Глава тридцать четвёртая. Блинденстоунское розовое

Ты вылезла из ванны медленно, как будто выныривала из зыбкой памяти, из дурного сна, который всё никак не отпускал. Капли воды стекали по коже, словно последние слова, сказанные вслух и никем не услышанные. Они оставляли за собой следы, и ты стирала их полотенцем с той же тщательностью, с какой пыталась стереть себя в этих стенах, среди этих голосов. В комнате было прохладно, пахло жасмином, сталью, ею и тобой. Подойдя к креслу, на котором он велел положить платье, ты видишь красный, глубокий, как рассечение, наряд. Без бретелей, будто ты — подарок. Обёртка. Или мясо на выставке. Ты провела ладонью по ткани, и она ответила холодом и гладкостью, точно прикосновение к чужому лбу. — Вкус у тебя всё тот же, — усмехнулась ты; в голосе — яд и нежность. В текущих реалиях сложно было отличить одно от другого. Ты одеваешься медленно, но не ради него, а ради себя. Каждый жест — это вызов, а каждая складка на платье — как предсмертная улыбка. Ты натягиваешь шелковую ткань на бедра, поднимаешь волосы и закалываешь их шпильками с рубинами. Те самые, что он подарил тебе после ночи в «Ласке Шаресс». Тогда вы здорово провели время в компании пары дроу, и вспоминать это без улыбки на лице сложно даже в такой момент. Это было до всего. Ты берёшь его любимый твой аромат духов. Прозрачный флакон с тёмным стеклом, пахнущий гранатом, пионом и белым мускусом. Касаешься запястья, шеи, ключиц. Собственность. С игривым, нежным оттенком боли. На полу, рядом с тумбой, стоят красные туфли. Каблук — почти шесть дюймов. Точно копья. Напоминание: тебя должны слышать, тебя должны чувствовать. Ты обуваешь их. Встаёшь. Высоко. Твёрдо. Почти как на эшафоте. Баал молчит. Обернувшись к окну, взгляд непроизвольно окидывает тень молчаливого сада, заставляя на мгновение задержаться. — Ты что, не придёшь попрощаться? Тишина. Ты горько смеёшься, почти надтреснуто. Ты даже не заметила, как давно не смеялась вслух. И в этом смехе — всё: бессилие, осознание, отчаяние, равнодушие. — Ну, значит, ждёшь в кабинете, как и он, да? — бросаешь, проходя мимо зеркала. В отражении видишь себя. Видишь её, которая идёт прощаться со своей тенью. Сегодня ты входишь в кабинет как свидетель и выходишь — как трофей. А может, уже и не выйдешь вовсе. Ты расправляешь плечи, губы касаются друг друга в лёгкой ухмылке. — Пора, любимый. Надеюсь, ты приготовил что-то действительно стоящее. Я ведь пришла красиво.

***

Ты идёшь с осанкой богини, словно сама Мистра соизволила снизойти на Материальный план в поисках крупицы Плетения. В этом храме надменности и ужаса каблуки стучат, подобно колоколу, что отсчитывает последние минуты перед казнью. Ты проходишь мимо слуг, и каждый из них склоняется. Некоторые — слишком низко, другие не поднимают взгляд. Но ты чувствуешь, как они смотрят: сквозь ресницы, сквозь тишину. Ты пахнешь слишком хорошо. Слишком вкусно. Слишком живо. Мимо тебя скользит молодой лакей, чересчур юный, чтобы уметь прятать вожделение. Его зрачки сужены, ноздри раздуваются. Ты ловишь его взгляд и чуть приподнимаешь бровь — и он, как по команде, опускается на колено, почти теряя равновесие, а ты проходишь мимо. Ты даже не смеёшься. Это не смешно. Сегодня тебя ждут в самом сердце поместья. В кабинете, где когда-то сидел Касадор Зарр. Просторная, холодная комната с окнами до пола и высокими зеркалами. Ты идёшь туда почти автоматически, и в голове всплывает картина: Астарион на коленях перед своим хозяином, как часть обстановки. Без голоса, без выбора. Просто вещь. Ты почти видишь это. Представляешь, как он стоял там, подавленный, смирившийся. Тогда он не знал, для чего нужны шрамы на его спине. Не понимал, что его жизнь — всего лишь ингредиент для чужого Вознесения. Пока ты не сказала ему. Пока не показала, насколько глубоко зарублена в него эта тьма. Теперь всё изменилось, и эта сцена больше не о нём. Иронично: он два столетия пытался вырваться из этой комнаты, а ты возвращаешься в неё добровольно. Ты останавливаешься посреди холла и знаешь: это, скорее всего, последний раз, когда ты ощущаешь в себе что-то человеческое. Последний раз, когда ты можешь назвать себя собой, не задумываясь. Всё остальное уже не имеет значения. Ты не сопротивляешься. Не убегаешь. Ты просто стоишь, чувствуя, как это внутри ломается. Медленно и необратимо.

