Глава первая. Ночь перед письмом

Ночь была чужой. Тёмное небо раскинулось над полем, пропитанным сыростью, и где-то вдалеке выла собака. Слишком долго и слишком жалобно, словно чувствовала: здесь что-то не так. А кровь уже застыла на пальцах. Хизер стояла по колено в тумане, медленно переводя взгляд с одного тела на другое. Пятеро. Нет, шестеро — один лежал лицом вниз в кустах. Её дыхание не сбивалось, сердце билось ровно. В бледном лунном свете она казалась призраком: белое лицо, платье перепачкано бурым, точно тень от чужого сна. Но внутри… внутри всё было разбито. Ты хорошо справилась, Моя девочка. Голос Баала — шёлк, натянутый на нож. Его тембр мягкий, почти ласковый, но под ним — тьма. Безжалостная, вездесущая. Ты чувствуешь? Как спокойно. Как правильно. Она опустилась на землю, оперевшись на камень, липкий от крови, сняла перчатку — кожа под ней дрожала. Ладони не слушались, но и толики сопротивления в них тоже не было. — Я… — прошептала она, не зная, с кем говорит. Может, с Ним. Может, с Ней. А может, с самой собой. Со второй — той, что просыпается ночью и рвёт в клочья. Она знает, кого Он хочет. Кто останется последним, станет венцом её пиршества. — Замолчи, — просит она, но уже без веры. Без гнева. Голоса в голове сливаются. Один нашёптывает сладкие слова про кровь, про силу, про то, что она рождена быть храмом боли. Другой — визжит, безумный, как загнанное животное. Смеётся. Плачет. И подсказывает, как красиво его кровь окропила бы луну. И посреди всего этого — она. Хизер. Она не помнит, как дошла до дома. Как смыла кровь. Как села за стол. Она просто сидит. Перед ней — бумага. Перо. Чернила. Рука подрагивает, как у больной. Но она пишет. Неосознанно. Пишет, потому что больше нечем дышать. Потому что если не вылить, она захлебнётся. Потому что Баал шепчет, а её собственная боль вторит. И вот так, между строк, рождалось не письмо, не молитва. Последнее прощание. Приглашение. Или приговор.