Пролог. Падение Абсолют

Воздух над обугленными стенами Врат Балдура густо тянулся гарью, железом и затхлой плотью. Город дышал с трудом, как израненное чудовище, но не сдавался. Там, где час назад пульсировала исполинская тень Старшего мозга, зияла пустота, в которую осыпался пепел; испарилось липкое облако, увлекая за собой бесконечный гул в черепе — тот вязкий зов, что держал волю в оковах. Они победили. На плитах лежали обугленные останки иллитидов, рассечённые щупальца, дымящиеся оболочки гибридов. Всё это сливалось в единую мясную мозаику, по которой шагали последние, сумевшие устоять. Гейл держал Корону Карсуса — венец, что будто сам жил в его руках. Пальцы волшебника дрожали, а глаза светились смесью благоговения и жадности. Артефакт вибрировал, источая жар, который ощущали все: сила не только исходила от него — она впивалась в воздух, в кости, в дыхание. — Вот оно, — прошептал он, вглядываясь в артефакт, — Апофеоз. Конечный ответ. С этим я смогу стать тем, кем предназначено. Или… — его голос сорвался, взгляд метнулся к небесам, где, как он верил, ждала Мистра. — Я верну то, что безрассудно утратил. Лаэзель, с ног до головы окровавленная, резко выдохнула, сжимая клинок, по которому стекали капли чужой плоти. — Довольно колебаний. Либо ты становишься богом, либо ползёшь к своей богине на коленях. Мы своё сделали. Шэдоухарт, опершись на обломок колонны, молчала. Её лицо тонуло в тени, но глаза были чистыми и безжалостными, как сталь. Уилл стоял рядом, тяжело дыша, пылающий клинок в его руке ещё мерцал ярким гневом; он смотрел на волшебника с настороженной непримиримостью. Астарион, Вознесённый, белоснежный и безукоризненный, не походил на воина, вышедшего из битвы. Ни пылинки не запятнало его кожу. Он стоял чуть в стороне, рассматривая руины города с отстранённым изяществом зрителя, досмотревшего пьесу до последнего акта. Улыбка на его губах была спокойна, почти лениво-хищная. Хизер шагнула вперёд. Лицо обрамляли спутанные от крови и пота волосы, её пальцы едва удерживали ведьмовской клинок. Но она была их лидером, и именно её слова должны были определить финал. Даже Гейл, всё ещё вцепившийся в артефакт, поднял глаза. — Мы закончили, — её голос сорвался, сделался охрипшим, но оставался таким же твёрдым, как и всегда во время важных моментов. — Мозг уничтожен. Город выжил. Путь завершён. Осталось решить: что дальше. — Дальше? — Астарион слегка изогнул бровь, его голос зазвучал с ленивым изыском. — Для одних это жизнь, для других — бессмертие. Для тебя же, моя дорогая, — лишь ещё одна война. Не с городом, не с богами. С самой собой. Хизер обернулась резко, глаза её сузились; взгляд, в котором сходились все их разрывы и вся их общая история, ударил в него без слов. — Замолчи, — произнесла она ровно. — Это не твой выбор. Он поклонился. Безупречно, с ледяной насмешкой. — Как прикажешь. Гейл сжал Корону до боли, его лицо исказилось мгновенной мукой, но он не отводил взгляда. — Если я верну её Мистре… возможно, Она простит. Возможно, вновь допустит меня к Себе. Но если я сохраню силу… — голос его стал прерывистым, жадным. — Я стану величайшим волшебником в истории. — Гейл, — голос Уилла гремел, как сталь, — ты знаешь, чем заканчивается такая жажда. Мы не убивали одного монстра, чтобы создать другого. — А если это спасёт вас всех? — Гейл обвёл взглядом руины, дымящийся город. — С этой мощью я смогу защитить всё, что для нас важно. Шэдоухарт тихо качнула головой. — Сила всегда требует платы. Мы уже слишком много раз расплачивались, чтобы забывать об этом сейчас. Шадар-кай смотрела на него долго, и он выдерживал её взгляд, словно в последний раз. — Выбирай, — сказала она. — Но знай: твой выбор завершит наш путь. Ветер поднял пепел с обломков башен и пронёс его над ними. Город оживал, где-то звонили колокола, возвещая окончание кошмара. Они стояли