***

Он сидит за своим столом, склонившись над бумагами, будто это именно они — венец его вечера, а не ты, явившаяся в огне и крови, как главная роль последнего акта. Его пальцы скользят по строкам, перо царапает пергамент, будто ты — всего лишь лишняя чернильная капля на чужом контракте. Как удобно забывать, когда сам пишешь правила. Он выглядит… разумеется. Безупречно. Чёрный жилет, гладкий как грех. Платок в нагрудном кармане. Кольцо, поблескивающее на пальце — как символ власти, как кандалы. Волосы аккуратно уложены, а запястья точны, как часовой механизм. И ты стоишь в дверях. Вся в алом. Как его маленькая любимая драма. В голове глубоко осели мысли... Как он кусал её. Алисию. Как его губы касались её шеи. Как пальцы, эти же пальцы, что сейчас держат перо, сжимали её лицо, её волосы, её грудь. И ты знаешь, что ей это нравилось. Как и тебе. — А, — говорит он спокойно, с лёгкой тенью наигранного удивления. Будто встреча с тобой — это нежданное удовольствие, но не причина его вечера. — Смотрю, ты всё же решила явиться. Красный тебе к лицу. Очень… театрально. С первой своей секунды здесь ты стараешься быть сдержанной и спокойной. Показать смирение, как будто оно может тебя защитить. Только вот... Это всё кажется совершенно абсурдным. Особенно, когда на тебе это красное платье — слишком откровенное, слишком уверенное. Оно скользит по телу, как будто создано, чтобы провоцировать, и ты понимаешь: выглядеть слабой в таком образе почти невозможно. Астарион осознавал, что так и будет, назначая встречу, выбирая цвет. Приказывая надеть именно это. Он понимал, что ставит тебя в ситуацию, где, подчинившись, ты всё равно выглядишь вызывающе, даже если будешь просто молчать. Особенно, если будешь молчать. В комнате тихо, и ты чувствуешь, как сам воздух прислушивается. Движения Астариона точные, без спешки, но в каждом из них чувствуется сила. Манера, с которой он подходит, словно напоминание, кто здесь главный. Взгляд — голодный, оценивающий, нетерпеливый. Ты видишь, как он тебя изучает: не как человека, а как образ. Как существо, которое должно играть заданную роль. Хозяйка? Возлюбленная? Собственность? Неважно. Всё это — часть одного и того же спектакля. Он останавливается совсем близко, и ты отчётливо чувствуешь, как на твою кожу падает его густой, терпкий и знакомый тебе запах. Его руки со спокойной уверенностью ложатся тебе на талию. Словно он закрывает клетку, в которую ты только что добровольно вошла. Нет усилия — только жест, от которого трудно отделаться. Анкунин наклоняется и целует тебя в щёку. Совершенно без страсти, но в этом прикосновении — намерение и власть. — Добрый вечер, — говорит он, как будто между вами нет ничего сложного. Его голос мягкий, почти дружелюбный: — Рада ли ты вернуться на сцену, звезда моя? Голос — мёд, но слишком тягучий, слишком сладкий, чтобы не вызвать тошноту. Он хочет увидеть покорность в твоих глазах. Он ждёт её, как зритель, уверенный в исходе. Ты повторяешь про себя: «Смирение. Улыбка. Покорность.» И подыгрываешь. Отбрасываешь всё, что могло бы выдать тебя: свою тошноту, свою ненависть, свою память. Сейчас они — неуместные свидетели, но ты скажешь ему правду. Обязательно. Но позже, когда он ослабит хватку. Когда решит, что победил. Что окончательно подчинил тебя, сделал своей вещью, восстановил контроль. Тогда ты ткнёшь словами так, что он не сразу поймёт, откуда потекла кровь. Но не