Глава одиннадцатая. Амнезия

Сознание возвращается не сразу, но медленно, настойчиво, как если бы тебя тянули наверх не из сна, а из густого, застоявшегося ила, где каждая мысль липнет к темноте и отказывается всплывать, сокрушённая вновь осесть на дне. Свеча на прикроватном столике догорает; её пламя дрожит, как больное, изнурённое дыхание, а капля воска, застывшая у основания, напоминает слезу, некогда скатившуюся по холодному камню и обречённую никогда не упасть. В горле сухо, жжёт так, словно внутрь засыпали пепел и мелко истёртую пыль. Ты сглатываешь и не можешь решить: это жажда, отголосок крика или послевкусие давно сорванного голоса. Кричала ли ты вообще? Мысль вспыхивает и тут же гаснет, скользит в сторону, как рыба в мутной воде, и ты не успеваешь сомкнуть на ней пальцы. Тело болит глухо, тянуще; позвонки ноют, будто тебя долго и методично вдавливали в каменную плоскость, превращая в часть её узора. Плита ли это была? Столешница ли? Память распадается на обрывки, как разорванная ткань, и ни один лоскут не желает ложиться на прежнее место. Мгновения утекают в безымянную пустоту; ты просто лежишь, подвешенная меж одним дыханием и другим, меж миром, который всё ещё признаёт твоё имя, и тем, где оно уже звучит иначе. Между собой — и Ею. Той, что поднимается в тебе медленно, как хищный сорняк, пуская когти в твои же мысли, стоит тебе ослабеть. Той, что шепчет Баалу, пока ты ещё тщетно пытаешься хранить молчание. И в эту неестественно растянутую тишину приходит простое, холодное знание: ты не уверена, кто из вас двоих дышит и чьё именно это тело, в котором ты проснулась. Но почти с уверенностью чувствуешь: твоё оно было лишь когда-то. Ты не восстановишь деталей, не вспомнишь, как он подошёл неспешно, с болезненно спокойной неторопливостью, словно всё, что было сказано за ужином, оказалось лишь праздной репликой, небрежно сброшенной в сторону и давно утратившей вес. Взгляд его был пристальным до неестественности, мягким до липкости, внимательным в той мере, что подобная мягкость уже становилась расчётом. Воспоминание о том, как он поднял тебя на руки, не удержится: оно расползётся, едва ты попытаешься к нему прикоснуться. Кажется лишь, что он поднял тебя без усилия, будто в его руках оказалась не живая женщина, а фарфоровая игрушка, удобная и бессловесная. Ткань платья шуршала под его ладонями; ты оседала, теряя сопротивление, тёплая, податливая, одурманенная. Даже для него, некогда привыкшего к безоговорочной покорности, эта внезапная гибкость твоей воли несла в себе тревожащую неожиданность. Астарион усадил тебя на стол, прямо на безупречно белую скатерть, среди стекла, вина и остатков ужина, словно расставлял редкий экспонат в тщательно продуманную композицию. И замер, всматриваясь, как художник, остановившийся перед ещё пустым холстом и уже знающий, какой линией обречён начать. Ты была не столько женщиной, сколько мрамором: изваянием, тонкой птицей в невидимой, но ощутимой клетке из шёлка и плоти. Волосы рассыпались по спине тяжёлым каскадом, освободили шею, сделали её открытой до непристойности; в этом положении легко было усмотреть приглашение, даже если ты его не давала. Он вдохнул медленно. Был ли тому вдоху век или всего лишь минута — время потеряло очертания, превратилось в вязкую паузу между двумя ударами сердца. Его губы коснулись кожи шеи едва ощутимо, почти робко; затем в этих прикосновениях возникла настойчивость, размеренность, почти ритм, как если бы он повторял про себя строки неведомого текста, стремясь выучить их безошибочно. Тепло твоего тела, сама очевидность жизни в тебе тянули к себе, как запретный источник в засушливой пустоте. Он прикасался к тебе так, как умирающий касается воды: жадно и всё же осторожно, с странной бережностью, словно каждая следующая капля могла исчезнуть прежде, чем дойдёт до его ладоней. А ты не знаешь. Не помнишь. Память отступает, оставляя лишь ощущение безоговорочного согласия, в которое ты провалилась, как в сон. Ты покорялась. Была послушной, смиренной, но в этой покорности звучал чужой голос. Ты — и не ты. И от этого двойного присутствия делалось зябко, как от тени, лёгшей поверх собственного отражения. Теперь ты лежишь неподвижно, опустошённая, до предела выжатая; горло стянуто неутолимым томлением, и жаждет оно не воды, но чего-то иного, бессловесно страшного. В глубине тебя шевелится беспамятство, царапаясь, как загнанный зверь о стены тесной клетки; Баал шепчет под сводами черепа, и этот шорох сродни сухому треску когтей, проводящих по обнажённой кости. Ты не удерживаешь воспоминаний. Но плоть по-прежнему носит в себе каждое его прикосновение, как шрам, скрытый под кожей. И в тот миг, когда твой взгляд вновь встретит его глаза, едва заметная, неуправляемая дрожь выдаст тебя, даже если внешне ты останешься безупречной каменной фигурой, усвоившей искусство не выказывать ни страха, ни боли.

