Глава двадцатая. Любовь

Ты стоишь посреди комнаты, вся в мелкой дрожи, зажатая в собственной коже, словно в слишком тесной оболочке, от которой невозможно избавиться. Слёзы текут по щекам — не изящные, не возвышенные, а тяжёлые, солёные, липкие, оставляющие мерзкий привкус унижения. И ненависть разъедает изнутри: яростная, беспощадная, неясно к кому направленная. К себе — за то, что даже сейчас, в этот изломанный миг, жаждешь его прикосновения. К нему — за улыбку, за этот клыкастый излом на губах, в котором читается победа. Ты рассыпаешься на осколки, и он видит каждую трещину. Астарион идёт к тебе медленно, будто смакуя собственное превосходство. Один шаг. Другой. Тишина вокруг становится осязаемой, весь дом будто вымер по его прихоти, оставив вас наедине, чтобы он мог довести сцену до конца. Он останавливается так близко, что ты ощущаешь призрачное тепло его тела, и ладонь ложится на твою щеку — ту самую, по которой ещё стекает слеза. — Ты особенно красива, когда ломаешься, — произносит он тихо, с нежностью, отравленной жалостью. Ты не отстраняешься. Нет сил. Нет воли. Он наклоняется и касается губами твоей слезы, будто вкушает редкое вино, задерживаясь, смакуя каждую ноту. Ты всхлипываешь. Плечи предательски дрожат, но голос молчит. Ни крика. Ни удара. Ни попытки оттолкнуть. Ты ненавидишь его. Ты хочешь его. — Позволь, — его голос скользит по коже, обволакивает, просачивается внутрь. — Позволь мне сделать тебе больно иначе. Пальцы его находят вырез твоей сорочки. Они движутся без суеты, с размеренной, пугающе спокойной точностью человека, привыкшего рассекать и ткань, и живое тело одним и тем же движением. Каждый жест выверен, экономен, уверенность в нём — почти бесстыдная. Ладонь скользит по острым линиям ключиц, медленно поднимается к шее, описывает неоспоримую дугу и задерживается на груди, будто отмечая границы владения. Всё происходит неторопливо, с холодной, почти хирургической дотошностью, словно он препарирует не тело, а редкий экземпляр, который намерен присвоить навсегда. Ты захлёбываешься тем, что поднимается в тебе ответным приливом: стыд, злость, жадное тяготение и тупая боль сплетаются в тугой, болезненный клубок, где ни один узел уже не разобрать по отдельности. Всё внутри протестует и в то же мгновение тянется к нему с одинаковой отчаянностью. Но ты не шевелишься. Остаёшься недвижимой, как выточенная из камня фигура, как безымянная статуя, обречённая на вечное зрелище собственного выбора. Пока. Сгусток энергии в твоей руке вспыхивает на миг и гаснет, оставляя в воздухе дрожь, словно натянутый нерв. Гроза затаилась, не случившись, и теперь её тяжесть висит в тебе самой, распирая грудь изнутри. Силы иссякли, руки трясутся, как после обряда, который не довели до конца. Истерика поднимается к горлу: едкая, мучительная, безжалостная. Ты больше не в силах сопротивляться. Просто больше не можешь. Колени подгибаются, и ты падаешь на пол, прямо к его ногам, как к алтарю, как к исповеди, которую некому услышать. Рыдания вырываются внезапно, обрушиваются волнами, ломая остатки достоинства, превращая тебя в выброшенную на берег рыбу: ты захлёбываешься воздухом, который не приносит облегчения, знаешь, что это конец, и всё же бьёшься в пустоте. Мысли рвутся наружу: обрывки клятв, мольбы, проклятия. Ты повторяешь себе одно: убьёшь его. Если не сегодня — то завтра. Если не руками — то памятью. Если не ударом — то выбором. Но убьёшь. Потому что он сломал тебя слишком изысканно. Потому что вошёл в самое сокровенное и остался там, как постоялец. Ты плачешь, как ребёнок, которому обещали любовь, а подарили цепи. Царапаешь ногтями пол, как зверь, бьющийся в клетке. И в каждой судороге твоего тела есть только отчаяние и ярость, вывернутые наизнанку. Он рядом. Он молчит. И смотрит. Ты не видишь его глаз, но чувствуешь их, как и чувствуешь его удовлетворение. Твой надлом — его трофей. Твоя маленькая смерть — его сладость. Победа в её самом извращённом обличии. И ты хочешь ударить, вцепиться зубами, разорвать его плоть. Но позволяешь. Как всегда. Он опускается рядом, приседает на колено и заключает тебя в объятие. Движение