сейчас. Астарион отступает от тебя, как будто слишком насыщен твоим образом. Словно признаёт, что ты слишком красива, чтобы касаться без ритуала. Он неспешно идёт к столу и достаёт бутылку вина. Алое стекло поблёскивает на свету, а он смотрит на тебя поверх плеча с тем самым выражением, которое обычно носят аристократы на балу, когда встречают кого-то из прошлого. — Удивительно, — говорит он небрежно, с усмешкой, будто это действительно забавляет его. — Ты пришла без истерик. Без угроз. Без кинжала за спиной. Как взрослая. Он наполняет бокал и протягивает его тебе. Тот самый жест, который когда-то был интимным, стал теперь почти церемониальным. — Позволишь мне поздравить тебя с… новой жизнью? Или всё же это будет больше похоже на смерть? — он будто размышляет вслух, глядя в твоё лицо, изучая реакцию. — Назови это, как хочешь. Сегодня — твой день. Ты почти свободна. На его лице расплывается улыбка. Смех срывается с его губ — лёгкий, шёлковый, почти игривый. — Мне нравится слово «Причастие», — коротко отвечаешь ты, стараясь улыбаться настолько искренне, насколько это возможно. Практически кончиками пальцев ты осторожно берёшь предложенный бокал. Он смотрит, как ты это делаешь, будто сам момент важнее вкуса. Твои пальцы едва касаются его, и от этой искры мир кажется тоньше. Острее. Опаснее. «Позже» — шепчешь ты про себя, чуть наклоняя бокал. Позже ты снимешь с него эту маску, сорвёшь вместе с кожей, если потребуется. Но пока… Пока — пусть играет.

***

В кабинете пахнет гвоздикой, чернилами и чем-то металлическим — лёгким, почти неуловимым, но ощутимо острым; запах власти или смерти. На полированной поверхности стола алое вино бросает отражения, будто кровь, разлитая на мраморе. Тяжёлые портьеры отсекают звуки, и весь этот уголок дома кажется вытянутым из реальности. Он не просто изолирован — он задрапирован, как усыпальница. Ты сидишь, выпрямив спину, руки сложены на коленях. Ни одного лишнего жеста, всё — как надо. Сегодня ты не сопротивляешься; ты спокойна, подчёркнуто мягкая. Ты даёшь ему эту иллюзию. Позволяешь верить, что стала удобной. Астарион тихо подходит, но не прикасается. Тепло его тела — чуть различимое, почти интимное, хотя всё ещё не было почти ни единого физического контакта между вами. — Как прошёл твой день, моя девочка? — голос у него ровный, почти ласковый. — Удалось поговорить с Алисией? Насколько... плодотворной была беседа? Он изучает тебя, словно коллекционный предмет, к которому только что вернулся после реставрации. Ты замечаешь, что он снова в своём любимом чёрном сюртуке. Тот самый, который ещё недавно был пропитан кровью — твоей? Его? Чьей-то ещё? Сейчас он безупречен. Ни следа, будто и не было ничего. Ни боли. Ни крика. Ни свидетелей. Ты позволяешь себе едва заметную улыбку. — Она добрая. Тихая. Осторожная. Думаю, она старается. Он чуть склоняет голову, скрещивает руки на груди, опирается на край стола. — Это хорошо. — Его взгляд скользит к твоим пальцам. — А ты была послушной? Ты медленно киваешь. — Да, милорд. Он удовлетворённо улыбается, точно наставник, который видит, что ученица наконец усвоила урок. — А как еда? Завтрак, обед, ужин? Всё было съедобным? Никто не подавился на кухне? Ни одного ножа под подушкой? Ты опускаешь глаза, ровно выдыхая. — Всё было… правильно. Я ела. Читала. Размышляла. — Каждое слово ты будто смакуешь, подбирая «правильную» интонацию. — И — нет. Ни одной угрозы. Я