посреди руин, связанные дорогой, доведшей их к концу. Победа принадлежала им, но каждый понимал: после этого дня путь больше не будет общим. Волшебник поднял Корону над головой. Его пальцы дрожали, словно под гнётом невидимой цепи, лицо застыло в судороге, и всё же в этом изломе проступала решимость. Сила тянулась к нему, манила, пронизывала каждую жилу, обещая безусловное господство. Но он выдохнул, и в его взгляде впервые за долгое время появилась ясность — тяжёлая, освобождающая, как вдох после многолетней удушающей хватки. — Нет, — произнёс он хрипло. — Я не стану рабом своей алчности. Пусть артефакт отправится к Той, Кому он должен принадлежать. Пусть Мистра решает, достоин ли я. Слова повисли в воздухе, словно обрушившийся погребальный звон. Даже дым застыл. Гейл сжал венец так крепко, что суставы побелели, и шагнул вперёд. В тот же миг мир озарил бледный, холодный свет. Никто не видел богиню, но Её присутствие чувствовалось повсюду: величественное, ледяное, неотвратимое, как сама вечность. Шэдоухарт прикрыла глаза, на губах проступила тихая, едва уловимая улыбка — первый знак облегчения за многие месяцы. Уилл выдохнул с явным облегчением, словно сбросив груз. Лаэзель промолчала, но опустила меч, и в этом жесте было больше признания, чем в словах. Астарион презрительно фыркнул. Его улыбка заострилась, в глазах блеснул насмешливый огонь. — Какая жалкая трата, — протянул он небрежно. — Столь редкая возможность, и всё ради прихоти женщины. Но пусть. По крайней мере, зрелище было достойным. Он больше не скрывал алчного превосходства. В нём не осталось места для прощения или нужды в благословении — он уже стал тем, кем всегда мечтал быть: совершенным чудовищем, идеальным в своём главенстве. Хизер слишком долго смотрела на него. В груди неприятно сжалось: память отзывалась его прежними жестами — взглядом, ищущим её ночью; смехом, которым он разряжал страх; прикосновением руки, словно цеплявшейся за единственную опору. Но этого больше не существовало. Перед ней стоял Вознесённый, самодовольный и прекрасный в своём холоде. Она сама отказалась от него. Не захотела раствориться в чужой власти, стать тенью рядом с ещё одним богом. И всё же пустота рядом с ней была почти осязаемой. Её разрывало внутреннее молчание. Абсолютное, окончательное. Голос Баала исчез. Его приказы, что долгие месяцы рвали её на части, растворились в воздухе, словно грязь, смытая дождём. Внутри осталась только тишина — пугающая и сладкая. Девушка вдохнула полной грудью; впервые за два столетия дыхание принадлежало ей. Мысли были её. Сердце билось в собственном ритме. Тьма внутри осела, оставив вместо себя не пустоту, а угли. Она не заметила, как остановилась, утонув в этом ощущении, пока обожжённая ладонь не легла ей на плечо. — Ну что, начнёшь жить для себя? — хриплый, тёплый голос Карлах вернул её в реальность. Хизер обернулась. Лицо Карлах, уставшее, иссечённое временем и войной, сияло искренней улыбкой. В её глазах не было ни насмешки, ни подозрения — только неподдельная забота. Шадар-кай попыталась ответить, но губы предательски дрожали: — Я… не знаю, — призналась она. — Слишком давно не пробовала. Тифлинг рассмеялась, сжала её плечо крепче, ободряюще. — Тогда самое время. Вдалеке просыпались Врата Балдура. Из заваленных улиц выходили люди, ещё окровавленные, но живые. Одни падали на колени, другие обнимали друг друга, смеялись и плакали одновременно. Колокола били всё громче, перемешиваясь с криками и рыданиями. Хизер смотрела на всю эту картину и чувствовала, как в груди поднимается нечто новое. Тяжёлое, непривычное, но настоящее. Надежда. За её спиной стоял Астарион. Его улыбка оставалась неизменной. Его взгляд скользнул по ней с ленивым, почти играющим интересом, как по утраченной вещи, которую он больше не намерен возвращать. Его мир уже состоялся. Её — только начался.

