Глава двадцать третья. Обрати

Отродье возвращается так же безмолвно, словно и не покидал зал. Его шаги не издают звука, движения подчинены невидимой разметке: ни одного сбоя, ни жеста лишнего, будто сам воздух расступается перед ним, повинующийся той же дисциплине, что и он. Он не поднимает взгляд, и в этом нет нужды: в этом доме никто не смотрит — все лишь чувствуют. В затылке, в лопатках, под кожей. Так чувствует тебя он — даже во сне. Так ощущаешь ты — его, даже сквозь стены. Ты стоишь, закутанная в халат, словно в саван, и вдруг память пронзает острой вспышкой. Ты помнишь, как однажды нарушила этот безупречный порядок, разрубила рутину, как тонкую нить. Мир, застывший в идеальной форме, дрогнул. Слуга вырвался из цикла и распался до жалкой смертности: закричал, бросился бежать, спотыкался, забывая дорогу. И это было прекрасно — своей уродливой истиной. Тогда Астарион посмотрел на тебя. Смотрел слишком долго, и ты не знала, влюбляется ли он в ту, что способна разорвать его декорации, или уже выбирает, каким будет наказание. — Кофе ожидает вас в западной столовой. Прикажете зажечь камин? — произносит отродье. Голос его хрупок, стеклянно-звонок, словно не вопрос, а пароль, без которого сцена не продолжится. — Да, — отвечаешь ты. Сухо. Ровно. Но внутри ты молишься, чтобы хаос огня пробил хотя бы одну из этих шёлковых завес. Чтобы пламя не подчинилось сценарию. Чтобы оно осмелилось встретить твой взгляд — там, где не решаются смотреть они.

***

Западная столовая выглядит так, словно её вырезали из древнего портрета, которому давно нечем дышать. Достаточно уютная, чтобы удержать тебя за завтраком, но не настолько, чтобы вызвать желание задержаться дольше вежливого срока. Она будто извиняется за собственное тепло, подавая его приглушённо, осторожно дозируя — ровно столько, сколько положено гостю, но не хозяйке. Ты ведь и не хозяйка. Ты — нечто промежуточное, полуприсутствие, роль без имени. Стены — густого кофейного оттенка, насыщенные, словно затхлая память. Потолки высокие, глядящие сверху с холодной надменностью, будто напоминают: ты мала, ты ничтожна, ты — актриса на чужой сцене, не постановщик. Окна здесь странные, неправильные, как сон на грани осознанности. Ромбы, вплетённые в золотую вязь, будто соты, сложенные из солнечного мёда. За ними всегда утро. Даже если в мире ночь. Даже если внутри — тьма. Посреди зала — массивный стол, отполированный до зеркального блеска. Слишком длинный для одного, слишком холодный для семьи. Десять персон? Возможно. Когда-нибудь. В иной жизни. Здесь не водится столько живых. Этот стол — свидетель безмолвных трапез, но для тебя он стал рубежом. Именно здесь он однажды приказал тебе подчиниться. Не соблазнил, не попросил — приказал. Край столешницы впился в твои пальцы, пока голос Астариона проходил сквозь кожу глубже, чем сталь. У камина стоит кресло. Не просто удобное — оно будто смотрит на тебя, манит: сядь, будь послушной, и тебя согреют. Сам камин горит ярко, живо, своенравно, но даже его пламя, кажется, подчиняется расписанию. Рядом — низкий журнальный столик с чашкой кофе. Слишком горячей. Слишком ароматной. Слишком безупречной. Ты подносишь её к губам и вдруг понимаешь: в этом доме даже кофе знает, как именно ты должна себя чувствовать.