стараюсь, насколько могу. Он подходит ближе и останавливается совсем рядом. Его рука касается твоего подбородка, чуть приподнимает лицо, чтобы выловить взгляд. — А сейчас ты голодна? Внутри что-то сжимается. Этот вопрос не имеет чёткой формы, и дословно неясно, о каком голоде речь: о том, что сводит желудок — или о том, что скребёт под рёбрами, в области сердца? — Немного. Но это не мешает. Он спокойно улыбается, с ноткой ласки. Как змея, что только что приняла тёплую ванну в твоём страхе. — Мне нравится, когда ты терпишь. В такие моменты ты настоящая. Ты умеешь носить боль. Она на тебе сидит идеально. После этих слов ты медленно и почти незаметно глотаешь воздух. Вино ещё не коснулось твоих губ, но оно словно уже в тебе. Как и всё в этом доме. Вампир отходит и опускается в кресло. Располагается поудобнее, будто это обычный вечер за ужином. — Сегодня у нас особенный вечер, — он медленно протягивает слова, смакуя каждое. — Потому я должен убедиться, что тебе… комфортно. Ты должна быть в спокойствии. В тепле. Не хочется же начинать всё это на фоне какой-то... меланхолии. Ты киваешь и, не думая, отвечаешь: — Мне комфортно. Я просто... немного волнуюсь. На его лице расплывается лёгкая улыбка, словно тебе не о чем переживать. — Пусть это волнение будет твоим украшением. Ты с ним особенно... вкусна. Ты не шевелишься, лицо без изменений, глаза — открытые. Рот кривится в улыбке. Потому что так нужно. Потому что он ждёт.

***

Вознесённый легко покачивает бокал в руке; медленно, точно размеренно, и жидкость в нём играет, как кровь, вплетённая в танец света. Он наблюдает, как ты держишься, как твои пальцы обвивают ножку бокала, но так и не поднимают его ко рту. — Ты не пьёшь, — замечает он тихо. — А я настаиваю. В его голосе нет строгости, только мягкое, обволакивающее давление. — Это особенное вино. Я хранил его для... исключительного вечера. Ты медленно поднимаешь бокал, подносишь к губам, глубоко и внимательно вдыхаешь. Вино кажется почти живым. Густой аромат наполняет нос: спелая вишня, чёрная смородина, капля чего-то мшистого, едва заметного. Ты пробуешь, и вкус разворачивается, словно знакомое письмо с ароматом старого пергамента. Глотать не спешишь, смакуешь. — …Блинденстоунское розовое, — произносишь ты тихо, почти шепотом, отрываясь от бокала. — Выдержанное. Лет… восемь, не меньше. Поверхностный виноград, но растущий близко к утёсам, под постоянным ветром. Ферментация быстрая, почти дикая. А вот бочки — гномьи, из тонкого лунного дуба. С добавлением смолы червехвостов в самом начале выдержки. Она даёт это... медленно царапающее послевкусие. Как будто вишня... с шипами. Ты отводишь взгляд и лишь потом позволяешь себе ещё один глоток. Молчание затягивается, но только потому, что он смотрит на тебя. Открыто, оценивающе, почти... с уважением. А потом он смеётся, легко и по-настоящему. Как в те редкие ночи в лагере, когда всё было игрой, которая казалась чем-то мимолётным и проходящим. — Ты удивляешь меня, Хизер, — говорит он наконец. — Я бы не подумал, что ты знаешь о винах больше, чем как их разбрызгивать в порыве ярости. Или как выдыхать их, обжигая губы другому. Ты смотришь на него поверх бокала и медленно моргаешь. — Не забывай, милорд. Когда-то я была леди. Он наклоняется ближе, что позволяет заметить в его глазах неестественное сияние. — О, дорогая, ты до сих пор ею остаёшься. Просто... немного в другом королевстве. Тепло