Глава двадцать четвёртая. Алисия

Поднимаясь наверх, ты направляешься в спальню, которую всё ещё называешь вашей, хотя уверенность в этом давно растворилась. Ты находишься в этих покоях, но принадлежат ли они тебе? Ты зовёшь камеристку — сейчас, немедленно. Не потому что нуждаешься, а потому что хочешь, чтобы кто-то сделал всё за тебя. Чтобы не пришлось выбирать. Чтобы не пришлось думать. Входит она — лёгкая, как вздох, юная, как ранняя весна. Ей едва исполнилось двадцать. Слишком мало, чтобы стереть в себе остатки человеческого. Слишком красива, чтобы оказаться узницей этого дома навсегда. Шея изящная, словно у фарфоровой статуэтки; серебристые волосы мягкими волнами спадают на плечи; кожа бледна, но ещё хранящая тепло, хоть и тронутая холодом вечности. И вдруг ты ловишь себя на том, что смотришь. Не просто смотришь — смотришь так, как он мог бы. Внутри поднимается что-то вязкое, тягучее, тёмное. Голос, слишком похожий на голос Отца: «А он прикасался к ней так же? Губами. Зубами. Взглядом. Желанием?» Ты давишь это сразу. Жёстко. Ты не позволишь ревности поселиться в тебе, не дашь ей вырасти даже искрой. Она не виновата. Она всего лишь оказалась в ненужном месте, в ненужное время, с ненужным хозяином. — Набери мне ванну, — произносишь ты, и голос звучит твёрже, чем хотелось бы. Ты уже разучилась говорить иначе. Девушка склоняет голову и собирается отступить, но жестом ты удерживаешь её. И тут появляется странное желание — не отпустить. Секунда зависти, почти признание, и вместе с тем неясная тяга узнать. Отнять её красоту? Сломать её вечность? Или хотя бы назвать её по имени. — Как тебя зовут? — вопрос срывается прежде, чем ты успеваешь осознать. Молодое отродье опускает взгляд, голос мягок, ровен, как шёлк: — Алисия, госпожа. Будет сделано. Ты киваешь. Словно это что-то значит. Словно это имя способно удержать здесь хоть крупицу истины. Хотя на самом деле — это лишь ещё одна роль в доме теней. И, может быть, именно ты здесь всего лишь призрак, застрявший в чужом теле, пока живое продолжает жить рядом.

***

На твоём будуарном столике всё расставлено с такой выверенной точностью, будто сам интерьер знал заранее, какой должна быть ты. Здесь продумано всё: твой запах, твой облик, оттенок кожи и даже настроение. Тринадцать флаконов духов выстроены в ряд — каждый с ароматом, который он выбирал для тебя. Лёгкая медовая нота, горечь табака, пряность жасмина, колючесть чертополоха, абсент с его ядовитой прозрачностью, приторная сладость, похожая на ложное признание. Помады — от едва уловимого румянца до цвета густой винной крови. Подводки остры, как лезвия. Пудра выбеливает кожу до призрачной прозрачности, какой он всегда хотел тебя видеть — хрупкой, выточенной под его вкус, отражением его собственных грёз. В зеркале, в этом искусственном свете и воздухе, пропитанном ароматами, — ты. И одновременно не ты. Запах принадлежит тебе, но он же кажется подделкой, отпечатком. Будто чужие руки методично переписывали каждую деталь твоего тела и облика, пока ты сама не стала слепком. Ты тянешься к расчёске. Пальцы обхватывают гладкую ручку, и в отражении ты видишь себя — неподвижную, сдержанную, словно перед казнью. В этом взгляде есть прощание. Но не с лицом и не с телом — с вещами. С привычным. С тем, что составляло твоё собственное. Расчёска. Запах духов. Утренний свет. Отражение в зеркале. Кофе в любимой чашке. Всё это ускользает, и ты понимаешь: мысль об отказе от этих мелочей даже не формулируется. Мозг отталкивает её, глушит. Как будто всё решилось ещё тогда, когда ты впервые осталась здесь и не ушла утром. Зубцы расчёски проходят по волосам мягко — сначала. Потом цепляются. Колтун тянет за собой боль. Ты сжимаешь её сильнее, будто в этом усилии заключена последняя попытка вытащить наружу саму себя. Руки дрожат. Это не злость — истощение. Как после трёх ночей без сна и имени. Это утро должно было быть твоим, но что-то внутри треснуло — или срослось слишком рано. Внезапно ты срываешься. Расчёска взлетает в воздух и со звоном врезается в зеркало. Отражение распадается на осколки, стекло осыпается, как лезвия, и вместе с ними рассыпаешься и ты. Только потом приходит осознание. По щеке скользит тонкая полоска крови, едва заметная, но обжигающая. Осколок оставил метку — напоминание, что здесь всё острое, всё способно ранить. Дверь распахивается, и вбегает Алисия. Бледная, испуганная, замирает у порога. Она не приближается, будто знает: ты опасна. Даже для себя. Особенно для себя. — Госпожа?.. — её голос звучит хрупко, как струна, натянутая до предела. Тишина проглатывает слова, но ты их слышишь. И молчишь. Ты не обязана отвечать. Ты — хозяйка этого кукольного дома, где всё происходит помимо твоей воли, но всё же подчиняется твоему голосу. Логика искривлена, изломана — но она работает. Пока ты держишь спину прямо и не позволяешь себе дрогнуть. Ты сидишь, не глядя на неё, вглядываешься в разбитое зеркало, будто пытаешься собрать из фрагментов прежнюю себя. — Расчеши мне волосы, — произносишь ты наконец. Тихо, почти шёпотом, словно боишься спугнуть этот хрупкий порядок. Алисия замирает, и на мгновение кажется, что она убежит. Но нет. Слуги здесь не бегут. Не спорят. Не задают вопросов. Она поднимает с пола другую расчёску — ту, что не успела пропитаться твоей яростью. Ты чувствуешь её осторожные прикосновения. Волосы поддаются. Она расчёсывает тебя медленно, молча, как если бы пыталась склеить трещины на фарфоровой поверхности. Но ты знаешь: трещины уже стали частью твоего лица. И никакая пудра, никакие духи, никакая роскошь этих покоев не сделают тебя прежней.