Глава двадцать восьмая. Заключённая

Но он... улыбается. Не дёргается, не отступает, не бьёт в ответ, а просто... смотрит. Будто восхищается тем, что впервые видит тебя по-настоящему. — Вот она ты, — выдыхает он почти шёпотом, и в этих словах нет места страху. В них только восхищение, принятие, любовь, искажённая до неузнаваемости. — Моя настоящая. В этот момент тебя пронзает не клинок, а понимание. Ты не убила его. Подарила ему то, чего он жаждал с самого начала. Настоящую тебя. Тело дрожит не от страха, а от знания. От осознания, что ты проиграла на его поле, сыграла его музыку, приняла роль, которую сама не выбирала. А он — не отпускает твои глаза. Не отрывается. Ты всё ещё держишь клинок в его теле, но чувствуешь наоборот.

***

…ты всё ещё держишь рукоять. И всё ещё чувствуешь, как его кровь течёт по твоей коже — липкая, тёплая, почти интимная. Она должна была стать освобождением, доказательством и победой. Но он стоит. Стоит, и его улыбка не исчезает. Что-то ломается не в нём — в тебе. Словно игла прокалывает оболочку твоего гнева, выпуская яд наружу, но не облегчая, а наоборот. Пустота хлещет внутрь, как ледяной дождь. Что, если... ты не так уж и свободна? Что, если ты — просто очередной механизм, но с иным набором команд? Ты злишься. Не на него. На себя. Злишься, что усомнилась. Что позволила этой твари внутри — той, что называла себя Хизер, — прошептать: а что, если он не враг? Что, если вся эта резня была не актом воли, а криком марионетки, которой позволили дёргать за нитки? «Смотри на меня, мразь, — шепчешь ты сама себе сквозь треск ярости. — Смотри, как ты слаба. Смотри, как он не падает.» А он... Он легко качает головой, почти по-отцовски. — Ах, моя маленькая и такая смелая, — его голос обволакивает. — Ты и правда думала, что сможешь забрать у меня… это? Он делает шаг вперёд; твой клинок всё ещё в его теле, но его это не заботит. Будто он создан из чего-то иного. Невосприимчивого. Неподвластного. — У меня — весь мир, любовь моя. Понимаешь? Всё. Каждый закат. Каждое решение. Каждый шёпот твоего боженьки-отца. Всё это — просто отголоски моей воли. И ты всего лишь капля в океане, в котором я — прилив. — он наклоняется ближе. Его голос становится тише, противнее, точно гвозди по стеклу. — Ты должна быть умницей. Моей. Будущей. Отродьем не становятся через вызов. Им становятся через… приказ. Ты хочешь вырваться, закричать, резать снова. Но ты замерла. Не от страха — от невозможности. Как будто снова заперта в теле. Вдруг ты чувствуешь эту слабость той, другой. Как её мысли, еле живые, начинают стучать в стенки черепа. Ты не убила его. Ты корчишься перед ним, как последняя дрянь, на коленях. Ты ревёшь внутри. Всё тело дрожит от ненависти, что он не выиграл. Он не может выиграть. Он не может. — Наказана будешь, — мягко, как лезвие по горлу, произносит он. — Но не сейчас. Сейчас… я хочу посмотреть, как ты снова станешь моей. Только чуть-чуть. Астарион целует тебя в лоб, как повелитель. Ты шатаешься, ведь твоя ярость хрипит, истекает, тонет в мутной воде. И ты понимаешь: ты всё ещё в клетке. Только теперь — со свечами, вином и красивыми стенами. И это он держит ключи.