***

Ты не удержала в памяти, как он наклонился к тебе, задержав дыхание так бережно, словно малейшее движение могло развеять тонкую тень. В тот миг ты перестала быть объектом вожделения: превратилась в тёмную бабочку на ослепительно белом подоконнике, к которой нельзя прикоснуться, не обратив её крылья в пепел. Не запомнился и тот момент, когда его пальцы скользнули по плечам с внимательной щепетильностью анатома. Ткань рукавов поползла вниз под его ладонями неторопливо, почти церемониально, как будто он освобождал от последней оболочки драгоценную вещь. Он обнажил твои ключицы, хрупкий изгиб плеч, тонкую впадинку у основания шеи и начал целовать. То были не поцелуи страсти и не жадный поиск твоего отклика. В них слышалось утверждение, знак, незримая печать. Он отмечал губами точки, где под кожей проходили главные токи жизни, пульсировали незаменимые жилы; не ранил, не требовал, а изучал и впитывал, словно боялся упустить хоть малейшую деталь. Ты казалась ему чрезмерно утончённой, созданной не для грубого мира: слишком лёгкой, почти прозрачной, трескучей от внутреннего напряжения. Астарион гладил твою шею, длинную и уставшую, как у пойманной птицы; касался груди не ради права владения, но из неотступной потребности запомнить изгиб, запах, тепло. В каждом движении он ощущал фарфор: уже с тонкими, смертными трещинами, но не утративший своей обречённой, упрямой красоты. Память не удержала, как он выдыхал тебе в грудь, замирая на смешном расстоянии от сосков, словно сам факт приближения уже становился актом присвоения, уже был осквернением того, к чему он ещё не успел коснуться. Он не спешил к резкости. Он тянул мгновение, как человек, навеки пленённый картиной, написанной живым страданием. Ты не сохранишь в себе и того, как его ладонь медленно скользила по рёбрам, почти размеренно пересчитывая каждую дугу, будто в этом монотонном счёте он пытался нащупать твой подлинный облик: плоть, тень, боль. Он знал, что для тебя всё это растворится. Но он чувствовал дрожь твоего тела — податливого, смирившегося, безусловно живого. Вбирал в себя каждое мгновение, врезал в память тепло кожи, привкус твоего дыхания, безропотное, безвольное согласие. Ты не поднимала взгляда. Ты не издала ни звука. И всё же он был уверен: ты остаёшься его. Остановиться он мог бы. Но не остановился. Его губы касались кожи, как земли, по которой запрещено ступать, дозволено лишь склоняться. В этом таилось искажённое благоговение. Ты лежала в его руках как приношение, как дар, обращённый им к собственному голоду. Ты не знала. Не догадаешься и позже. Но он запомнил. В его мыслях уже поднималось немое возвышение, на котором ты покоишься — обнажённая, доверившаяся, мёртвая в каком-то неосязаемом, внутреннем смысле, лишённая воли. Здесь. Сейчас. И навсегда. Он опустил голову на твой живот и коснулся его лбом, как будто неосознанно склонялся в безмолвном поклонении, и ему не требовалось выговаривать ни единого «ты моя» — сама ткань происходящего уже утверждала это за него, упрямо и неотвратимо. Ты не сохранишь в памяти, как его руки нашли юбки твоего платья, как медленно поднялись выше, и ты подчинилась беззвучно, почти лениво, обвила его плечи, позволяя приподнять себя, повернуть, развернуть, разодеть; где-то в глубине, в искривлённой, потайной части себя, ты даже пожелала этого, как желают неминуемого, потому что устала сопротивляться. Он был осторожен, почти болезненно бережен, подобен хирургу, обнажающему хрупкий орган так, чтобы не задеть ни один сосуд, не пролить лишней крови. Когда он велел одеть тебя в лёгкое, почти невесомое одеяние, лишённое пуговиц, крючков, завязок, ты не придала тому значения, а он, кажется, уже знал: ни выбор, ни