***

Радость победы рассеялась быстрее, чем хотелось бы; уже через несколько дней стало очевидно: Карлах не выдержит. Сердце, превращённое в адский движитель, работало на износ. Металлическое пламя внутри неё рвалось наружу, и с каждым часом жар становился невыносимее. Она смеялась, бросала шутки, делала вид, что всё под контролем, но едва наступала тишина — по лицу скользила тень, выдавая то, что тело её трещит по швам. — Это ненадолго, — призналась она вечером, когда огонь пробился сквозь кожу так ярко, что земля под её ногами почернела. — Я не дотяну. Не так. Не здесь. Никто не хотел слышать этого. Даже Лаэзель, которая редко позволяла себе слабость, отвела взгляд и стиснула рукоять меча до побелевших костяшек. Все понимали: конец близок. Решение оказалось простым и жестоким: Аверно. Адская бездна примет её пламя и даст возможность продолжать существование, но существовать не значило жить. На следующий день они собрались вместе на пирсе. Карлах стояла перед раскрывшимся порталом — пылающая, упрямая, прекрасная в своей несокрушимой силе. В её глазах сверкали не только отблески жара, но и слёзы. Вокруг выстроился весь отряд, и каждый понимал, что это прощание. Шэдоухарт не выдержала первой: слёзы потекли по её щекам, и она прикрыла рот ладонью, пытаясь заглушить рыдания. Уилл стоял рядом, губы его были сжаты в тонкую линию, взгляд не отрывался от Карлах, и в нём отражалась такая боль, что он едва удерживался на ногах. Даже Гейл, обычно не умолкающий, молчал; только покачивал головой, словно спорил с самим собой, и лицо его оставалось смертельно печальным. Лаэзель же, неподвижная, как стена, отвела глаза, но дрожь в плечах и напряжённая челюсть выдавали то, чего она не позволяла себе произнести. Хизер сделала шаг вперёд, будто граница между нею и происходящим стала зыбкой, как сон, от которого не удаётся проснуться. Сердце билось глухо и болезненно, словно чуждый орган, втиснутый в грудную клетку чьей-то недоброй волей. Она уже знала: это прощание окажется тяжелее любой схватки с Абсолют, чьё имя звенело в памяти, как дурное заклинание, не до конца рассеявшееся после произнесения. — Мы справились, солдат. Город цел. И ты тоже, — голос Карлах был разорван на куски искренней радостью и странным, лихорадочным восторгом, будто она смотрела не на солнце, а на чудовище из света, чьи лучи выжигали души. Она глядела на дневное светило с вниманием того, кто смотрит в последний раз не только на день, но и на саму ткань мира. Когда тифлинг повернулась к отряду, пламя внутри неё словно получило чьё-то беззвучное разрешение и рванулось к свободе, затягивая её в себя, как живой костёр. Она, не в силах сопротивляться этому чуждому закону, рухнула на колени. Хизер, не думая, сорвалась с места, словно её саму дёрнули за невидимую нить, и подбежала, пытаясь хоть чем-то нарушить ужасный ход неизбежного. Она заглядывала Карлах в глаза и тянулась руками, будто надеялась ухватить ускользающее из плоти тепло и вернуть его обратно. — Спеклась машинка всё-таки. Но держалась, сколько надо, — сквозь стиснутые зубы прорычала варварша, и в каждом звуке слышалось нечто нечеловеческое, металл и жар, переплетённые в один голос. — Ну что? К-как я? Хизер слабо улыбнулась, и улыбка её была больше похожа на болезненный спазм живого существа, осознавшего собственную конечность. Она положила ладонь ей на плечо. Пламя обжигало кожу, но ощущение собственного тела каким-то образом отступило на второй план, словно плоть стала лишь временной оболочкой для чужих мыслей и чувств. — Ты была ослепительно великолепна, — прошептала она, чувствуя, как слова звучат слишком малым подношением перед лицом того, что поглощало её подругу. — И ты. Мой друг. Мой спутник. Обожаю тебя, — тяжёлая рука девушки легла на плечо шадар-кай, и в этот миг огонь, будто ревнивая тварь, взвился новыми языками, отталкивая всё живое от своей добычи. Карлах дёрнулась, отпрянула, словно от собственного же тела. — Осторожно, горячо, — продолжила она, как будто обращалась к кому-то невидимому, чьи шаги давно слышала за спиной. — Я не сдалась. Сделала, что могла. Что могла. — Ты бы никогда не сдалась, Карлах. — Ха, и то верно! Только с этим не справляюсь, да? Я хотела жить. В своём городе. С друзьями, — с каждым словом голос её становился всё более низким, рычащим, словно в гортани теснились какие-то иные, нечеловеческие звуки. Трудно было вообразить, какое пламя боли ходит внутри неё, как невидимые шестерни адской машины, перемалывая плоть и волю. — Но жизнь для живых. А я видела... боги. Слово «боги» прозвучало так, как будто за ним прятались не благие существа, но беспощадные разумности, равнодушно