вина растекается по тебе, как паутина. Грань, где голос Астариона оседает страхом под кожей, начинает потихоньку размываться. Ты опускаешь бокал, глядя, как остатки вина тонкой красной плёнкой обнимают внутренние стенки стекла. Взгляд устремлён сквозь эту багровую завесу на него, будто хочешь рассмотреть, что в нём сегодня настоящее, а что нарочно выстроенное. — А как дела в городе? — спрашиваешь ты, почти небрежно, пряча искреннее любопытство под маской светского интереса. — Что нового, милорд? Кто там умер, а кто, наоборот, стал вечным? Он мягко и беззлобно улыбается. Откидывается в кресле, запрокидывает голову, будто вспоминая, с чего бы начать. — Балдурские вечера всё так же изысканны и предсказуемы. К примеру: Герцогиня Элинор утонула в собственном фонтане. Говорят, шла туда в белом платье, чтобы доказать богам свою чистоту. Нашла мхом поросшую плиту и доказала только собственную глупость, — он делает выдержанную паузу, как бы переходя дальше и позволяя тебе обдумать им сказанное. — А вот ювелирша с Восточного рынка, та, что подделывала печати дома Сильвант, — обратилась. Теперь она вечна. И голодна. Очаровательная девочка, правда, сдержанности у неё как у огненного шара. Он говорит об этом как о пьесе, без оценки. Всё это — просто строки сценария, сыгранные кем-то другим на сцене чужой судьбы. — Ещё Ординатор потерял двух патрульных. Их нашли утром, в обнимку, обугленных, но в идеальной позе. Словно кто-то хотел, чтобы они выглядели... красиво. Жаль, глаза вытекли. Почему-то после этих рассказов легче стало дышать; ты медленно киваешь. Не потому что это хорошие новости. А потому что это — новости. Снаружи что-то ещё происходит. Астарион поднимается, и ты чувствуешь, как он этим жестом позволяет понять, что светская беседа подходит к концу. Его движения, как всегда, точны и неторопливы. Он подходит к массивной двери, поворачивает ключ в замке. Один щелчок. Пауза. Второй — медленный, с замиранием. Ты вздрагиваешь. Не потому что боишься. А потому что понимаешь — не только ты заперта в этой комнате. Теперь вы вдвоём. Он вытаскивает ключ с лёгким металлическим щелчком, почти интимным, отчасти личным. И ты, не отводя взгляда, следишь, как он разворачивается, отходит к резному буфету сбоку от стола. Шкатулка — тёмное дерево с золотыми вставками, узнаваемая. Ты уже видела её раньше. Рядом с ней обычно стоит тонкий гребень из кости и старая перьевая ручка. Его личные вещи. Его ритуалы. Он кладёт ключ внутрь, закрывает крышку, пальцем проводит по замочной скважине — не столько запирая, сколько запечатывая сцену, как импресарио в финале акта. В камине потрескивает огонь. Этот прохладный вечер словно окутывает ваши тела шелестящей вуалью — ни тепла, ни холода. Просто то состояние, в котором легко забыть, где ты, кто ты, сколько всего сгорело дотла за это время. Ты оглядываешься на залитую мягким светом комнату: бархатная обивка кресел, крохотные пылинки в воздухе, едва уловимый аромат юдзу или, может, красного вина. А может, это твои духи, впитавшиеся в стены, как напоминание о вечере. И вдруг тебя пронзает странное ощущение: что-то изменилось. Не в нём — в мире, во времени. Ты откидываешься назад, прикрывая глаза; пауза между вами мягкая, но ощутимая, как шёлк между пальцами. — Скажи, — твой голос удивлённо тёплый, почти шепчущий, — сколько прошло времени? Он поворачивается к тебе, не сразу отвечая. — Какой... сейчас