ласковое, почти отеческое, и именно в этой ласке — вся его власть. Его руки становятся оковами прочнее стали, его тихие движения убаюкивают, подчиняют, делают тебя мягкой, беспомощной. — Всё будет хорошо, баалёночек мой, — шепчет он, гладя тебя по голове. Его голос льётся ровно, убаюкивающе, как заклинание, которым гасят пламя. — Ты просто устала. Ты хочешь закричать, что это ложь, что умираешь здесь, задыхаясь от его присутствия. Хочешь, но не находишь голоса. Молчишь. Киваешь. Рыдаешь в его руках, сжимая пальцы в кулак так, что боль пробивает кожу. И в этом молчании приходит ясность: твоя погибель — это он. Не Баал. Не сама судьба. Он. Высший вампир сидит рядом, и ты знаешь: он любуется не тобой, а собой, отражённым в твоём надломе. Ты — его зеркало, его славное возвышение, доказательство его господства. В твоих слезах и дрожи он видит собственную силу. Его пальцы касаются твоей щеки осторожно, почти бережно, словно твоя трещина — драгоценнее самой гладкой поверхности. — Смотри, я здесь. Я рядом, — произносит он тихо, будто это способно что-то изменить. Ты и так знаешь, что он здесь. Всегда. Внутри тебя, в каждом воспоминании, даже тех, что стёрты. Он стал кожей, голосом, дыханием. Он в тебе, до последней жилки. Ты не поднимаешь взгляда. Не сразу. Не хочешь. Потому что знаешь: если встретишь его глаза — утонешь, и возврата не будет. А он ждёт, и ваши взгляды в результате встречаются. И в ту же секунду ты снова ненавидишь себя. За слёзы, за слабость, за желание услышать от него то самое «я люблю», которое должно было бы отталкивать, а не манить. Ты никогда не жалела себя. Никогда не позволяла делать это другим. Особенно теперь. Но боль гложет изнутри, как чужой голос, рвущий тебя на части. И в тот миг, когда кажется, что ты не выдержишь, он поднимает тебя, ловко и легко, словно ты не весишь ничего. В его движении нет звериной жадности; он держит тебя так, будто в руках у него хрупкий сосуд, который он не отдаст никому. Ты — его собственная, треснувшая, но любимая вещь. Руки твои сами обвивают его шею, автоматически, машинально, как будто это неизбежно. Твоё тело дрожит, внутренности будто выворачивает изнутри: ты доверяешь там, где нельзя. И он несёт тебя к постели, укладывая так, словно возвращает на пьедестал. И мысль терзает сознание, пронзает, как игла: это наказание или награда?

***

Белокурый эльф укладывает тебя на ложе осторожно, с почти священной бережностью, словно держит не плоть и кости, а хрупкий свет рассвета, который способен разлететься от малейшего движения. Холод простыней напоминает о том, что было прежде, но под его ладонями возникает обманчивое ощущение нормальности. Слишком правильной, чересчур искусственной. Ты не помнишь ни одной ночи рядом с ним, ни одного прикосновения, ни одного отпечатка. Всё стёрто, отшлифовано, сглажено до блеска, словно он методично выскребал из твоей памяти любые следы присутствия, оставляя лишь пустоту, в которой отражается только он. И теперь ты лежишь в его постели, с его воспоминаниями, но не со своими. Горечь вяжет горло, пустота расползается внутри, а сверху — он. Астарион. Он нависает, упершись ладонью в изголовье, и его близость обжигает. От кожи исходит жар — не тепло живого, а пульсация существа, давно отрёкшегося от крови, но сохранившего тоску по теплу. Возможно, он сам горит. Возможно, ты воспламеняешь его одним присутствием. Или это он медленно поджигает тебя. Он не спешит, не произносит ни слова, только смотрит, долго и пристально. Слишком пристально. Будто читает на твоём лице зашифрованный текст, ищет в тебе то, что уже стёр, и находит — пустоту. Баал молчит. Его молчание становится зловещим покровом, эхом, тягучим провалом, от которого нет защиты. Он словно отстранился, чтобы именно в этот миг — когда ты уязвима, открыта, готова разорваться, — обрушить приговор. Сердце колотится так, что кровь стучит в висках, как набат. Вены на запястьях бьются под кожей, точно ждут укуса. Или поцелуя. Или удара. — Ты дрожишь, — произносит он низко, протяжно, голосом, в котором слышится почти забота, почти искренность, но эта «почти» разъедает сильнее любой кислоты. Ты хочешь