возможность отказаться тебе не понадобятся. Когда ткань с тихим шорохом сползла с плеч и исчезла где-то под столом, ты осталась в одном дыхании, без защиты, без оболочки, и в этот миг он чуть отстранился, чтобы разглядеть тебя целиком, целостно, точно завершённый образ. Ты была искусством, не живым существом: хрупким произведением, созданным для созерцания и памяти, а не для свободы; золотом, напитанным пеплом твоих собственных грехов, мягко мерцающим сквозь трещины, которые уже нельзя было ни скрыть, ни исправить. Его ладонь очертила линию твоей челюсти, медленно скользнула по шее, задержалась на ключице, словно он, не торопясь, вылеплял тебя заново по собственному замыслу, и ты не возражала. Ты не сохранишь память о том, как он коснулся твоих набухших сосков, как подушечки пальцев едва заметно обозначили движение, и ты сама, почти незаметно для себя, подалась вперёд, ровно на толщину дыхания. Его губы спустились ниже, и он шептал, будто не тебе, а самому факту твоего существования, что боги сотворили тебя прекрасной. Ты сидела на краю стола, холодного, как надгробная плита, тогда как его ладони будто хранили чужой, неестественный жар. Он втирал в твою кожу своё присутствие и следил, как ты медленно размягчаешься, плавишься, как сознание отползает в сторону, оставляя одно лишь тело, которое всё ещё отвечает: лёгкая дрожь пробегает по пальцам, мышцы подрагивают, дыхание сбивается и подчиняется его ритму. Он жадно вбирал в себя эту безоговорочную уступчивость, хранил её в себе, как редкое, дорогое вино, которого не должно быть много, но которое нужно запомнить навеки веков. Твоя покорность становилась его тайной амброзией. И ты этого не помнишь. Ты не вспомнишь, в какой миг граница между вами была переступлена; как он вошёл в тебя — медленно, с почти болезненной точностью, словно входил не в тело, а в приготовленный для него сосуд, где должны были храниться его образ, его воля, его проклятие. Ты не закричала; из горла лишь вырвался хриплый, сдавленный выдох, и когда движение стало ритмом, твоё тело мягко отклонилось назад, как уставший от собственной тяжести цветок. Ты не держалась за него. Ты только дышала, позволяя себе быть несомой. Он ласкал твою шею, оставлял на коже не поцелуи, а знаки, как будто вписывал в живую плоть замысловатую фразу. В каждом движении чувствовалась мучительная, расчётливая аккуратность, с которой пытаются превратить живого человека в песнь, не для памяти, но для вечного звучания внутри одного сознания. Он знал, что ты этого не вспомнишь. Но всё равно приказал: — Кончи для меня, дорогая. И ты повиновалась. Без мысли, даже без попытки осмыслить, без последнего внутреннего жеста сопротивления. Оргазм прошёл через тебя, как разряд, как внутренний пожар, и звук, сорвавшийся с твоих губ, уже не принадлежал ни имени, ни языку. В тот миг его клыки сомкнулись на твоём горле. Вознесённый пил медленно, сосредоточенно, не торопясь, как человек, наконец дотронувшийся до того, чего ждал слишком долго. Вместе с каждым глотком в нём утверждалось тихое, угрюмое знание: право распоряжаться тобой закреплено снова, как гвоздь, вбитый в давно треснувшую доску, и всё же для него это право всякий раз ощущалось словно в первый раз. Потом он поднял тебя. Осторожно, бережно, как переломанную ласточку, чьи крылья ещё дрожат от недавнего падения. Отнёс в западные покои, уложил под покрывало, поправил прядь, упавшую на лицо, коснулся губами виска. Ты уже тонула в вязком трансе, скользила в тёмную глубину, где образы распадаются на мутные пятна. Он знал: для тебя эта ночь рассыплется, не оставив чётких очертаний. Но для него она растянулась в целую вечность. И он сохранит всё. Каждую. Проклятую. Деталь.