Глава тринадцатая. Пионы

Спустя несколько дней тебе начинало казаться, что Он исчез. Баал. Имя, которое долгие годы позволялось лишь шёпотом, как имя мёртвого родителя, всё ещё пугающего из-под земли. Он хранил такую тишину, что ты почти поверила: Он даровал тебе передышку, позволил дышать. Но дыхание оказалось не даром, а временной привилегией, и теперь ты снова горишь. Медленно, изнуряюще, где-то в глубине, в подкорке, как невидимая язва, не заявляющая о себе, пока уже поздно лечить. Ты ощущаешь это в дрожи пальцев, во взгляде, застывающем в зеркале на долю секунды дольше, чем позволительно, в пустотелых спазмах, сворачивающих нутро. Ты знаешь: разрушает тебя не Астарион; истинное начало гниения — Он, Отец, которому ты до сих пор приносишь кровавые дары. Ты пыталась сопротивляться: не убивала ни днём, ни ночью; пила воду, когда нёбо зудело по крови; молилась, когда хотелось выть; раздирала собственные запястья, отдавая хоть что-то — боль, плоть, алый знак покорности, как собака, приносящая хозяину палку: возьми, только не требуй большего. Но Он не брал. Ты не Моя дочь. Ты лишь инструмент, слишком долго бывший исправным. Ты подвела Меня, девочка Моя. От этих слов болело так, словно между рёбер вбивали гвоздь неторопливой, холодной рукой, тщательно выверяя каждый удар. И всё же ты молчала. Продолжала существовать — в комнате для канареек, в доме, где воздух тяжелеет от пионов и муската, где платья шьют по твоей мерке таким же образом, будто заранее подгоняют саваны. Рядом с Астарионом, чьи глаза разглядывают тебя как безупречно выполненное создание, из которого можно аккуратно вырезать сердце и назвать это любовью. Ты сидела. Молчала. Рвалась изнутри. Сдерживала себя, но знала: ещё немного — и ты сорвёшься. Совсем скоро. Ладони зудели, костяшки темнели от ударов, но били они не по чужой плоти, а по собственной. Ты крушила себя, лишь бы услышать Голос. Но Баал всё ещё хранил молчание, и ты уже понимала: когда Он заговорит, это будет не кара, а приказ. И ты подчинишься. Даже если целью окажется он. Астарион Анкунин.

***

Ты не услышала шагов, не уловила даже скрипа двери — его попросту не было. Он вошёл с видом, словно имел право не только на воздух этого дома, но и на каждую крупицу твоего личного пространства. Ты подняла голову; Астарион стоял посреди комнаты в костюме, сидящем на нём, как вторая кожа. В одной руке — трость, в другой — букет пионов: свежих, тяжёлых, слишком белых, чтобы воплощать невинность, и слишком алых, чтобы не быть плотским обещанием. Он смотрел на тебя, будто давно выучил наизусть все положения твоих плеч, каждую выбившуюся прядь, каждую секунду твоего самоненавидящего молчания. — Удивительно, — произнёс белокурый эльф голосом, мягким до дрожи, — ты особенно красива, когда забываешь о себе. Он даже не утруждал себя объяснением, зачем пришёл. Каков был смысл этой руки с цветами? Что он намеревался доказать — тебе, себе, всему дому? Ты не знала. Но видела, как он поднёс букет к лицу и вдохнул аромат, будто тосковал именно по этому чувству целую вечность. — Я хотел вручить их лично, — добавил он спокойно, с почти добродушной улыбкой. — Знай, это не забота. Это жест. Вознаграждение. Подтверждение собственности. Или… всего лишь эстетика. Он положил пионы на стол — туда, где минуту назад ты разбивала кулаки, вымаливая голос Отца. Цветы легли поверх твоей боли, и внутри что-то хрупко треснуло. — Ты не спала, — его взгляд скользнул к теням под глазами. — И не ела. Всё ещё упрямая. Думаешь, в этом твоя власть? Он приблизился. — Власть — это когда я вхожу сюда, когда мне угодно. С букетом или с приговором. Разница вторична. Ты молчала. В груди пульсировал огонь, в голове колотилась багровая дрожь. Отец всё ещё ждал. А он уже стоял прямо перед тобой. — Скажи, — прошептал он, — ты нарочно исхудала? Или надеешься рассыпаться подо мной, когда я начну тебя ломать? Ты всегда знала, что он таков, но только теперь ощутила это до конца. Его пальцы легко, почти ласково коснулись твоей щеки, и всё же в этом движении не было нежности; лишь придирчивый осмотр экспоната, оценка сохранности, подтверждение того, что созданное им по-прежнему ему принадлежит. Терпение рухнуло. — Уходи, — выдохнула ты хрипло. Он наклонился ниже, лоб к твоему лбу, пальцы к твоим губам. — Ты же знаешь, — произнёс он ровно, — я никогда не ухожу, пока не получу, чего хочу. По телу прошла дрожь, не от страха и не от стыда, а от той упрямой части тебя, что всё ещё отзывалась на его сигналы: живой, преданной, непреклонной. Её молчание звучало громче любого крика. Вознесённый выпрямился, скользнул взглядом по твоему лицу, как скульптор, запоминающий новую трещину в мраморе, и вышел. Без слова. Без звука. Так тихо, словно его и не было. После него осталась только тишина. И пионы, чьё густое благоухание отдаёт горечью, как запах венка над закрытым гробом. Ты смотрела на них и поняла: да, они свежи. Но срезаны. Точно так же, как и ты.