ответить, но слова застревают. Горло стянуто, будто его сжали изнутри невидимые пальцы. — Это… боль, — с трудом выдавливаешь ты. — И ты. Уголки его губ чуть подрагивают, не то в усмешке, не то в удовлетворённом признании. — Боль проходящая, — мягко отзывается он. — Меня ты носишь в себе дольше. Он тянется к твоему виску. Ладонь горячая, как клинок, только что вынутый из кузнечного огня. Он склоняется ближе, и ты уверена, что сейчас он поцелует. Но он лишь вдыхает тебя, втягивает запах, будто дым, дурман или редкий токсин. Ты ловишь его взгляд. Не алый. Не бездушно-чёрный. Живой. Там сверкает искра — красивая, предательская, чересчур реальная, чтобы ей доверять. — Я слишком долго ждал, чтобы ты доверилась, — шепчет он. Слова режут по живому, как будто их пишут изнутри по твоим нервам. — Я не доверяю, — выдыхаешь ты, почти жалобно, почти обвиняя. — Я просто не могу уйти. Он усмехается так тихо, будто слушает не собственный голос, а стук твоего сердца. — Это и есть доверие, — отвечает он. — Когда остаёшься, даже когда ненавидишь за то, что остаёшься. Ты чувствуешь, как внутри ужасно болит. Как каждый вдох даётся через ржавые иглы. Ты тонешь в противоречивых чувствах: хочется ударить его, вырваться, разодрать себе кожу, чтобы вытравить его из себя, и в то же мгновение прижаться ближе, раствориться в этом голосе, чтобы он перестал звучать снаружи и уже окончательно поселился внутри. Его губы касаются твоего лба — горячего, мокрого от слёз и истеричной дрожи. Ты вся превращаешься в сгусток страха и истерзанного напряжения под его ладонью, но не отстраняешься, не кричишь, не пытаешься нарушить момент. От него исходит запах, который стал подобием дома, даже если этот дом давно превратился в клетку. И ты уже не знаешь, где проходит грань: кто из вас палач, а кто — жертва. В тебе живёт только желание раствориться, исчезнуть, перестать быть. Внутри всё вопит, раздирается на части; мысли кружат, как чёрные вороны, когтями рвущие изнутри плоть сознания. Ты не знаешь, как это остановить, как выжить, как продолжать дышать, когда снаружи на тебя смотрит его улыбка — холодная, знающая, проникающая до самых костей, а внутри звучит шёпот Отца, Бога, демона, вместе с которыми рушатся остатки тебя самой. Его рука, прохладная и властная, скользит под тонкую ткань рубашки с тем равнодушным правом, с которым осматривают вещь, давно присвоенную и только теперь решённую к использованию. Он не спрашивает. Никогда не спрашивал. Он делает, и ты позволяешь. Потому что не можешь иначе. Потому что страшишься: стоит произнести «нет», и фасад, удерживающий этот зыбкий мир, обрушится, оставив за собой лишь зияющее ничто. Ты сходишь с ума, Хизер. И он знает это с безжалостной уверенностью. Он обращается с тобой, словно с давно изученной вещью, в совершенстве знающий, где пролегают хрупкие грани и каким образом касаться их так, чтобы трещина не прорвалась сразу. Его ладонь тяжелеет на твоей груди, пальцы уверенно очерчивают дугу. Ты вздрагиваешь от самой сути прикосновения и, вопреки ненависти, растворяешься в нём. Рука сама тянется к его волосам — мягким, гладким, почти нереальным; ты всякий раз удивлялась, насколько этот шёлк противоречит зверю, скрытому под кожей. А он? Он не прячется. Демонстрирует господство открыто, с холодной гордостью. Пуговицы твоей сорочки разлетаются одна за другой, словно последняя формальность, лишённая смысла. Ни тени смущения, ни намёка на раскаяние — только намерение, только жест, в котором нет ничего лишнего. Он хочет, чтобы ты видела себя в его взгляде: податливую, чужую, принадлежащую. Всё совершается медленно, так невыносимо медленно, чтобы ты успела осознать — в этот миг ты сдаёшься. Ткань сползает с плеч, хлопок скользит по коже, освобождая её, словно от невидимых оков, слишком привычных, чтобы их замечать. Мир становится тише, даже внутри, даже голос Баала глохнет не потому, что утрачен, а потому что в этой комнате, в эту секунду, сила принадлежит не Ему. Ты лежишь перед Астарионом и ненавидишь саму себя за то, как остро хочешь, чтобы он накрыл тебя целиком — не плотью, а этим всепоглощающим превосходством, которое