***

Твой клинок исчезает в воздухе, как испарение — несбывшееся желание. Не осталось ничего, кроме глухой вмятины на ладони. Боль пульсирует, как злорадное напоминание, и пятна крови на его сюртуке, медленно просачивающиеся сквозь ткань, будто бы ленятся умирать. Только это доказывает, что всё было наяву. Только это и ты. Стоящая босиком, в крови, в собственном безумии, с открытым ртом, но без звука. Ты, вычеркнутая из собственной жизни одним его словом. Одним движением брови. Вампир проходит мимо. Его шаги — размеренные, спокойные, как будто сцена только началась, как будто ничего не случилось. Не дёргается, не морщится, не касается раны — она заживет, как всё у него заживает. Даже его человечность. Он не смотрит на тебя, не хочет смотреть. И это… самое унизительное. Не твоя нагота, не то, что ты запачкана с ног до головы. А то, что ты вдруг больше не объект желания. Не объект. Даже не трофей. Он воспринимает тебя как уродливую вещь, которая когда-то имела ценность и которую теперь нужно спрятать от глаз. — Заприте все двери. Его голос — хлыст. Хозяин театра. Его особняка. Его мира. И эхо, словно преданное животное, повторяет за ним приказы, разнося их по закоулкам дома. Комнаты вздрагивают. Ты почти слышишь, как поворачиваются засовы. Вниз по винтовой лестнице, в коридорах, в спальне, в башне. Ты слышишь, как стены задыхаются, потому что отныне это тюрьма. Для тебя. Только для тебя. Астарион останавливается и обращается к тебе, не оборачиваясь: — У тебя было всё, любовь моя. Была свобода. Ты могла уйти в любой момент. Я не шутил. Он делает паузу. И она хуже, чем слова. Потому что в ней ты слышишь, как в нём всё щёлкает. Как запираются последние замки. Как рушится последняя надежда, которая, может быть, даже не была твоей. — И сейчас тоже не шучу, — произносит он ровно, без пафоса, но как судья за трибуной. — Ты больше никогда не выйдешь отсюда. Разве что со мной. Под ручку. Слова входят в тебя, как стекло. Острые, тонкие, омертвляющие. Он выносит приговор так же легко, как дышит, ведь больше не нуждается в театре. Потому что он уже бог. Вознесённый. И ты — всего лишь та, кто осмелилась поднять на него руку. Ты стоишь и не двигаешься; мир меняет цвет, мрамор под ногами вдруг кажется холоднее. Кровь на коже грязнее, а воздух — гуще. Ты не знаешь, чьё тело сейчас используешь. Не знаешь, где твой голос, где твоя злость. Всё срывается, как тряпка с гноящейся раны. Осталась только ты, та, кто больше не знает, кем является. Не героиня, не убийца, не отродье. Не его невеста. Ты — заключённая. Добровольная. Поражённая. Ломанная. Та, кто проиграла. И всё ещё… не может перестать его любить.

***

Ты стоишь в проёме, кровь застывает на коже, запах её вязнет в волосах, будто напоминание: ты живая, но только телом. В остальном — пустота, будто тебя вычерпали. А он… он идёт прочь. Беззвучно, торжественно, будто вальс играет только для него. Его сюртук расправлен, осанка безупречна, походка нетороплива. И каждый шаг отдаётся в твоей груди гвоздём: не ты рядом с ним. Ты позади. Ты — эпилог сцены, которую он уже закончил. Вознесённый поднимается по главной лестнице и почти у самого поворота вдруг замирает. Голова его поворачивается в профиль, затем полностью — и он смотрит на тебя. Спокойно. Как будто ты всего лишь испачкала пол, а не пыталась вырвать себе свободу. Как будто ты всего лишь устала, а не разломалась. И ты, всё ещё стоя на месте, с обнажённой кожей, стянутой засохшей кровью, влажными волосами, прилипшими к спине, ловишь на себе этот взгляд, как приговор. Как холодную ладонь на лбу, когда ты болеешь. Он останавливает пробегающего мимо слугу. Мальчишку — Релла. Того самого, что всегда молчит и прячет взгляд в пол. Его лицо — как пустая маска: невинность, выжженная временем. — Релл, — произносит Астарион мягко. Почти с лаской. Почти с любовью. — Госпожа фон Бранте, — делает ударение на фамилии, чтобы ты запомнила, — очень устала. У неё был... трудный день. Он делает паузу. Почти улыбается, едва заметно. Словно сам себе шутит, зная, что ты не посмеешь возразить. — Отведи её в западную малую комнату. Ей необходим отдых. Его голос скользит по лестнице, как лёд по стеклу. Ты слышишь всё, что стоит за словами: покорность, стыд, ты — его вещь, сбившаяся с ритма, и её нужно спрятать от глаз до следующего выхода на сцену. Западная малая комната. Единственная мысль, что прорезает всё это гудение внутри: комната для канареек. Ты не помнишь, когда сама впервые назвала её так. Может быть, в ту самую ночь, когда была пьяна от вина и увидела там огромное окно в потолке, где луна пробивалась сквозь пыль, заливая комнату белым свечением. Ты тогда смеялась, сказала, что чувствуешь себя птичкой в клетке. И он улыбнулся. Не потому что шутка была удачной. А потому что она была правдой. Теперь ты туда возвращаешься не по собственной воле. Ты — канарейка, что больше не поёт. Только смотришь, с разинутым ртом, пытаясь вспомнить, как звали ту, кто была до тебя. Ту, кто выбирала, крича. Тебя ведут и ты позволяешь, позволяешь, позволяешь это.