месяц? Число? Высший эльф изучающе смотрит на тебя, как будто решает — стоит ли тебе знать. Или, может, ты спрашиваешь не просто о календаре. Потом медленно подходит ближе, садится на край своего кресла и бросает руку на подлокотник твоего. — Сегодня тринадцатое число, — произносит он наконец. — Элейнт. Он выдерживает паузу. — Год всё тот же, разумеется. Хотя, честно признаться, я начинаю терять в них смысл. Ты молчишь. — Пятьдесят два дня, — добавляет он. — С тех пор, как ты вошла в этот дом. Как сама встала на пороге и безмолвно попросила быть частью моей вечной жизни. Он улыбается — не без горечи, но без сожаления. — Забавно. Воробьи летают туда-сюда за миг, а ты — будто всегда была здесь. В каждой портьере. В каждой строчке книги в библиотеке. В каждом глотке воздуха, которым дышат мои стены. Ты пытаешься посчитать: пятьдесят два... почти два месяца. Почти целая вечность в месте, где никто не стареет. Где чувства живут дольше, чем разум. И ты не уверена, радует ли тебя этот срок или пугает до озноба.

***

Высший эльф стоит у камина, пока твоё тело — тень в танце огня, а ты — внутри ожидания, как в тишине перед бурей. В тишине, что гулом отдаётся в сердце, коже, между ног. Огонь в очаге — не единственное, что пылает в комнате. Он отрывается от своей пьесы. Плавно, с грацией великого охотника, рассекает комнату; ступает по ковру почти бесшумно, но каждый шаг — как удар в грудь. Ты не дышишь. Не можешь. Не хочешь. Влажность между ног — не стыд, не слабость. Это — признание. Астарион останавливается у твоего кресла. Смотрит сверху вниз, отчего ты поднимаешь взгляд и видишь его лицо. Та самая улыбка, не хищная, нет. Гораздо хуже — довольная. Как у мальчика, нашедшего свою игрушку после долгих дней безразличия. Его пальцы — длинные, точные — осторожно, почти с нежностью, касаются твоих волос. Словно он не решается. Он гладит пряди, перебирает, изучает и вдруг… замедляется. — Ах, — шепчет, — вот они. Ты чувствуешь, как он находит шпильки. Тебе кажется, что воздух вокруг сгущается, становится липким. Он тянет один из завитков на себя, пальцы играют с металлом, вплетающимся в твою укладку. Он наклоняется чуть ближе, и его дыхание касается твоей щеки, а губы едва ли не твоего уха. — Скажи, — произносит он так, будто просит исповедание. — Скажи это ещё раз. Для меня. Он не уточняет, что именно, но ты знаешь. Он просит не слов. Он просит подчинения. Музыку в своей опере. Его любимый аккорд. Ты смотришь на него снизу вверх, и в голове — вой. Почти немой, но он есть. Глухой, как дрожь под кожей; как шёпот крови, стучащей в висках. Ты спрашиваешь себя, зачем он хочет это услышать. Зачем снова и снова толкает тебя на край, как будто сомневается или испытывает. А может… просто хочет насладиться? Последним моментом власти. Последним, где ты — ещё не его. Ты думаешь: имеет ли это значение? Решено ведь не здесь уже и не тобой. Решено где-то там — в шепчущем голосе под кожей, в насмешливых глазах в зеркале, в крови, которую ты сама проклинаешь вновь. Но в тебе нет сомнения. Или оно было — и ты его зарыла, как дохлую собаку, глубоко под мрамором этого проклятого дома. И хотя он не отдавал тебе приказа перечить, и оттого позволить себе такое удовольствие ты не можешь, слова всё равно не выходят сразу. Ты чувствуешь, как горло сжимается, словно там клубок шерсти, занозы, лёд. Они не дают говорить. Но ты открываешь рот. Губы трещат от сухости. Ты