струится из каждого его жеста. Ты ненавидишь, что тянешься к этому. Что он способен лишить тебя до основания одним движением. Его пальцы медленно касаются твоих набухших сосков, будто смакуя каждую дрожь, каждый выдох, каждое колебание податливого тела. Тепло оставляет след, незримое клеймо, прожигающее кожу. Мышцы напрягаются, спина изгибается навстречу, инстинктивно, предательски. С губ срывается звук, чужой и неловкий: то ли стон, то ли рыдание, то ли проклятие. Ты не желаешь этого, но жаждешь с той же силой. Ненависть переплетается с вожделением, и в ту же секунду ты готова убить его — ровно так же, как готова раствориться в нём без остатка. Его взгляд охватывает тебя целиком, и когда он наклоняется, когда губы касаются твоих — не как у чудовища, но как у демона, что умеет играть в любовь, — ты теряешь равновесие. Поцелуй мягок, невыносимо личен, словно нож, разрезающий сердце изнутри. Его язык касается твоего — не насильственно, не требовательно, а будто приглашая. И ты подчиняешься, проклятая, сломленная, всё ещё живая. Ты разрываешься в этой бездне. Возможно, именно этого он и добивался, именно к этому вел. Ты сама не замечаешь, как сильнее сжимаешь его, будто одновременно удерживаешь и душишь. А он склоняется ближе, всё глубже, всё жёстче. Ты тонешь и уже не знаешь, захлебнёшься ли в этой пучине или научишься дышать ею, как новым воздухом.

***

Он отстраняется лишь на миг, но этого мгновения достаточно, чтобы уловить в нём тень неохоты, словно он с трудом вырвал себя из твоих губ, словно внутри него спорит неутолимый порыв с холодным расчётом, сдерживающим желание раздавить тебя прямо сейчас. Его взгляд пронзает до костей: в нём ты оказываешься под безжалостным прицелом, как под линзой, через которую он измеряет твой предел. Где именно ты сломаешься? Сколько ещё выдержишь? И страшнее всего — мысль о том, что, возможно, именно он единственный продолжает верить: у тебя всё ещё осталась душа. Его губы вновь касаются тебя, но не в поцелуе, а в последовательности меток: висок, щека, шея, ключица. Кажется, он чертит на твоём теле карту, отмечает владения; каждый поцелуй звучит как шёпот на языке чуждого заклятия, призывающего нечто древнее и смертельно опасное. Когда его губы опускаются ниже привычной границы, холод пробегает по позвоночнику, вонзаясь иглами в кожу между лопатками. Этот холод напоминает тебе, что ты живая. Что ты всё ещё способна чувствовать. Но остановить его ты не в силах. Ты опускаешь глаза и видишь собственные колени перед ним, обнажённые, уязвимые, и в этом жесте столько унижения, что дыхание перехватывает. Но он не набрасывается. Не рвёт. Он смотрит, и в этом взгляде сквозит не похоть, а торжество коллекционера: дождался наконец. Его молчание тяжелее слов, ты слышишь каждый свой страх, каждую мысль, каждое проклятие, которым клеймишь саму себя за то, что осталась. И за то, что всё ещё жаждешь быть любимой, даже если любовь его извращена и уродлива. Астарион тянется к тебе и шепчет: — Если скажешь «нет» — я услышу. Но, Хизер, ты ведь не хочешь, чтобы я ушёл. Правда? Ты молчишь, потому что не знаешь, как звучит твоё согласие. Его руки раздвигают твои бёдра с едва ли не благоговейной неторопливостью, словно он проверяет, что ты реальна. Будто склоняется перед храмом, к которому смертный не смеет прикоснуться без разрешения. И когда его губы находят внутреннюю сторону твоего бедра, нежно касаются её, из твоей груди вырывается протяжный, надрывный звук — неосознанный, а вынужденный. Спина выгибается, пальцы хватаются за простыни, а остатки контроля развеиваются, словно пар. Он целует не плоть, а самую идею твоей уязвимости. И в каждом прикосновении — не ласка, а власть. Он берёт тебя звуками, дыханием, языком, с внимательностью анатома и хищным терпением зверя. Ты задыхаешься от его рта, от предательской отзывчивости тела, от осознания, что твой отказ остался где-то в забвении, под слоем этой безумной потребности. Поцелуями он усыпает твои бедра, подбираясь всё ближе к лобковой кости. Его действия медленные, почти мучительные, и это только разогревает огонь внутри твоей грудной клетки. Ты чувствуешь, как