Глава двенадцатая. Подчинись

Астарион шёл — величественный и неторопливый, словно каждый шаг принадлежал не только ему, но и самому городу. Серебристо-серый плащ рассыпался позади лёгкой волной, будто разрезая воздух изяществом клинка. Трость, касаясь брусчатки, отмеряла ритм уверенности, и в этом ритме звучал целый хор — не голосов людей, их он давно перестал слышать, а шёпот улиц, домов и теней. Город узнавал его и склонялся, словно уже принял как легенду, как ожившее воспоминание о боли, превращённой в амброзию. И всё же сегодня он был не здесь — не среди гильдий, не в кругу магистров, не в кварталах власти. Сегодня его присутствие было приковано к другому месту. К ней. К Хизер. Имя её звучало внутри него, как шёпот с глухим эхом, как стон, как проклятие, которое он сам себе вписал в судьбу. «Ты осталась. Какая нелепость. Какая преданность. Какая мука». Он вошёл в лавку с цветами почти машинально, взгляд скользнул по вазам, задержавшись на букетах пионов — белых и рубиновых, словно символ её тела, израненного и обескровленного. Он отметил про себя, что в следующий раз прикажет высадить такие прямо под её окнами, чтобы каждое утро она просыпалась от их аромата и от собственного голода, помня, кому принадлежит этот голод. Вино он выбирал внимательнее; он любил его не за вкус, а за эффект: лёгкое покалывание на языке напоминало о её губах на его шее, о дрожи её дыхания, о её сопротивлении, выдохнутом сквозь сжатые зубы. Три бутылки. Пусть думает, что у неё есть выбор. — Желаете что-то ещё, милорд? — осведомился старик-продавец, завязывая ленту на упаковке дрожащими пальцами. Астарион улыбнулся мягко, почти ласково, и в этой мягкости проступала хищная угроза. — Возможно. Зависит от её настроения. Уже представляя, как вернётся: как распахнёт двери и увидит её — в шёлке, в золоте, в его мыслях, он ощущал, что она уже сдалась. Не полностью, нет, лишь настолько, насколько позволила себе сама. Она всё ещё дышала без его позволения, и это доводило его до дрожи. «Ты пьёшь моё вино, спишь в моей постели, ступаешь по моим коврам… и всё ещё думаешь, что можешь меня убить. Ах, любовь моя… попробуй. Но прежде улыбнись мне так, как в тот вечер — губами, залитыми красной помадой». Солнце опускалось, будто последний шанс. Он поднял голову к небу и понял: пора возвращаться. Дом звал его. Его сокровище ждало, в клетке для канареек. Его возлюбленная. Женщина, чьё имя он с готовностью вырежет на внутренней стороне собственного гроба, если она решит уйти навсегда.

***

Он помнил. О, он слишком многое помнил из тех времён, когда был ничтожным, сломанным, прикованным к чужой воле существом. Грязь, боль, унижение — всё это сплеталось в бесконечную череду кошмаров, но среди них были мгновения, которые он никогда не позволял себе стереть. Одно из них носило её имя. Хизер. Они шли дорогой, израненные, уставшие, перепачканные чужой кровью, но ещё живые. Зов терзал её сильнее, чем когда-либо: он видел дрожь в её руках, тьму, подступавшую к глазам, и улыбку, искажавшую лицо до неузнаваемости; улыбку, в которой её самой уже почти не оставалось. В ту ночь она могла пасть. Могла склониться перед Богом Убийств, и это было бы так же естественно, как вдохнуть или закрыть глаза. Но она встала — напротив. Против себя. Против голоса в крови. Против судьбы, которая требовала подчинения. — Ты не возьмёшь меня, — прошипела она сквозь зубы, словно бросая вызов не только Баалу, но и самому миру. Астарион видел, как это сопротивление разъедало её изнутри. Видел ужас и великолепие одновременно, борьбу с тем, что было в ней сильнее её самой. И тогда, оставаясь всё ещё слабым, ничтожным, скованным природой отродья, он впервые подумал: если уж кто-то и достоин стать богом — то именно она. Но ночь кончилась. И когда она, обессиленная, сожжённая собственным сопротивлением, пришла к нему ранним утром, всё оказалось куда проще. Без молитв, без клятв, без слов. Она просто отдала себя ему — в порыве, в усталости, в отчаянном поиске опоры. И тогда он стал для неё всем. На одно дыхание, на один стон, на одну близость он был её целым миром. И это опьянение оказалось сильнее всякой крови. «Ты бросаешь вызов богам, но приходишь ко мне сама. Ты отвергаешь зов, но ищешь моё прикосновение. Ты презираешь власть, но позволяешь мне держать твоё сердце в ладонях. Потому я знал, Хизер: мы были неизбежны».