***

Пламя смотрит на тебя не как на пленницу и не как на хозяйку, а словно на равную — будто в его потрескивании есть знание твоей боли. Оно горит тихо, нерешительно, точно стыдится быть источником тепла в доме, где всё выхолощено и выстроено до стерильности. Сегодня его звук едва различим, печален, словно оно просит прощения за то, что не способно сгореть дотла. И тебе внезапно кажется, что именно оно — единственное по-настоящему живое в этих стенах. Единственное, что ещё может пожалеть. А ты ненавидишь жалость. Не просила её. Не желала быть той, к кому она липнет, как плесень. Но в неуверенном, спотыкающемся звуке огня есть нечто большее, чем сочувствие: ощущение срыва. И оно нужно тебе отчаянно. Пусть лишь на миг — но в этот миг ты не под его взглядом, не в его рамках, не в его власти. Пальцы касаются чашки, обжигая кожу, вынуждая сосредоточиться на искрах. И ты почти шепчешь: оставь мне хотя бы это. Хотя бы звук. Жар. Утро. Не отнимай и его. — Доброе утро, любовь моя. Ты замираешь. Голос раздаётся за спиной, мягкий и безошибочный, как удар хлыста, отмеренный так, чтобы попасть точно в цель. Он звучит нежно, но слишком чётко, словно отрепетирован перед зеркалом. Не рядом и не далеко — именно на той дистанции, с которой удобно наблюдать за твоей реакцией. Ты не оборачиваешься. Лишь чувствуешь холодные пальцы, ложащиеся на плечи, и поцелуй в макушку — как жест родителя или возлюбленного, но прежде всего — акт театра. — Как началось утро хозяйки моего дома? Голос его завёрнут в заботу, словно острый клинок в шёлковый платок. Фальшь не режет — она гладит, но ты различаешь её отчётливее, чем треск огня. Хозяйка. Это ли твоя роль? Или ещё одна маска, которую он заставил примерить? — Я помешала твоему сну? — тихо спрашиваешь ты. — Прости. Не хотела тревожить. Внутри чувствуется какое-то амбивалентное настроение. Эти качели стали привычными, но уже не дают ни хаоса, ни освобождения. Разве что плюсы — голос Баала слышится реже, словно стены особняка отрезали тебя и от света, и от тьмы, но не от самого Астариона. — Ты не тревожишь меня, дорогая, — отвечает он, и голос его укутывает, как бархатное покрывало, под которым холод только острее. — Я просыпаюсь каждый раз, когда ты покидаешь постель. Это... происходит само. Его ладони скользят по твоим плечам, неторопливо и размеренно, будто вытягивая остатки ночной тьмы из кожи. Они — и утешение, и цепи. Он не обнимает. Он удерживает, как бокал вина в ту секунду, когда можно наслаждаться блеском стекла, прежде чем раздавить его. Ты молчишь. Слова вязнут на языке, словно он наполнил тебя ватой. Эта тишина стала нормой. Как и многое другое здесь. Колебания твоих состояний — от света к пропасти — уже не выбивают из равновесия. Вчера ты смеялась над его остротами, будто действительно любила его. Сегодня смотришь в пламя с мыслью: если шагнуть в очаг, Тёмный Соблазн, возможно, выгорит вместе с плотью. Даже твоя Тьма теперь прижата к полу. Отец не исчез, он затаился. И всё потому, что эти стены, этот дом, этот мужчина подчинили себе даже твоего его. Ты чувствуешь это, хотя не можешь доказать. Шёпот слышен только по ночам, в промежутках между сном и пробуждением, словно из-за закрытой двери. А Астарион всё так же идеален. Настолько, что иногда тебе кажется — ты живёшь в его сне. И если закричишь, он прикажет проснуться, и ты исчезнешь. — Как ты себя чувствуешь? — произносит он едва слышно, словно зная, что внутри твоей груди зияет пустота. Ты хочешь ответить: мёртвой. Сказать: теряюсь, забываю, ради чего живу. Хочешь закричать, что нужен он — но не такой, не тот, кто гладит, чтобы заглушить, а не чтобы понять. Но вместо этого поднимаешь на него глаза и даришь блеклую улыбку. — Тихо, — шепчешь. — Очень тихо. Анкунин касается твоего виска губами, и этот поцелуй похож на благословение. — Тогда сегодня ты будешь моей тишиной. И ты не знаешь, где в этом обещание, а где — приговор. — У меня есть к тебе разговор, дорогая, — его голос вдруг оживает. Он обходит кресло и облокачивается на камин, небрежно, почти играючи, будто в постановке, которую сам написал. И это движение оживляет и тебя. Пусть ты чувствуешь себя ничтожеством — бесполезной дочерью, уязвимой любовницей, пародией на хозяйку, — но сейчас ты выпрямляешься. Берёшь чашку кофе с лёгкой улыбкой. Накидываешь маску. — Я тебя слушаю, — произносишь мягко, будто подыгрывая роли. — Герцог Рейвенгард приглашает меня на политический ужин, — бросает он небрежно. — В Верхнем городе будет праздник. Театр, только живой. Он делает паузу, опускает взгляд на ногти, словно нарочито любуясь ими. В этом жесте — небрежная самоуверенность, под которой ты чувствуешь иглу, ключ. — И я хочу, чтобы ты составила мне компанию, — продолжает он. Голос его мягок, как шёлк, но под гладкостью скребёт металл. Неуловимое требование подчиниться. — Но… я ведь ничего не смыслю в политике, — произносишь ты тихо, с ноткой сомнения. Не возражаешь, не отнекиваешься, а по-настоящему не понимаешь, зачем он тянет тебя туда. — Не думаю, что от меня там будет толк. Он хмыкает, отводит взгляд в сторону, будто за окном есть нечто достойное внимания, и бросает с ленивой лёгкостью: — Тебе стоит развеяться, а мне нужен эскорт, любовь моя. На этих словах по спине пробегает иней. В голосе — гладкая, скользкая насмешка: он