он добирается до твоих половых губ. Как целует их. Водит своим языком, не пропуская ни единой складочки, будто заманивая тебя в ловушку, из которой ещё никому не удалось выбраться, а дальше — только смерть. И ты не знаешь, тебе сложно думать — внизу настолько мокро из-за его рта или потому что тело предательски отвечает на каждый его сигнал. Кончиком языка он касается твоего клитора, играя с ним неторопливо, изысканно и одновременно издевательски, почти так же, как кот, поймавший мышь ради забавы, но вовсе не ради утоления голода. Ты знаешь, чем закончится эта охота, и именно в этом предопределении кроется подлинный ужас. Когда его рот накрывает твоё самое уязвимое место полностью, из горла вырывается чуждый тебе голос — надорванный, вытянутый, надрывный. Ты слышишь собственный стон, словно он звучит не изнутри тебя, а сквозь тебя. Астарион делает всё тщательно, сосредоточенно, как будто для него важнее вкус самой твоей реакции, чем сам акт обладания. И в этот миг ты разрываешься между мольбой о прекращении и безумным желанием никогда не познать конца этому испытанию. Он находит ту единственную точку, где твоя воля сдаёт позиции раньше тела, где вся твоя сущность перестаёт принадлежать тебе. Его зубы касаются тебя — не больно, но достаточно, чтобы внутри всё сорвалось, будто цепь лопнула. Ты вспоминаешь, сколько раз он наделял свою любовь ореолом добродетели, пряча жестокость в покров шёлковистой заботы. И сейчас — не иначе. Он молчит, но в этой тишине его мысли слышны отчётливее слов, и от них холодеет, обжигает, кружит голову. «Вот такая ты, Хизер. Такая, какой я тебя и желал. Ты даже не помнишь, как уступала. Но именно в этом твоя прелесть. Теперь ты — вся моя. И всегда знала это. Тебе нужно было лишь дождаться доказательства.» Лёгкие забывают, как вдыхать воздух. Ты забываешь, что когда-то была целостной, неделимой, обладавшей собственным голосом и волей. Всё это погребено под тишиной, раздавлено его вниманием, превращено в руины под твоими томными вздохами. Прежде чем осознаёшь происходящее, новое вторжение сбивает дыхание: его пальцы медленно входят в тебя — один, затем второй, третий, и он делает это так, будто заново изучает тебя изнутри. Не грубо, не болезненно, но с унизительной сосредоточенностью, от которой дрожит тело. Унижение сливается со сладостью, и предательство собственной плоти становится неизбежным: откинуться назад, позволить, раствориться. Он заставляет чувствовать, выжимает тебя, будто выпитый до дна бокал вина. Пальцы сменяются языком, и липкое тепло разливается по телу, обнажая нерв за нервом. Ты не стонешь — ты задыхаешься его именем. Не от удовольствия, а от невыносимости того, что уже не различаешь границы между собой и им. Ты клялась себе, что не позволишь этому повториться. Что его прикосновения останутся лишь в памяти. Но тело хранит больше, чем память, и оно предаёт тебя каждое мгновение, тянется к нему, отвечает на его присутствие. Ты проклинаешь себя. Ты ненавидишь Хизер. Ты жаждешь смерти — своей или его — не зная, в какой миг одна из вас произнесла «да». — Ах... Астарион! — срывается с губ, когда оргазм накрывает тебя. Кульминация настигает тебя внезапно, как тень хищника: без радости, без освобождения, лишь с разрывом изнутри, с чувством, что что-то грязное и нежеланное прорвалось наружу. Ты впускаешь это, даже если презираешь саму себя. Спина выгибается, пальцы впиваются в простыни, и всё тело содрогается в судороге, отданной ему целиком. Это не победа — это капитуляция. Ты ненавидишь этот момент, ненавидишь себя за слабость, за то, что позволила снова дотянуться до ядра того, что должно было принадлежать только тебе. Вознесённый сидит между твоих ног, как победитель, но улыбается мягко, почти преданно, с притворной лаской. Ты не находишь слов: любое из них предало бы тебя сильнее, чем тишина. Ты лишь смотришь на него снизу вверх — опустошённая, с мокрыми ресницами и бессмысленным выражением лица и учащённым дыханием. Он склоняется и касается губами твоего колена, и в этом безмолвии вырывается твой шёпот: — Ненавижу тебя. Он слышит. И улыбается шире. Потому что знает: ты снова его.

