Глава восьмая. Игра с пророчеством

Он никогда не спешит, особенно в твоём присутствии. Сидит на подлокотнике кресла, склонившись ближе, чем дозволяет приличие, и пальцы его скользят в опасной близости от твоей кожи, не касаясь, а словно примеряя форму, в какой ты пребываешь сегодня: шипастая, ледяная или затянутая дымом. Он уже знает: каждый день ты иная, и в этой изменчивости он видит изысканное совершенство. — Сегодня ты останешься здесь. Отдохнёшь, — его голос звучит обволакивающе мягко, и именно в этой мягкости таится угроза. — Я, разумеется, не приказываю. Но это было бы правильно. Он поднимается с той лёгкостью, которая больше походит на взлёт, подходит к комоду с сухоцветами и оставляет на гладкой поверхности плотный кремовый конверт, запечатанный сургучом с гербом, а рядом — старый ключ, кованый, тяжёлый. — Если почувствуешь себя лучше, прогуляйся. Ознакомься. Я бы даже сказал — исследуй. Слуги в твоём распоряжении. Любые приказы, любая прихоть. Захочешь уйти — уйдёшь. Я не… — он оборачивается, и его улыбка режет воздух, точно клинок. — …я не люблю запирать клетки. Разве что если канарейки начинают слишком шумно метаться. Он уже почти достигает двери, когда словно вспоминает что-то, возвращается и протягивает тебе раскрытую записку. Взгляд падает вниз, ты замечаешь в ней странный список, будто записанный между двумя бокалами вина:

«Чтобы ты не скучала.

• Подбери имя для моего будущего пса. • Отбери три вина для посла Севела. Избегай приторных. • Найди в доме комнату, где тебя можно было бы держать дольше всего. Удобно.

Просто игра. Надеюсь, ты умеешь играть.»

Он приближается в последний раз, касается ладонью твоей щеки и оставляет поцелуй на макушке, почти нежный, почти святотатственный, как будто прикасается к драгоценности, которую считает своей. И уходит. Без оглядки. С уверенностью того, кто знает: вернётся и найдёт тебя на месте. Ты хочешь задать вопрос, обронить колкость, усмехнуться, но рот едва приоткрывается, а дверной проём уже поглотил его силуэт. Шелест плаща и стук трости растворяются в глубине дома, оставляя тебя с ключом, с конвертом и с игрой, правила которой придуманы не тобой. Слуги являются позже, ступая в унисон, словно подчинённые не времени, а какому-то древнему ритму. Их жесты безупречно точны, лица — мертвенны, будто созданные не природой, но волей чего-то, что давно позабыло о человеческом. Когда они передают его слова, кажется, что высекают их из холодного камня, и каждый звук оставляет на воздухе след, острый, как резец по плоти мира: — Хозяин отбыл до вечера, дела в Верхнем городе. Он велел вам быть на ужине и просил передать, чтобы Вы надели синее шёлковое платье с открытыми рукавами. Возразить невозможно. Место для твоего голоса в этом доме словно отсутствует.

***

В комнате всё обновлено: простыни заменены, в воздухе лёгкий холод, а у кровати уже стоит ваза с пионами, свежесрезанными, бледными, упрямо живыми. Ты не просила. Но цветы здесь, точно по чьей-то молчаливой милости. Всё исполнено с предельной, точно дозированной вежливостью. Без грамма эмоций. Слуги не поднимают взгляда: ни страха, ни жажды, ни даже праздного любопытства. Лишь точность ритуала, безукоризненная, как жесты хорошо выдрессированных теней. И всё же ты чувствуешь — это не гостеприимство, это клетка. Бархатная. С цветами. С шёлковой петлёй, уже приготовленной к вечеру, будто её узел затягивается с каждым твоим вдохом. Ты перечитываешь список снова. Слова впечатываются в кожу, точно их выжгли на внутренней стороне век:

«Найди комнату, где тебя можно было бы держать дольше всего. Удобно.»

Ты усмехаешься: ирония в том, что ты уже находишься в одной из таких комнат. И всё же любопытство, этот старый домашний демон, подталкивает идти дальше. Ты должна увидеть её глазами Астариона — свою клетку. В конверте, помимо аккуратно сложенных листов, обнаруживается ещё и карта дома: тщательно прорисованная, с пометками, с линиями коридоров, похожими на извилистые вены огромного зверя. Через анфиладу зеркальных залов, где отражения множатся и искажаются, словно издеваясь над самой идеей внутреннего «я», по лестнице с чернёными перилами, чьи холодные витки напоминают свернувшихся в спираль змей, мимо длинного коврового холла, вытянувшегося, как застывший крик, ты доходишь до резной двери. Она тяжела, как если бы в её толщу вделали саму память этого места. Ты поворачиваешь ключ и входишь. Перед тобой раскрывается библиотека — не просто собрание книг, а гробница мыслей, некрополь чужих и собственных голосов. Потолок теряется во мраке, полки вздымаются вверх, теряясь в полутьме; лампы-светляки мерцают приглушённым светом, как будто боятся разбудить то, что спит в тишине. Воздух насыщен старым деревом, выцветшими чернилами и ещё чем-то… почти неуловимым. Запахом тебя. На массивном дубовом столе покоится книга. Единственная. Без пыли, чуждая забвению. В тёмном кожаном переплёте. На корешке — твоё имя. Heather von Brante. Сердце сбивается с ритма, будто оступилось на невидимой ступени. Ты открываешь её и находишь не вымысел, не украшенный текст, а воспоминание. Живое. Твоё.

«…Я стою посреди тени. Сестра лежит, её кровь ещё тёплая. Я чувствую — я не одна. Он рядом. Идон. Он протягивает руку. Я кричу.»

Ты этого не писала, никогда не заносила на бумагу, и всё же это было. И только с тобой. Следующая страница пуста. Ещё одна — вновь сцена, но уже иная: сад, ночь, голос Баала, твои слёзы, твоё колено в грязи. Всё, что происходило с тобой, кем-то уже вписано в этот том, будто за тобой следили не глазами, а самим пером. А дальше — пустота. Страницы лежат, как нетронутый снег, ожидая новых шагов. Ты понимаешь: вот его ответ. Его клетка — не стены, а бумага. Не цепи, а строки. Тебе не нужны оковы, если ты заключена в собственную историю, аккуратно переплетённую и выставленную на полку. Пальцы скользят по пустой странице. Кожа ощущает шершавость бумаги. Ты тянешься за пером. Баал шепчет, Его голос сгущается в чернила, тяжелеет на кончике пера, и ты пишешь:

«Я убиваю Астариона Вознесённого.»

Слова ложатся ровно, послушно, спокойно, как будничная запись в дневнике: погода, завтрак, убийство лорда вампиров.

«Мой клинок поёт, входя в его грудь. Он издаёт звук — не крик, а что-то между стоном и смехом, как будто сам не верит, что проиграл. Его кровь капает на пол. Я смотрю, как она стекает к моим ногам. Он горит. Прекрасно горит. Падший бог у моих ног.»

Чернила впитываются жадно, словно в землю после долгой засухи. Бумага принимает написанное без возражений, как приговор, уже свершённый где-то впереди, но пока ещё неосознанный до конца. Пророчество ли это? Угроза? Бред? Или первый, неотменяемый шаг? Ты отрываешь руку, дыхание сбивается, будто ты действительно только что всадила клинок. Внутри поднимается странное облегчение, похожее не на радость, а на осознание неизбежного. Теперь ты знаешь: дольше всего тебя можно держать именно здесь. В комнате, где твоя история связана в один том, а ты сама — и узница, и писец, и палач.