Глава двадцать седьмая. Дверь

Ты устремляешься вверх по винтовой лестнице, шаг за шагом, будто сама ночь восходит на трон дня. Поднимаешься легко, как тень, без звука, и с каждым витком чувствуешь, как гаснет остаточное тепло убийства — не вины, нет, — удовлетворения. Но его уже мало. Мяса больше не нужно, ты хочешь костей. Хочешь его кости под своим сапогом. Особняк встречает тебя привычной картиной: всё чисто, всё выверено. Мрамор как лёд, стены как шёлк. Ни пылинки, ни скрипа. Никаких следов смерти в подвале, никакой крови под ногтями — будто всё это тебе приснилось. Только твои мокрые следы на полу, только пар, поднимающийся с кожи, напоминают: ты — реальность. Остальное — его декорация. Ты чувствуешь, как он, где-то наверху, спокойный, тёплый, улыбается своей ложной, театральной улыбкой, как всегда, когда считает, что всё под контролем. Уверенный, что ты всё ещё «его». Что ты всё ещё дрожишь в его халате, слушаешь, как он шепчет тебе на ухо обещания вечности. Смешно. Он не знает. Не чувствует. Не догадывается. Ты не она. Не больше. Не теперь. Ты больше не слушаешь. Больше не нуждаешься в объяснениях, в разрешении, в его взгляде. Ты прошла сквозь собственную плоть, умерла, выжила, воскресла — и теперь идёшь к нему. И ты не скажешь ни слова. Просто вонзишь клинок. Прямо в сердце. Без поцелуя. Без театра. Пройдёшь сквозь шелка, сквозь комнату, его взгляд, удивление, возможное «Почему?», последнюю искру света в его глазах. Ты будешь первой. Единственной. Ни у одного отродья Баала ещё не было на счету Вознесённого. Но у тебя он будет, непременно будет. Но не сейчас. Позже. Позже ты покажешься миру, а пока — тебе нужно проветриться. Не в буквальном смысле, а вырваться. Разорвать шелестящую пелену воздуха, что давит со всех сторон. Раздвинуть этот мёртвый, пахнущий благовониями порядок и вдохнуть сквозь трещину в стеклянном гробу. Да… тебе нужно пространство. Хаос. Ты поворачиваешься неторопливо, с той самой ровной спиной, которая будто держит мир на плечах. И идёшь, босая, сквозь коридор, пачкая ковры кровью, к массивным, гулким вратам. Они кажутся чем-то древним — не просто входом, но порталом. Символом. Эти двери не открываются часто, они для парадных случаев. Для великих объявлений. Или… великих расправ. Ты почти танцуешь. Обнажённая, в одеянии из запёкшейся крови и пота. Словно твоя кожа — алтарь, на котором сегодня принесли жертву. Словно ты идёшь по храму, построенному в твою честь. Не женщина, не отродье, не смертная. А нечто древнее, неумолимое. Пророческое. Ты не открываешь двери сразу. Ты лишь кладёшь на них руку. Чувствуешь прохладу дерева, его дыхание, его страх. И шепчешь — сама себе, Отцу, стенам: «Пускай Врата Балдура вспомнят, кто я такая…» Петли дрожат, но не двигаются. Ты улыбаешься, ещё не время. Ещё несколько мгновений в темноте. Пусть город подождёт. Пусть сны начнутся с предчувствия. Убивай, убивай, убивай вновь!

***

Дверь приоткрывается сама. Ты не толкаешь её. Ты даже не дышишь — как будто сам воздух стал тебе подчинён. Нет, это не ты. Это он. Тот, кто шепчет из глубин крови. Кто наблюдает сквозь твою плоть. Отец. Он распахивает этот мир для тебя. Как бы говоря: «Иди, дитя моё. Мой гнев — твой путь». Ты чувствуешь его благословение. Оно течёт по венам, пульсирует в висках, щекочет в груди, как сладкая отрава. Оно — как солнечный удар, пробуждающий из морозной темницы. Внезапное, бурное, непристойное счастье разрывает грудную клетку. Ты хочешь рассмеяться и закричать. Разорвать эту дверь на куски и вломиться в город, босая, нагая как месть. Но она не раскрывается до конца. Только щель, шириной в ладонь. И этого достаточно, чтобы увидеть его. Он стоит прямо за порогом. Астарион. Хозяин этого дома. Этот великолепный призрак. Его лицо — как вырезанное из мрамора, без единой трещины, страха или удивления. Он всегда слишком знает. Всё его существо — как стена, на которую ты неслась с клинком, думая пробить, а вместо этого — отразилась с провалом. Он смотрит на тебя, как будто ты лишь каприз глупой девчонки. Как будто он давно знал, что это произойдёт, что ты прорвёшься. Вампир не двигается. Только голос — тихий, бархатный, с почти лукавой ноткой: — Ну разве это не зрелище? Ты стоишь, голая, босая, в крови, с каплями воды, скользящими по волосам, с клинком, ещё влажным от нечестивых деяний. Ты вся — исписанная сцена, и ты знаешь: он видит не тебя. Он видит хаос. Ты — трагедия. Он — зритель. Но вы оба знаете: этот сценарий ещё не окончен. Ты улыбаешься, не как эльфийка. Как чудовище. — Ты всегда умел встречать гостей, Астарион. И в глазах его — мельчайший отблеск... Восхищения?

***

Клинок — продолжение твоей руки. Протез твоей ярости. Ты не чувствуешь его веса, лишь холод, тянущийся по запястью, будто сама сталь всосала твоё безумие и требует выхода. Он стоит — нет, не стоит, вырастает из солнечного света, как статуя из обсидиана, вылепленная во имя злых богов. Когда дверь чуть приоткрылась, весь мир будто выдохнул, предоставляя тебе сцену, чтобы сыграть последнюю реплику. — Я ИДУ ЗА ТОБОЙ! — вырывается из твоего рта с криком, как если бы сам Тёмный Соблазн произнёс это твоими устами. Он. Его взгляд — слишком спокойный, чтобы быть живым. Как будто он знал. Как будто он ждал. Твоё отражение пляшет в его глазах, искривлённое, переломленное, как стекло, треснувшее от собственного крика. Ты поднимаешь клинок — неосознанно, как в пророческом сне. Взмах. Секунда. Три фута. Может, три с половиной. Ты не считаешь — ты летишь. Летишь, как ярость, как месть, как грех. Ты орёшь. Гортанно. Вскипающе. Без слов. Словно вырываешь крик не из груди, а из самого позвоночника. Плач богов, извергнутый в человеческом теле. И тогда — хлест. Пронзающий звук и тепло. Его кровь не брызжет — она течёт горячим ручьём вдоль эфеса. Пропитывает ткань его камзола, как будто красит его под тебя, под твой гнев, под твоё истинное лицо.