***

Анкунин поднимается так, словно явился заново сотворённым: в его взгляде нет и тени колебаний, нет даже намёка на раскаяние, лишь удовлетворённое, почти мечтательное выражение лица. Ты остаёшься распростёртой на простынях, обессиленная, будто все твои мышцы сгорели в едином, бесконечно долгом выдохе. Смотришь на него снизу вверх и испытываешь мучительное желание выцарапать из его глаз тот медлительный, самодовольный взгляд, что скользит по тебе, словно по картине, написанной его рукой. Он демонстративно стирает с губ следы твоего унижения — не из смущения, но из тщеславного жеста, исполненного скрытой насмешки. Будто, прикоснувшись к самому твоему нутру, он отломал от тебя часть сущности и присвоил её себе. А в тебе осталась лишь гулкая пустота, где сердце грохочет не от страсти, а от ощущения, что тебя вновь лишили права принадлежать самой себе. Астарион не оставляет тебе ни мгновения на осознание. Не позволяет очнуться. Поднимает тебя так легко, словно ты — любимая кукла, вылепленная его руками и, наконец, приведённая в желанную форму. Для него ты ничего не весишь — ни грамма сомнения, ни крупицы самостоятельности. И ты дрожишь. Но вовсе не от холода. Он опускается на постель, держа тебя на руках, а ты прячешь взгляд, не в силах вынести его безмолвного торжества, этого молчаливого ликования, которое кажется безвоздушным, лишённым даже дыхания. Он держит тебя близко, почти обнимая, но в этой близости нет утешения, лишь контроль. Его ладони на твоей спине не дарят тепла: они отмечают, фиксируют, словно проводят инвентаризацию. — Прекрасна, когда сдаёшься, — шепчет он, и в его голосе нет ни единой капли сострадания. — Запомни это. Но память — его оружие. А потому ты не запомнишь. Ты сидишь на нём, и его руки держат уверенно, не давая усомниться, что твоё тело принадлежит только ему. Его рубиновый взгляд пожирает тебя медленно и целенаправленно, изучает каждую дрожь, каждый стон, каждую химерную крупицу слабости. Он не торопится — напротив, смакует процесс, словно читает тебя изнутри. Слишком много пустоты, слишком много разрозненных мыслей, и потому ты поддаёшься, не от желания, но от неотвратимости. Твоё тело предательски откликается на его намёки. Словно не ты управляешь собой, а он дирижирует, а ты — лишь инструмент, дряхлый и расстроенный, но всё ещё звучащий. Его прикосновения не грубы: они выверенно нежны, будто пальцы скользят по шёлку. Он не насаживает тебя на свой член силой — он заставляет поверить, что выбор был твоим. И ты подчиняешься этой иллюзии. Ты не сразу осознаёшь, что двигаешься, упёршись ладонями в его пресс. Как будто тобой кто-то управляет, как будто ты — марионетка, не умеющая действовать иначе. Это не наслаждение. Это голод, вторжение, словно кто-то вошёл в твой дом и спокойно разложил свои вещи, не удосужившись спросить разрешения. Ты ищешь в его глазах хоть крупицу сожаления, боль или человечность и находишь лишь сухой блеск, сдержанное торжество, удовлетворение, доведённое до холодного совершенства. Он уверен в тебе больше, чем ты сама в себе: уверен, что ты останешься, привыкнешь, а потом станешь звать сама. Ты движешься, и каждый толчок отдаётся в висках гулкими ударами тревоги. Его руки на твоей талии, как печати, оставленные на собственном имуществе. Это не зов к любви, это приговор к покорности. Он трахает тебя с размеренной силой, ровно настолько, чтобы поддерживать нужный вам обоим ритм, будто это — не страсть, а закон. Твоя грудь поднимается и опускается в такт движениям, и он касается её ладонью, сжимает сосок, заставляя тебя откинуть голову назад и сильнее прижаться к нему. Ты ощущаешь, как он заполняет тебя целиком, как будто внутри не осталось ни единого пространства, свободного от его господства. Твои стенки сжимаются вокруг него, и он издаёт низкий, хищный