произносишь это почти шёпотом — не требуя, не приказывая. Прося. — Обрати меня, Астарион. Тишина повисает в комнате, и приходит осознание, что это последняя ступень перед пропастью. А потом — усмешка. На твоих губах. Сквозь колючие ранки. Сквозь предательство самой себя. — Разве не этого ты хотел всё это время? Новую куклу. Только теперь с вечным сроком годности. Вампир замирает. Не весь, нет; только в деталях: чуть приподнятая бровь, замедлившийся вдох, резкий, короткий взгляд, будто услышал скрип в идеально натянутом механизме. Язвительность. Отголосок прежней тебя. Тонкий сбой, о котором он не просил. Он цокает языком. Тихо, как будто тебе предназначен лёгкий упрёк, но с той самой интонацией, от которой внутри становится прохладно. — Вот как, — говорит он, разглядывая тебя. Голос мягкий, ровный, почти игривый — если бы не холод, пробегающий по коже. — Всё так хорошо складывалось. Сцена, роль, костюм… А ты решила выйти из текста? Астарион отстраняется без лишнего звука, точно, почти плавно. Но это не танец — это движение охотника, что шагнул в сторону, потому что добыча перестала притворяться мёртвой. Он поднимает белую, выверенную, холодную руку. Касается твоего подбородка двумя пальцами, так, будто у тебя нет веса. Таким движением обычно поправляют деталь или оценивают, треснула ли маска. — Встань, — тихо говорит он. Не приказывает — просто сообщает, как должно быть. И ты встаёшь. Без драмы, без паузы., потому что так надо. Ты ощущаешь: пол под ногами, ткань на талии, то, как сердце поднимается в горло от того, что воздух в этой комнате стал плотнее. Подняв глаза, ты встречаешь его глубокий, слишком внимательный взгляд. Он не просто смотрит — он берёт. Забирает тебя этим взглядом, вбирает в себя, как воздух в лёгкие. И ты позволяешь. Он отпускает твой подбородок и твоё дыхание сбивается, становится неровным, шумным — и ты ненавидишь это. Ненавидишь, что он это слышит. Всё твоё тело в одночасье вдруг решает тебя предать: кожа горит, колени становятся мягче, под ложечкой скребёт нетерпение, а между ног — влажность, неуместная, мерзко-предательская, слишком живая. Астарион не спешит. Ни с движением, ни с лишним прикосновением. Тепло его тела — рядом, но ты не имеешь права сократить дистанцию. — Дрожишь, — произносит он спокойно, даже мягко, будто из жалости. — Не похоже на ту, что смотрела на меня с клинком в руке. Его дыхание касается твоей щеки, как тёплая и липкая тень. Ты не отступаешь, но внутри всё сжимается от того, как сильно ты хочешь, чтобы он прикоснулся ещё. И он это видит. — Нет, — шепчет он близко, в самое ухо. — Не сейчас. Ты же знаешь меня: я люблю прелюдии. Трагедии. Страдания. Он не дразнит, но утверждает. Это — факт, с которым ты не смеешь спорить. — Я хочу, чтобы ты ждала. Чтобы каждая минута была пыткой. Чтобы ты не могла ни спать, ни думать, ни дышать без «пожалуйста». Чтобы ты не умела хотеть ничего, кроме меня. Он немного отстраняется; просто достаточно, чтобы ты поняла, что это пауза, а не финал. Его палец мягко касается твоей шеи, что заставляет всё внутри ещё сильнее сжаться. — Ещё нет, — говорит он, глядя прямо в тебя. — Почти готова. Но не совсем. Я ведь доведу тебя до совершенства, Хизер. Я не тороплюсь. Мы не торопимся. Ты сжимаешь пальцы, челюсть, волю. Всё, что осталось. Потому что ты уже падаешь, не споткнулась — летишь. И, знаешь, что он — единственный, кто протянет руку. Чтобы утопить.