произносит «любовь моя» так, будто проверяет, насколько ты ещё дышишь. А потом, словно между прочим: — К тому же там будут наши общие друзья. Слова падают тяжело, будто камешки в колодец. Последнее звучит настолько фальшиво, что во рту проступает металлический привкус. — Друзья? — переспросила ты с усмешкой, ирония в голосе дрожит искусственно, как и весь этот утренний спектакль. — Конечно, — отвечает он, уже открыто играя. — Защитники Врат Балдура. Вишенка на торте. На его лице на мгновение проступает тень. Он всегда ненавидел чувствовать себя героем — эта роль для него слишком честная, слишком чуждая. — И ты, моя дорогая Хизер, — продолжает он с театральным поклоном, излишне плавным, почти фарсовым, — Наш великий лидер. Та, что сплотила команду. Сильная, несгибаемая, незаменимая. Слова звучат, как строки из дешёвой пьесы, в которой ты не давала согласия играть. И всё же ты сидишь здесь, пьёшь его кофе, в его доме, в его халате. Слушаешь. Не уходишь. Именно этого он и добивался. — Зачем ты надо мной издеваешься? — шепчешь ты, и в голосе слышится острие, которое не спутать ни с чем. Улыбка остаётся на лице — убогая маска, последняя защита от слёз. Астарион приподнимает бровь с той самой надменной ленцой, которой ты когда-то восхищалась. — Боги, как твоя светлая головка могла подумать о таком, дорогая? — мурлычет он, будто слова выгравированы когтями по коже. — Разве я не нежен с тобой? Ты хочешь засмеяться, закричать, вцепиться ему в лицо ногтями и спросить, где заканчивается эта его нежность и начинается твоя расплата. Потому что да, он чертовски нежен. До тошноты. До утраты самой себя. В этот миг, переполненный смешанными чувствами, ты даже не осознаёшь, как улавливаешь его взгляд. Глаза встречаются — и в этом соприкосновении ты тонешь, лишаясь опоры. Взгляд превращается в зыбкое болото, где границы между тобой и им растворяются, где каждое мгновение тянет глубже, обещая одновременно утопление и спасение. Ты вдыхаешь — и разрезаешь воздух: — Хорошо. Я пойду, — коротко, как приговор. — Но при одном условии. Он, разумеется, играет дальше. Поднимает подбородок, уверенный, что способен предугадать тебя целиком. — Каком? Ты не думаешь. Слова вырываются так, будто кто-то вложил их тебе в глотку, чужие, скребущие, как приказ. — Ты обратишь меня. Молчание. Вязкое, густое, ироничное. Будто сами стены знали, что ты скажешь это, и теперь торжествуют. А ты сидишь перед ним — собранная из осколков, с пустыми руками и распиленной надвое душой. И не понимаешь, кто из вас сейчас проигрывает. В его глазах вспыхивает искра, короткий взрыв света, молнией по стенам западной столовой. Ты знаешь этот взгляд. Видела его, когда говорила то, что не должна. Ты смотришь ему в глаза — и совершаешь ошибку. Самую большую. Он ведь когда-то объяснял, как работает его магия: тонкая, жадная, питается вниманием. Достаточно взгляда — и ты уже прилипла. Подчинена. Часть его. И ты знала. Но забыла. Астарион подходит медленно, с той небрежной грацией, что никогда не оставляет его, даже в миг, когда он готов ломать. Он как кот, который безошибочно находит, где тебе больно, и ложится именно туда. Он опускается на корточки перед тобой. Ты — сжавшаяся в кресле, в его сорочке, в его халате, похожая на ребёнка, который надеется, что отец не заметит, как поздно тот лёг спать. Он забирает чашку из твоих рук, не спрашивая, ставит её на стол, а пальцами касается твоей щеки. Тёплыми. Живыми. Отвратительно нежными. А на его лице — блаженство. То самое, от которого под кожей у тебя начинается зуд, отвращение. И всё равно ты не отстраняешься. Потому что смотришь. А значит — уже проиграла. — Я знал, что ты рано или поздно захочешь разделить со мной вечность, любовь моя, — его голос низкий, ровный, тягучий, как лекарство с перебором сахара. Будто искренний. Будто верил, что это благо. Что ты просто сопротивлялась лечению, как упрямый ребёнок, отвергающий горькую микстуру, пока не поймёт — иначе смерть. Он берёт твой подбородок двумя пальцами, медленно, как будто ты фарфоровая. Ему нравится эта иллюзия хрупкости. Он целует тебя. Без страсти. Без тепла. Просто мягкий, липкий поцелуй. Не просьба, не требование, не посягательство. И именно поэтому — хуже. Ты не знаешь, как принять эту нежность, когда внутри выгорело всё, что могло бы её удержать. Но тело не спрашивает. Оно дрожит, сжимается в животе, пульс уходит в спину, и тебе стыдно за этот отклик. Слишком стыдно. Но ты позволяешь. И внутри щёлкает что-то хрупкое. Невозвратное. Ты хочешь коснуться его. Внутри тянется всё — вяло, болезненно, без остроты желания, но всё ещё живое. Утренняя слабость, некрасивая, выдыхающаяся. Ты хочешь — и не решаешься. Как собака, которую били по морде за лишний шаг. Ты ждёшь команды. Ждёшь взгляда, одобрения. Разучилась принимать решение сама. Или просто боишься? Что, если снова не так? Что, если он скажет «нет»? Он отстраняется на полдюйма. Не уходит, но и не полностью рядом. Его лоб касается твоего. Тёплые пальцы скользят по щеке, накрывают твою ладонь, мягко сжимают. Будто ты ему дорога. Будто всё это не иллюзия власти. Будто вы — настоящая пара. И в груди поднимается горечь, как кислота. Он снова отнял у тебя что-то важное. Личное. Глубоко твоё. И сделал это так нежно, что ты даже не заметила, когда потеряла ещё один кусочек себя.