стон, а твоё тело пульсирует, трещит от переизбытка ощущений. Разум рушится, и в его обломках остаётся лишь он. Лагерь после бегства из Царства Теней дышал зыбкой, почти недостоверной передышкой. Шарский храм остался позади, как дурной сон, из которого всё же удалось вырваться, но сам кошмар не спешил превращаться в прошлое: тени, что цеплялись за кожу, не растворились во мраке, а последовали за вами, уселись у костра рядом с дымом, смешались с ним и, казалось, слушали. Астарион расположился напротив, непривычно тихий, словно кто-то вытащил из него привычную насмешливую жилку и оставил только усталую оболочку. Пальцы раз за разом находили собственную шею, будто там по-прежнему ощущалась удушливая хватка тьмы, не желавшей отпустить свою отметину. Некоторое время он молчал, вглядываясь в огонь слишком сосредоточенно, затем заговорил — негромко, без флирта, без щита из острот. Его голос прозвучал осторожным шёпотом, словно любое более громкое слово могло треснуть по хрупкой оболочке этого зыбкого покоя. — Как думаешь, — медленно произнёс он, бросая в пламя сухую ветку, которая вспыхнула и тут же осыпалась искрами, — когда я, наконец, убью Касадора и украду его обряд Вознесения, стану ли я свободен? Или навсегда останусь его «шедевром» — изящно вылепленным, разумеется, но с трещиной, проходящей насквозь? Ты почувствовала, как слова, сказанные им, отзываются в тебе знакомым привкусом боли, но всё же позволила себе ответить, не отводя взгляда от пляшущего огня: — Ты сам говорил мне, что я способна совладать со своими демонами. Что они не составляют меня целиком и не вправе диктовать, кем я стану. Он обернулся слишком быстро, будто твой голос выдернул его из застывшего оцепенения. Быстрый, удивлённый взгляд скользнул по твоему лицу — в нём был тот странный оттенок узнавания, когда человек внезапно слышит собственные слова, возвращённые ему чужим голосом, и не сразу верит, что когда-то мог сказать подобное всерьёз. — Так почему же ты думаешь, что тебе не суждено справиться со своими? — продолжаешь ты, не отводя от него взгляда. — Ты сильнее его. Всегда был. Его лицо едва заметно дрогнуло, словно по тонкому слою льда прошла невидимая трещина. На губах шевельнулась усмешка — слишком слабая, чтобы стать настоящей, слишком осторожная, чтобы её можно было назвать самоуверенной. Взгляд лишён привычной игры: ни искры насмешки, ни лёгкого театра. Лишь редкая, тяжёлая сосредоточенность, будто он изо всех сил пытается ухватиться за возможность поверить тебе так же, как когда-то вынудил тебя поверить в него. Он поворачивается к тебе всем телом, голос звучит чуть громче, чем прежде, но в нём нет вызова, к которому ты привыкла: — Ты могла отвернуться ещё в начале. И кто бы посмел осудить тебя? Я бы сам признал это разумным. Уголки его губ снова дёрнулись, пытаясь сложиться в улыбку, но вышло что-то ломкое, почти болезненное, как у человека, давно разучившегося смеяться по-настоящему. — Но ты не ушла, — продолжил он после короткой паузы. — Ты осталась. И это… — слово споткнулось, застряло, будто ему приходилось тянуть его из самой глубины, и на миг его привычная маска дала явную трещину, — делает тебя безумнее меня самого. Белокурый эльф снова опускает взгляд в огонь. Последние фразы срываются тихо, почти беззвучно, словно он обращается не к тебе, а к собственным теням: — Или добрее, чем я когда-либо заслуживал. В этих словах проскальзывает тонкий, почти неуловимый оттенок страха — словно он ждёт, что ты разрушишь хрупкую иллюзию и спокойно скажешь: «Нет. Я не люблю. Мне просто жаль тебя». Но ты молчишь. Быть может, потому что уже тогда что-то неясно дрогнуло в тебе самой. Быть может, потому что в его голосе не осталось ни капли притворства — только благодарность, такая тихая и ясная в своей чистоте, что её почти невозможно