взирающие из-за границ мироздания. — Тебе нужно поскорее войти в портал, пока не поздно! — Хизер дрожащим голосом старалась поймать её взгляд, словно глазной контакт мог удержать душу от разрыва и рассеяния. Карлах улыбнулась широко и яростно. В её улыбке был тот самый безрассудный огонь, с которым она всегда бросала вызов судьбе, как если бы судьба была не абстракцией, а чудовищем с щупальцами и множеством безразличных глаз. Они обнялись. Колдунья чувствовала под ладонями жар, который уже не походил на обычный огонь: это было что-то иное, чуждое, точно она прикасалась к внутренностям живого солнца или к сердцу бездны. Боль резала кожу, но она не отстранилась. — Я не хочу, чтобы ты уходила, — слова вырвались слишком быстро, слишком честно, как крик в пустоту. — Но выбора ведь нет... Тифлинг обняла её крепче, с силой, при которой хрустнули кости, словно ломкая оболочка человеческого тела не была достойна хранить те чувства, что рвались наружу. — Мы ещё увидимся. Ад — не вечность. А я, как ты знаешь, чертовски упрямая. — Обещай, — выдохнула Хизер, чувствуя, как слёзы, смешиваясь с адским пламенем, обжигают кожу, превращая лицо в маску боли. — Обещаю, — повторила Карлах, и в этом слове едва слышался странный отголосок, будто его приняла к сведению та безликая сила, что наблюдала за ними из-за граней. Их пальцы цеплялись друг за друга до последнего, как два существа, удерживающихся над бездонной пропастью. Но жар становился невыносимым: кожа Карлах раскалилась до предела, руки дрожали, словно она удерживала внутри себя не пламя, а целый разрывающийся мир. — Прощай, солнце. Прощай, море. Прощай, — сказала она с какой-то странной торжественностью, прощаясь не только с землёй, но и с самой реальностью, в которой существовала. Она шагнула в портал. Огонь взвился, как беззвучный вопль. На одно чудовищно растянутое мгновение весь мир окрасился густым, почти вязким красным светом, и вспышка не просто поглотила её, а словно выпила из пространства сам факт её присутствия. И её больше не было. Ни тела, ни тени, ни шёпота. Лишь тихое, липкое знание, что где-то по ту сторону портала её сознание продолжает существовать, подчиняясь чуждым законам тех глубин, куда живые не заглядывают добровольно. Тишина опустилась, тяжёлая, как камень. Шэдоухарт рухнула на колени, не сдерживая рыданий. Уилл отвернулся, смахнув слёзы рукавом, но плечи его дрожали. Гейл застыл, склонив голову, и никто не осмелился спросить, какие мысли владели им. Лаэзель сквозь стиснутые зубы произнесла что-то короткое, суровое, словно воинское прощание. Хизер стояла неподвижно, руки всё ещё тянулись вперёд, словно цеплялись за воздух. Пальцы были пусты. — Даммон должен знать, — тихо произнёс Гейл. — Если он ещё жив. Никто не ответил. Астарион стоял в стороне. Его лицо оставалось безупречно спокойным: ни печали, ни облегчения. Он смотрел на угасший портал так, словно наблюдал за закрытием кулис. — Какая трогательная сцена, — протянул он томно. — Но время берёт своё. Для одних быстрее, для других — медленнее. Его слова прозвучали слишком равнодушно, слишком хищно. Для него смерть и расставание не имели значения, как будто происходящее было всего лишь очередным актом спектакля, давно предсказанным. Его взгляд уже скользил куда-то вдаль, в будущее, которое он видел лишь для себя одного. Шадар-кай медленно обернулась к нему. В её глазах смешались ярость и боль. — Ты мог бы хотя бы раз помолчать? Вампир склонил голову набок, и улыбка заострилась, обнажив слишком много зубов. — Но кто-то ведь должен сказать правду. Она отвернулась, не найдя слов. Позади неё звучали всхлипы, рыдания, тяжёлое дыхание друзей, которые только что потеряли часть себя.

***

Все эти дни улицы города утопали в огнях, и толпы горожан встречали их как героев. Воздух был наполнен запахом хлеба и вина, звон колоколов перекрывал шум голосов, а крики радости сливались в один многоголосый гимн. Врата Балдура вновь жили. Там, где ещё недавно стоял хаос, теперь вспыхивало празднество: на площадях разжигали костры, дети тянулись за их руками, мужчины и женщины склоняли головы в благодарности. Хизер стояла посреди этой бурлящей толпы, и всё вокруг казалось слишком ярким, слишком живым после долгих месяцев боли и крови. Она улыбалась, потому что люди смотрели на неё, и ей приходилось улыбаться, хотя внутри её душила тяжесть. Каждый их крик радости отзывался в груди чужеродно, потому что в памяти всё ещё горело прикосновение Карлах — последние объятия, дрожь её пальцев и жар, который прожигал до костей. — Смотри, — Уилл тронул её локоть, указывая на лица в толпе. — Они верят. Впервые за долгое время. Она кивнула, сохранив улыбку.

