голове: «внутричерепное давление», «субдуральная гематома», «экстренная краниотомия». Как врач, она понимала, насколько это критично. Как дочь — она умирала от ужаса.              — Бабушка… — Лиза подняла голову. В её покрасневших глазах застыла смесь мольбы и непонимания. — Умоляю тебя. Расскажи мне всё. Как он выжил? Мама… она же сходит с ума. Она звонила мне полчаса назад. Она была в храме. Плакала, кричала, доказывала, что видела его живым…              Ирина Викторовна тяжело опустилась в соседнее кресло. Она выглядела измотанной и разбитой. Идеальная укладка рассыпалась. На щеке виднелся след от размазанной туши. Женщина обняла внучку за плечи, притягивая к себе.              — Полтора года назад, когда этот ублюдок сбросил Вадима в реку, мои люди уже давно шли по их следу, — начала Ирэн, её голос дрожал, но она заставляла себя говорить чётко. — Они опоздали буквально на несколько минут. Вытащили его ниже по течению. Лиза, он был практически мертв. Огнестрельное ранение в живот, сломанные рёбра, тяжелейшее переохлаждение… Но самое страшное — он сильно ударился головой о подводные скалы.              Лиза судорожно выдохнула, впиваясь пальцами в ткань своего халата.              — Оставлять его в России было нельзя, — продолжала Ирэн. — Иван довел бы дело до конца, а полиция на тот момент была у него в кармане. Нам нужно было выиграть время и спрятать сына, поэтому мы сымитировали его смерть. Арсений, рискуя всем, подменил образцы ДНК на теле какого-то неопознанного бедолаги, найденного в том же районе, вероятно, убитого ими же, и подкинул цепочку моего сына. Это был единственный способ заставить Ивана поверить в свою победу и защитить вас с Ольгой.              — Вы позволили маме хоронить пустой гроб? — голос Лизы сорвался. В нем не было обвинения, только безмерная, разрывающая боль за мать.              — У нас не было выбора, лисёнок, — Ирэн горько покачала головой, по щеке скатилась слеза. — Если бы Ольга знала, что он жив, она бы не смогла сыграть это горе. Иван бы почувствовал обман, и тогда вы обе были бы мертвы. Я взяла этот грех на свою душу.              — Сыграть?! Мама чуть не убила себя. Она была буквально ходячим мертвецом.              Над дверями операционной мерно гудел красный индикатор с надписью «Идёт операция!».              — Мы тайно перевезли его спецбортом в Кёльн, в закрытую частную клинику моего старого друга, профессора Мюллера, — Ирэн смотрела на этот красный свет, пронзая взглядом стены. — Месяцы комы. Несколько тяжелейших операций на брюшной полости. Ему буквально сшивали лицо и органы по кускам. Врачи сотворили чудо — он выжил. Но когда он наконец пришел в себя… — Голос Ирины Викторовны надломился. Она сглотнула подступивший ком, — …оказалось, что из-за гематомы и тяжелого сотрясения он потерял память. Тотальная амнезия. Он не помнил ни меня, ни Ольгу, ни тебя… Он не знал, кто он такой. Мы пытались лечить его в Кельне, ждали, надеялись. Но несколько дней назад его состояние резко ухудшилось. Начались судороги.              Лиза, как врач, мгновенно поняла всю тяжесть анамнеза.              — Посттравматическая эпилепсия? Отёк?              — Мюллер сказал, что нужна повторная, ювелирная нейрохирургическая операция. И что в Германии есть только один человек, который способен её провести — профессор Шоллер, — Ирэн тяжело вздохнула. — Мы организовали экстренную транспортировку, но в пути случился сильный приступ. Скорая потеряла управление и попала в аварию на автобане. После пришлось поднимать экстренную авиацию. Травма головы усугубилась. Когда мы доставили его сюда, он снова впал в кому… Господи, я думала, что окончательно потеряла его во второй раз.              Лиза крепко, до хруста в костяшках, обняла плачущую женщину.              — Бабушка, тише. Послушай меня, — девушка заглянула в глаза Ирэн. Её голос зазвучал твердо, профессионально, возвращая уверенность им обеим. — Томас — блестящий хирург. Я видела его в деле, я ассистировала ему. У него золотые руки. Если кто-то и может сейчас спасти папу и вернуть ему память — это он.              Ирэн с благодарностью посмотрела на внучку, вытирая слёзы.              — Ты ему доверяешь?              — Абсолютно, — Лиза слабо улыбнулась. — Я ведь в тот вечер, когда ты так внезапно сорвалась с нашего ужина в ресторане…я хотела рассказать тебе о нём. Об Алексе. О том, что он мне очень нравится. Что между нами всё серьезно. Он тоже, как и его отец, сделает всё возможное, бабушка. Мы можем не беспокоиться.              Ирина Викторовна тепло, с грустной нежностью коснулась щеки внучки.              — Я рада, лисёнок. Очень рада. Значит, он в надежных руках.              Некоторое время они сидели молча. Тишину больничного коридора нарушал лишь отдаленный гул лифтов.              — Тот вечер, когда я улетела, — тихо нарушила тишину Ирэн, — мои люди доложили, что Иван собирается бежать. Он заметал следы, переводил активы за границу, даже готовил частный самолёт.              Лиза напряглась, слушая очередную исповедь бабушки.              — Я хотела, чтобы Вадим сам свершил правосудие, когда поправится и всё вспомнит. Это было его право, но ждать больше было нельзя. Иван бы исчез, ускользнул, поэтому я полетела в Москву, чтобы закончить давно начатое.              Ирина Викторовна повернулась к внучке. В её взгляде больше не было слёз — только холодная, стальная решимость.              — Ивана больше нет, Элизабет, — твердо, без единой капли раскаяния произнесла Ирэн. — Он умер. Он больше никогда не посмеет приблизиться ни к тебе, ни к Ольге, милая.              Слова на мгновение повисли в воздухе.              Ирэн, возможно, ожидала увидеть в глазах внучки испуг или шок от осознания того, что её бабушка отняла чью-то жизнь, но вместо этого плечи Лизы расслабились. Она ощутила лишь всепоглощающее, очищающее облегчение. Тяжелый, липкий страх, годами живший внутри неё, исчез навсегда.              Майер-младшая откинулась на спинку кресла и перевела взгляд на светящееся табло над дверями операционной, за которыми боролся за жизнь единственный мужчина, вырастивший её в настоящей любви и заботе.              — Для меня он никогда и не рождался, бабушка, — холодно и совершенно спокойно ответила Лиза, имея в виду Москвина. — У меня есть только один-единственный, любимый отец. Он сейчас там, за этими дверями, и мы во что бы то ни стало вернем его и никогда больше не отпустим.              

***

      

Я не знаю, почему всё так паршиво вышло. Для тех, кто был мне нужен, я была лишней. С тех пор не удивляет, если всё идёт не по плану: Я упаду и встану, упаду и встану.

      

Если честно, пап, тебе большое спасибо — Твой холод научил меня ни о чём не просить. И я плелась где-то в хвосте, а сейчас дальше тех, Кто был ближе к финишу на старте.

      

Зажила эта рана, но сколько сил. Заживо ты себя сам же погубил. Каждого, касается каждого — Однажды вспомнить, что по-настоящему важно.