выдержать. Он смотрит на тебя с нежностью, которой, казалось бы, не должно было сохраниться в этом мире. Не после лет пыток. Не после долгого голода и унижений. Смотрит не на плоть и не на удобный сосуд. Смотрит так, словно в тебе он видит последнюю опору, единственный шанс вспомнить, кем был когда-то — живым, а не вечно жаждущим мертвецом. И теперь, когда его руки снова держат тебя так, будто никогда не выпустят, когда его член в тебе, а сам он требует принадлежности, — тебя не покидает ощущение, что тот взгляд давно умер. Пламя костра тогдашнего оказалось последним подлинным, что оставалось тебе в памяти. Всё остальное превратилось в зыбкую иллюзию, за которую ты цеплялась, лишь бы не утонуть в собственной пустоте. Внезапный удар, словно разряд, пронёсся по позвоночнику и разорвал тебя изнутри. Ты не поняла, как это случилось — просто в какой-то миг он оказался в тебе, а ты — в нём. Границы исчезли. Не существовало «до» и «после» — только «сейчас», в котором он заполнял тебя так глубоко и без остатка, что казалось: это уже навсегда. Будто твоё тело не выдержит, будто остатки воли рушатся, и ты позволяешь. Ты срываешься в его ритм, в его тепло, в его желание. Астарион словно чувствует, что ты на краю, и то увлекает за собой, приказывая телу закончить вместе, то, напротив, удерживает, продлевая твой слом и превращая его в очередной триумф. Оставшееся от тебя оседает на его груди, как тряпичная кукла. Он гладит твои волосы, слишком медленно, слишком бережно, и это сводит с ума сильнее, чем сам акт обладания. Ты лежишь сбитая, путая вдох с выдохом, не успевая подстроиться под ритм мира. Кажется, даже дыхание принадлежит кому-то, а не тебе. И этот «кто-то» гладит твою спину и касается губами виска, словно только что не разрушил тебя до основания. — Я люблю тебя… — вырывается с пересохших губ, но в ответ приходит лишь тишина. Вознесённый продолжает гладить, слишком нежно, слишком осторожно, словно ничего не произошло. Как будто не твоё тело изгибалось в агонии на нём, как будто не твоё сердце только что распяли между жизнью и смертью. Его ладонь неторопливо скользит по твоей спине, оставляя узоры там, где ещё пульсирует боль, где тлеют осколки пожара. Ты ощущаешь, что недавно в тебе бушевало пламя, уничтожая гордый лес — прямой, упрямый, непокорный. Теперь же осталась выжженная земля, дым, поднимающийся из трещин. Он не смотрит тебе в глаза. Сначала. Лишь его дыхание касается твоей щеки, ровное и спокойное, до ужаса контролируемое. А потом звучит голос, тихий, хищный, обманчиво ласковый: — Стань моей, Хизер. Я хочу твою вечную жизнь. И ты замираешь. Слова вонзаются в грудь, как лезвие: не чтобы причинить боль, а чтобы оставить память. Чтобы невозможно было забыть. Ты не двигаешься, ибо слышала признания и раньше — те, что обещали любовь. Но никто из них не требовал вечности. Никто не смотрел с такой жадной решимостью, как на приданое, как на последнюю пьесу, написанную кровью. Ты помнишь, как в голове раздавался крик: «Беги». Как Баал шептал, что всё это лишь обман, что он — твой враг. Но сейчас в черепе стоит тишина. Не потому что голос смолк навсегда, а потому что Он знает: ты сама выбираешь боль. Хочется закричать, ударить его, сорвать с лица эту маску, выцарапать каждое «я люблю» и заставить ощутить хоть крупицу вины, которая давит на тебя. Но ты не можешь. Потому что часть тебя всё ещё тянется к нему, всё ещё называет это любовью и произносит вслух. Часть тебя устала быть одной. И всё же ты молчишь. Потому что знаешь: скажешь «да» — и потеряешь последнюю крупицу себя. Скажешь «нет» — и он заберёт тебя всё равно. Он прижимает сильнее, будто закрепляя своё право. А ты лежишь в его объятиях и думаешь: «В какой момент я перестала быть живой, если даже это «стань моей» звучит как погребальный звон?»