***

Время текло, и всё менялось. Гейл покинул город одним из первых. Его взгляд всё чаще был устремлён к небу, туда, где ждала возлюбленная богиня. Корона Карсуса жгла его руки даже в покое, и он говорил о ней, словно об объекте вожделения. Когда пришёл час, он сказал лишь одно: — Я должен идти. Хизер спросила в последний раз: — Ты уверен? — Впервые в жизни, — тихо ответил он. — Если Она примет меня — это будет шанс искупить. Если нет… хотя бы я попробую. Волшебник шагнул в сияние портала, и город больше не видел его. Астарион остался ближе всех. Его новым владением стало имение, доставшееся после смерти Касадора, но он не допустил, чтобы там сохранилась хоть крупица чужого наследия. Он приказал перекрасить стены, сменить мебель, переделать окна. Даже внутри воздух казался иным. — Я сотру каждый след его существования, — сказал он без тени эмоций. — Теперь это моё. И только моё. Вознесённый вампир произносил это с холодным удовлетворением, словно заканчивал спектакль, где чужая роль больше не могла претендовать на его сцену. Уилл же искал не власти, а примирения. Встреча с отцом оказалась долгой и тяжёлой, но когда они вышли вместе на улицы, люди впервые увидели их рядом — без вражды. — Я должен восстановить город, — сказал Уилл, глядя на руины. — Вернуть его тем, кто здесь живёт. Это моё искупление. И его слова становились планами, его шаги — действиями. Лаэзель ушла за Орфеем. Прощание было кратким, но в её глазах горело то же упрямое пламя, которое всегда толкало её вперёд. — Моё место не здесь, — сказала она, сжав руку Хизер. — Но если мы выживем, я вернусь. Её фигура растворилась в небе, устремлённая к битве против Влаакит. Шэдоухарт выбрала свет. Селунэ приняла её, и впервые её лицо стало мягким, свободным от боли. Она воссоединилась с родителями, почувствовала их объятия и, словно лёд, растаяла в любви и поддержке. — Я могу жить, — сказала она Хизер. — Без тьмы. С любовью. И в её словах не было ни сомнения, ни лжи. Но даже теперь, когда свет окутывал её, след Шар оставался в глубине. Старое проклятие не исчезло — оно было вплавлено в душу, как ожог, который никогда не заживёт до конца. Селунэ могла дать ей новый путь, но прошлое не отпускало: память о служении тьме будет всегда, и даже любовь не сотрёт клеймо бывшей покровительницы. Хизер осталась. Город называл её спасительницей, жители склонялись перед ней, и даже те, кто вчера боялся произносить слово “Абсолют” вслух, теперь говорили “всё кончилось” с той осторожной дрожью, с какой трогают пальцем синяк и делают вид, будто это уже не больно. Для них у истории появился удобный финал. Для неё финал выглядел иначе: как дверь, которую наконец отпустили, и она больше не давит плечом. Как тишина, которая не “успокаивает”, а требует привыкнуть к тому, что теперь никто не держит тебя за горло изнутри. Она впервые ощутила себя свободной не как героиня, а как человек: без чужой руки в голове, без команд в крови, без этого густого гула, который годами жил в ней под видом голоса, под видом “смысла”, под видом права. Хизер знала, чем был этот гул на самом деле. Она знала, что именно на нём они с Горташем строили Великий план, что на этом давлении держались решения, сделки, письма, расчёты. И теперь, когда всё рухнуло и мир, как обычно, попытался притвориться живым и отдельным, ей досталась не награда, а пустота на месте того, что прежде звучало Баалом. Иногда она просыпалась среди ночи и ловила себя на старой привычке: прислушаться. Подождать, когда внутри поднимется шорох, когда в висках станет тесно, когда “хочу” и “надо” снова перестанут быть её словами. Но внутри было ровно. Глухо. Пусто. И эта пустота пугала сильнее прежнего зова, потому что зов хотя бы объяснял, куда идти. Пустота ничего не обещала, ничего не приказывала и ничего не оправдывала. Она просто оставляла её наедине с собой, а это, как выяснилось, тяжёлый вид свободы. Казалось, впереди будет жизнь: долгая, тяжёлая, но своя. Однако что-то подсказывало: старые боги не отпускают легко. Их жадные руки всегда тянутся назад, к тем, кого они однажды избрали. Сколько бы она ни молилась тишине, в глубине её существа жила тень — память о том, что Баал не забывает Своих детей. И однажды она услышит Его снова.