Глава девятая. Золотинка

Комната, выбранная не тобой, постепенно превращается в убежище. Или в клетку — разница ведь только в том, кто держит ключ. Солнце медленно сползает к горизонту, и сквозь плотные гардины прорываются тонкие лучи, оставляя на полу полосы, похожие на когтистые следы. Ты сидишь в кресле, на котором с утра не успела осесть даже пыль. Нога небрежно закинута через подлокотник, взгляд упирается в раскрытую книгу, но мысли давно растворились в ином пространстве. Ты читаешь жадно, перелистываешь страницы, будто утоляя жажду, но смысл ускользает. Тебе нужен не текст, а ритуал, заполнение пустоты. И, на удивление, это работает. Почти целый день — без крови, без приказов, без Его дыхания в затылке. Почти обычный день. Астарион подарил тебе это. И за этот дар ты испытываешь что-то пугающе похожее на благодарность. Скользнув взглядом к списку, что лежит рядом, ты вспоминаешь первую строчку:

«Подбери имя для моего будущего пса.»

Усмешка рождается сама собой, сухая и тихая. Ответ ведь очевиден:

«Золотинка.»

Так он называл тебя тогда — в дороге, в походах, среди чужих смертей, когда ты стояла по горло в чужой крови, держа клинок с такой безупречной грацией, что даже он замолкал в восхищении. Когда ты сердилась, спорила или слишком долго молчала. Это слово было насмешкой и слабостью одновременно. Лаской и кандалами. Огонь в костре едва теплился: угли подрагивали багровым дыханием, словно на грани угасания. Ночь тянулась вязко и бездонно, а лес вокруг казался настороженным, чужим, будто выжидал. Ты сидела в тишине, медленно счищая кровь с клинка — густую, вязкую, ещё тёплую. Каждое движение было размеренным, точным, почти успокаивающим, как если бы в этом ритуале находилось больше утешения, чем в словах. Астарион наблюдал за тобой неподвижно, устроившись чуть в стороне. Даже в обыденности его поза сохраняла изящество: локоть лежал на колене, пальцы неторопливо касались щеки, а взгляд — внимательный и лениво-хищный — блестел в полумраке. — Золотинка, — произнёс он вдруг, и это слово упало в пространство так же легко и внезапно, как треснувшая ветка в огне. Ты подняла голову. На лице мелькнуло раздражение, почти усталость от его вечных насмешек. Кровь ещё тянулась тонкой нитью по стали, а он, как всегда, смотрел не на смерть, не на ярость, а на тебя — как на игру, чьим правилам подчинялась только ты сама. — Опять, — выдохнула ты. Он слегка склонил голову, уголок губ дрогнул в ленивой улыбке, в которой не было ни капли раскаяния. — А как иначе? — произнёс он неторопливо, будто утверждая неоспоримую истину. — Когда ты стоишь по макушку в крови и сияешь так, что даже звёзды бледнеют… разве не «Золотинка»? Слово прозвучало как насмешка, но в нём чувствовалась странная, опасная теплотa. Невидимая цепь сомкнулась на твоём горле, — лёгкая и невесомая, но прочная, — и он сам любовался её звоном. Ты отвела взгляд, вернувшись к клинку, будто сталь могла скрыть, как в груди отозвались эти четыре слога. — Это оковы, — произнесла ты тихо, больше себе, чем ему. — Разумеется, — согласился он слишком легко, словно речь шла о пустяке. — Ласка и оковы всегда идут рядом. Ты ощутила его взгляд на коже: осязаемый, как прикосновение пальцев. В тот миг всё вокруг — шёпот леса, запах крови, треск углей — слилось в одно, болезненно близкое и неотвратимое. Он не повторил, но «Золотинка» осталась внутри, как след клыков, как память о дороге, где смерть шагала рядом с извращённым теплом его голоса. Ты выписываешь его на полях резким, уверенным почерком. Перечёркиваешь. Пишешь снова. Потому что всё равно. И потому что не всё равно.