***

Наконец белокурый эльф поднимается, и в этом движении есть что-то от художника, отступающего на шаг, чтобы окинуть взглядом свою работу. Он словно проверяет, верно ли лёг резец, и смотрит на тебя — почти заново выточенную. Всё ещё надломленную. Всё ещё упрямо сильную. — Ты радуешь меня этим утром. Могу поспорить, что я самый счастливый мужчина на этой грешной земле! — произносит он с торжеством, с той самой интонацией, которую обычно слышишь после признания в любви или предложения руки и сердца. Только у него вместо кольца — клыки, а вместо алтаря — западная столовая, полная теней и света, преломлённого сквозь причудливые окна. Ты ощущаешь его радость — едкую, как уксус, но оттого не менее подлинную. Он почти сияет, словно в тебя вдохнул не плоть и кровь, а целую весну. Последний раз ты видела его таким в лагере: После изнурительного сражения в горах, когда каждый держался на изломе сил, ночь застала вас у костра. Он сидел в тени огня, и плащ, небрежно сползший с плеч, казался ему чужим грузом. В тот миг он впервые не пытался скрыться за привычной маской. Смех его был чистым, лишённым фальши — смех человека, а не хищника. Он поддразнивал Карлах, спорил с Уиллом, вызвал у Шэдоухарт недовольное выражение каким-то особенно непристойным анекдотом. А ближе к рассвету подошёл к тебе. Сел рядом, протянул кружку вина, и в его голосе не было ни театра, ни игры. Только тихая, искренняя усталость: — Знаешь, я и забыл, каково это — просто сидеть вот так. Без боли. Без страха. Без… лжи. Спасибо тебе, любовь моя. Что ты не отвернулась. Что осталась. Тогда он был настоящим. Или почти. А может, ты лишь отчаянно хотела в это верить. Теперь он снова ожил, но это не та весна, что приносит тепло и ростки. Это весна иного рода — из той, где мёртвые цветы пробиваются сквозь землю и раскрываются кровавыми бутонами. С изяществом воспитанного мужчины он делает лёгкий пируэт, словно исполняя реверанс перед уходом, — жест, обязанный традиции, а не искренности. Как те, кто уходит, не спрашивая, желают ли их удержать. — Прости, дорогая, но я вынужден откланяться. Нужно уведомить герцога о нашем участии в его празднестве, — его голос наполнен радостью, звенящей на полтона выше обычного, будто сама реальность снова пришлась ему по вкусу. Вознесённый не ждёт согласия. Никогда не ждёт. Подходит ближе, берёт твою руку с той самой выверенной грацией, что оставляет следы не на коже, а в памяти. Его губы задерживаются на тыльной стороне ладони слишком долго, почти с подлинной серьёзностью. Затем он поднимает взгляд и смотрит прямо в глаза — медленно, уверенно, с той печальной торжественностью, в которой слышится либо клятва, либо прощание. А ты... ты не находишь слов. Внутри клубится пустота — глухая, тягучая, поглощающая, как зияние космоса. Мысли беспомощно скребутся в черепе, как загнанные крысы, и одна за другой сдаются. Исчезают. Ты только смотришь. На него. На его безупречно разыгранный театр одного актёра. На маску, которую он больше не считает нужным снимать. И вдруг тебя пронзает странная мысль: а был ли он здесь? Или вся сцена разыгралась тобой самой — и единственным свидетелем осталась ты?