Глава двадцать первая. Сонный паралич

Глубокая ночь окутала комнату неподвижной тишиной, густой и вязкой, словно воздух в склепе после последней исповеди. В ней всё ещё стоял запах тел, спермы, пота и чего-то большего — дурманящей смеси, которую в ином языке назвали бы любовью, словом ядовитым и омерзительным. Ты не спишь, не в забытье и не в трансе. Это заточение, сонный паралич, навязанный не телом, а судьбой. Ты лежишь на спине, глаза распахнуты, как у жертвы, готовой к финальному акту. Рядом — он. Астарион. Его лицо спокойно, почти безмятежно: эльфийский транс закрывает его от мира, как стекло витрины, за которым к вещам можно прижиматься взглядом, но не рукой. Стоит лишь протянуть ладонь, коснуться кожи, убедиться, что там по-прежнему хранится тепло живого тела, — и всё же ты остаёшься неподвижной. Не потому, что лишена возможности. Потому что лишена желания. Твой взгляд цепляется за потолок, как за мнимый выход, за пустую плоскость, где, казалось бы, не может быть ничего, кроме трещин и тени. Тень выбирает именно её. Она не приближается шагами, не стелется дымом, не зовёт по имени. Она просто присутствует: как то, что было всегда, задолго до того, как ты научилась различать собственное дыхание. Стоит у изножья кровати, склонив голову чуть набок, с ленивой, хищной внимательностью существа, которое рассматривает добычу не из голода, а из привычки. Ты довольна собой? Ты не отвечаешь. В горле сухо, язык приклеен к нёбу, словно присутствие этого призрака выжгло последнюю влагу. Ты вся в нём. Ты снова позволила. Хочется выкрикнуть, что всё иначе, что ты держала контроль, что это был твой выбор. Но глубоко внутри знаешь: Он прав. Не Астарион. Отец. Он — твоё истинное отражение, зеркало, в котором нет места лжи. Только уродство. Стань его, Хизер. Отдайся вечности. Пусть каждый его поцелуй станет гвоздём в крышке твоего гроба. Его издёвка режет сильнее, чем крик. Хочется разрыдаться, но слёзы не идут: внутри слишком пусто, будто пожар выжег последние ростки надежды. Ты поворачиваешь голову и смотришь на Астариона. Ресницы дрожат, он всё ещё отсутствует. А ты — слишком здесь. Ты хотела любви. Вот она. Ты просила силы. Она дана. Но расплата только начинается. Ты ведь всё ещё можешь убить его прямо сейчас. Голос Отца шевелится в тебе, как зуд под кожей, как навязчивый рефлекс, от которого нельзя отучить даже саму плоть. Он не приказывает и не рвёт горло криком, не требует, не уговаривает — лишь спокойно утверждает, как озвученная неизбежность, уже свершившийся факт. И именно от этого становится по-настоящему страшно. Он беззащитен. Спит, как дитя. Достаточно одного движения. Ты поворачиваешь голову медленно, будто боясь спугнуть момент. Его лицо — безмятежное, непроницаемое, лишённое страха и предчувствия. Он лежит рядом, словно подношение судьбы. Вызов. Хизер, ты знаешь: он сломает тебя. Не сразу. По капле. По дню. Как яд. И однажды ты проснёшься с его клыками в шее и улыбкой на губах. И будешь счастлива принадлежать ему. Твоя рука дрожит. Пальцы замирают в нескольких дюймах от его шеи. Ты чувствуешь собственный пульс — ровный, обманчиво спокойный, будто всё в мире на своём месте. Возьми его. Сейчас. Стань сильнее. Разорви эту связь, пока не стала её рабыней. Ты сжимаешь пальцы, но не касаешься. Мысль о возможности распухает, как нарыв. Ты ведь вправду можешь. Он бы не проснулся. Даже удивиться не успел бы. Ты — единственная, кто способен остановить всё это. Единственная, кто может выбрать свободу, и разделяет тебя с ней всего один вдох. Один решительный вдох. Но ты не двигаешься, смотришь слишком долго и хочешь слишком многого. Не только убить. Слишком поздно, Хизер. Он уже внутри тебя. А ты — изгнана из самой себя. Тень рассеивается, но пустота, оставшаяся после неё, не приносит ни малейшего облегчения: воздух не становится легче, грудь не расправляется. Ты всё равно остаёшься здесь, в той же точке, в той же постели, в той же невыразимой роли. Не убийца. Не возлюбленная. Ни то и ни другое. Что-то третье, не названное, лишённое формы, но оттого только опаснее, словно лезвие, спрятанное в складках собственных мыслей. Ночь не кончается. Она тянется дальше, тяжёлая, вязкая, глухая, как если бы сама темнота решила не отпускать ни тебя, ни его. Теперь в этой густой тьме есть и ты, со своим не случившимся выбором, с решением, которое так и осталось не решением, застыло между «да» и «нет», как застрявший осколок. Ты лежишь рядом с ним, чувствуя тепло его тела и слыша чужое, непричастное дыхание, и всё равно остаёшься одна, потому что он никогда не был ближе, чем любой незнакомец, случайно оказавшийся по ту сторону стены.

***

В этом пограничном состоянии ты долго не можешь сомкнуть глаз, и лишь под утро, когда усталость наваливается окончательно, сон подбирается к тебе — осторожный, непривычный, почти нежный. После всего произошедшего, после голоса Отца и Его тени над тобой, после сонного паралича, в котором ты лежала, словно в каменном саркофаге, странно вдруг ощутить себя живой. Сон накрывает дуновением тёплого ветра. Тёплый день в лагере. Тишина после боя, густая, как вязкая пауза между ударами сердца. Ты сидишь у воды, смываешь с ладоней кровь и грязь и не можешь отвести взгляда от собственных пальцев — дрожащих, чужих, будто они принадлежат кому-то другому. И вдруг он подходит. Без привычной игры, без маски театрального обольстителя. Просто садится рядом, так близко, что ты слышишь тихий щелчок его челюсти — едва заметное движение, когда он сдерживает слова. — У тебя руки трясутся, — произнёс он негромко, протягивая плащ. — Дай. Я укутаю. Ты хотела отшутиться, но Астарион не позволил. Его ладонь накрыла твои пальцы — твёрдо, уверенно. И не отпустила. В его глазах не было голода. Не было притворства. Только узнавание. Только это тяжёлое, ясное знание: что значит дрожать после битвы, когда опасность уже позади, но страх всё ещё сидит внутри, вжимаясь в кости. Ты смотрела на него слишком долго, а потом, сама не понимая зачем, наклонилась ближе, прижалась плечом. Вампир едва заметно дёрнулся, будто хотел бросить язвительное замечание, но ты опередила его. — Осторожнее, Астарион, — прошептала ты с усталой улыбкой. — Так ведь и влюбиться можно. Он хмыкнул, качнув головой. — Влюбиться? В меня? Это уже звучит как фатальная ошибка. — А ты бы не возражал, — парировала ты. — О, дорогая, я никогда не возражаю, когда ошибаются в мою пользу. И в тот миг его смех оказался настоящим — хрипловатым, выжатым усталостью, но подлинным. Без игры, без привычного панциря. Ты ощутила, как он слегка ослабил хватку, позволив себе впервые просто быть.