***

Поднимаясь, ты медленно расправляешь плечи, позволяя телу вспомнить о собственной тяжести. Книга в твоих руках закрывается с мягким шелестом — последний выдох прожитого дня. Без истерики. Без Соблазна. Без Него. Ты аккуратно возвращаешь том на прежнее место, словно восстанавливаешь порядок, который может удержать мир хотя бы на минуту. На столе остаётся другая книга — та, куда ты вписала слова, похожие на приговор. Ты не забираешь её, наоборот — оставляешь след; снимаешь золотую заколку с его гербом, ту самую, которую он предназначил тебе на этот день, и кладёшь её прямо на разворот. А рядом — одну-единственную рыжую волосинку, тонкую нить, доказательство: ты была здесь, и ты помнишь. Выйдя в коридор, ты окликаешь слугу; голос звучит ровно, но пальцы сжимают край бумаги с «именем» чуть сильнее, чем следует. — Где находится кабинет господина Анкунина? Слуга кивает и без лишних вопросов ведёт тебя через зеркальные залы и ковровые коридоры, мимо портретов с бесстрастными глазами. Двигается беззвучно, как тень. Кабинет оказывается просторным, сдержанно-роскошным. Воздух насыщен запахом полированного дерева и чернил. Ты переступаешь порог, проходишь внутрь и оставляешь лист с именем на краю стола. На идеальном месте, где его взгляд непременно остановится. Останавливаешься на мгновение: книги на полках, карта на стене, серебряная печать на подставке, бюст Келемвора. Вещи его мира, точные, выверенные, чужие, но запах — его. Терпкий, сухой, навязчивый: выдержанный бренди, розмарин, бергамот. И ещё — зеркала. Их слишком много. Одни — крошечные, ручные, с потемневшими от времени рамками; другие — круглые, на резных подставках, обращённые вверх, словно ждали, что кто-то заглянет в них с небес. Несколько парят вдоль стен, уходя в пол отразившейся глубиной, создавая иллюзию множества комнат, множества отражений. Ты видишь себя разом десятки раз: раздробленной, растянутой, в ином масштабе, с чужими пропорциями. Как будто сам воздух здесь подчинён его воле: всё наблюдает, всё запоминает, всё возвращает тебе твой же облик, но так, чтобы ты перестала верить в собственное лицо. Ты бродила по лагерю и на миг позволила себе остановиться у его шатра, где он стоял, держа в ладони зеркало. Серебристая гладь отражала лишь костёр и темноту, но Астарион всматривался в неё так, будто надеялся вырвать из глубины облик, которого там не было. Ты не успела даже вдохнуть для приветствия — его голос опередил тебя: — Смотришь на что-то интересное? — Как ты узнал, что я здесь? — спросила ты осторожно. Уголки его губ чуть дрогнули, но взгляд остался прикован к зеркальной поверхности. — Какая-то польза от зеркал есть даже для тех, кто страдает моим… недугом. Хотя в сравнении с отсутствием собственного отражения — жалкое утешение. — Тебе этого так не хватает? — твой голос прозвучал мягче, чем хотелось. — Возможности видеть собственное отражение? Он обернулся, и алый блеск в его глазах, при всей насмешливости, обнажал рану. — Прихорашиваться перед зеркалом? Рисоваться? Ещё бы. — подняв подбородок, он усмехнулся, но в улыбке чувствовалась усталость. — Это своё лицо я даже ни разу не видел. С тех самых пор, как у меня отросли клыки, а глаза покраснели. — А какого цвета они были раньше? — вырвалось у тебя. Он опустил зеркало, будто оно вдруг обожгло его руку. Взгляд скользнул в сторону, голос стал тише: — Я... я не знаю. Не могу вспомнить. — едва слышная дрожь проскользнула в словах. — Моё лицо — всего лишь ещё одна неснятая тень из прошлого. Ещё одно, чего я лишился. Высший эльф резко, с яростью, бросил зеркало в траву. Глухой звон металла и стекла отозвался в ночи, и костёр на мгновение будто вспыхнул ярче, освещая его лицо. В этих глазах — ярость не на тебя, а на весь мир. Ты смотрела на него, стараясь не упустить ни единой черты лица. — Что? — коротко бросил он. — Я вижу тебя, — ответила ты ровно. Его глаза потемнели. — Любопытно… — медленно произнёс он. — Меня интересует, что видят те, кто на меня смотрит. Что видишь ты? — Сильный, пронзительный взгляд, — сказала ты без колебаний. Уголок его губ изогнулся. — О... Продолжай, — голос стал низким, вкрадчивым, словно мягкий шёлк. — Твою опасную улыбку. Он театральным жестом прижал ладонь к груди, откинул голову назад, затем отмахнулся с ленивой, горделивой манерой. — Очень хорошо. Теперь скажи, что я прекрасен, и день будет прожит не зря. Ты вдохнула глубже. — Ты прекрасен. В его глазах мелькнул блеск — лукавый, опасный, но странным образом трогательный. — Какая проницательность… — протянул он с тихим смешком. Его голос смягчился, но гордость всё ещё жила в каждом оттенке. — Пусть в зеркалах нет проку, но если можно отражаться в глазах другого… Да, меня такой вариант устраивает. Ты разворачиваешься и уходишь, не спеша, не прячась, но с ощущением, будто только что оставила в комнате не клочок бумаги, а часть себя. Сегодня ты не притронулась к еде. Но к ужину будешь готова.