***

Он знал: торопиться не стоит. Но торопился. Трость отбивала ритм на мраморе, словно сама знала дорогу. Лошади были отпущены, слуги получили указание не встречать; сегодня он хотел не уединения, а интимности — той самой, в которой каждый его шаг слышится сквозь стены, а её дыхание, изменившееся, тревожное, уже тянется к нему, само того не зная. Высший эльф не называл это тоской, тоска — для слабых. Он был выше этих понятий. Но с ней всё было иначе; она сжигала его, и всё же он возвращался — снова и снова — чтобы гореть. Когда он вошёл в холл, манор узнал его. Стены будто напряглись, предвкушая. Тени сделали шаг назад, уступая место господину. Он остановился, уловив слабый запах: лаванда, книги, вечер… и кровь. «Ты порезалась, любовь моя. Специально или случайно — неважно. Я чувствовал вкус твоей боли, и мне было хорошо». Кабинет захлёбывался солнечным светом, таким ярким, что он казался не даром дня, а безжалостным допросом небес. На краю стола всё ещё лежала записка, оставленная ею накануне, тонкий клочок бумаги, который упрямо не желал утратить своего присутствия, словно обладал собственной памятью. Астарион улыбнулся, но в этой улыбке не было облегчения: мысли терзали его, липкие, навязчивые, проникающие в череп, как медленное пламя, выжигающее изнутри всё, что ещё пыталось называться разумом. «Дорогая, ты всё ещё не понимаешь. Я не хочу лишь твоего тела. Я хочу твоего "да", прошептанного в темноте. Твоего "пожалуйста", сорвавшегося с губ между поцелуями. Я хочу тебя целиком — даже в тех смыслах, которых ты сама ещё не осознаёшь». Анкунин представил, как поднимется по лестнице без стука, без предупреждения — ведь не обязан. Как войдёт в её покои и увидит её: прекрасную, усталую, тёплую и всё ещё его. Как сядет рядом, возьмёт её руку и будет смотреть, как она дышит. «Мне нравится этот цвет на тебе, — сказал бы он. — Но мне ещё больше понравилось бы видеть, как ты медленно снимаешь его». Он не ждал ответа. И не требовал. «Я подумал… может, сегодня ты всё-таки станешь моей — полностью. Не телом, а душой, кровью, волей. Ты ведь это чувствуешь, правда? Что между нами есть нечто… неестественно правильное». Его воспалённое воображение подсовывало ему картину, где он опускает голову к её шее не для укуса, а чтобы вдохнуть её запах. «Позволь мне избавить тебя от свободы. От выбора. От боли. Позволь стать твоей тишиной. Твоей клеткой. Твоим концом. Ты же знаешь — мы неизбежны». И в этой внутренней сцене он кричал: Скажи «да». Скажи «пожалуйста». Или ударь. Или убей. Но не молчи. Потому что он не вынесет пустоты между ними. И он непременно взял бы её за подбородок, заставив взглянуть прямо в его глаза. «Любовь моя. Моя кровь. Моя вина. Подчинись».