***

Астарион отходит к столу и наливает ещё вина. Ты не двигаешься, стоишь как вкопанная, а он — просто стоит и смотрит, и от этого только хуже. Он не кидается вперёд, не хватается за тебя и не превращается в монстра. Он делает то, что умеет лучше всего: ждёт. Выдерживает паузу. И тишина в комнате становится не просто молчанием — это вакуум. Даже камин, будто чувствуя это, замирает. Он говорит спокойно, с той самой ледяной медлительностью, от которой под кожей ползёт мурашками, — не страх, а понимание. — Твоя кровь, — он будто пробует фразу на вкус, — мой любимый сорт. Мужчина приближается, делает один шаг, но этого достаточно, чтобы воздух стал другим. — И ты действительно верила, что я откажусь от этого удовольствия… так скоро? Ты не сразу понимаешь, что дрожишь. Руки обвисают, будто мышцы забыли, зачем им держать форму. Колени — как будто их и не было. Сердце — не в груди, а в горле. Шумное, лишнее. Сдающее. Удовольствие. И ты уже не уверена, что страшнее — то, что он не обращает тебя сейчас, или то, насколько сильно ты теперь этого хочешь. Ты бросаешься к нему, как будто это единственное, что осталось для тебя в этом грешном мире. Вынужденный инстинкт — будто тело само поняло: если не сейчас, то уже никогда. Ты не думаешь, не планируешь, едва не падаешь — оступаешься, сбиваешь дыхание, но движешься дальше. Ты приближаешься. К нему. К краю. — Астарион… — Твой голос срывается. Это не зов. Это признание. В бессилии. В зависимости. Ты зарываешься пальцами в его волосы — не ласково, а с одержимостью. Как будто он — единственное, что ещё держит тебя в реальности. Тянешь к себе, вжимаешь губы в его шею. Слишком горячо, слишком сыро, слишком неуместно, но это уже потеряло значение. Ты целуешь его, как просят о жизни. Или о смерти. — Пожалуйста… — выдыхаешь в его кожу, не зная, о чём конкретно ты умоляешь. Его руки ложатся на твои плечи, но пальцы не ласкают, они — сжимают. Без спешки, с полным осознанием того, что он делает, и ты понимаешь: ты перешла черту. — Ты забыла, кто ведёт в этом танце? — он произносит это ровно, в самое ухо. Не кричит и не шипит; просто фиксирует факт, что звучит страшнее любой угрозы. Внутри что-то щёлкает. Не боль — капкан. Сработал. Астарион с силой и голодом притягивает твоё тело, заставляя впитать его запах, знакомый и стойкий. Он пахнет привычкой. Зависимостью. — Смотри на меня, — низкий и ровный голос разрезает воздух, как стилет. Ты дёргаешься, как по команде. Как собака, натренированная на тон. Медленно срываешься с его кожи, будто отклеиваешь себя от чего-то живого, и вынужденно поднимаешь глаза. Ты чувствуешь, как его взгляд сжимает твоё горло. В нём нет пощады, только дикое, животное намерение. Он притягивает тебя сильнее; так, что бедро прижимается к твоему — и ты чувствуешь каждый дюйм его тела. Это всё становится слишком правильным, чересчур тесным. — Умоляй, — мягко, почти небрежно произносит он. В его голосе даже улавливается нотка заботы. И всё же ты слышишь там приказ. Рот открывается, воздух выходит судорожно и очень рвано: — Пожалуйста… — шёпот срывается вместе с дыханием. — Не оставляй меня в этом… не так… Забери, если хочешь. Всю... До конца. Но не томи... Не тяни. Не ломай на куски. Ты почти видишь в его зрачках своё отражение — маленькую, разбитую, дрожащую тебя, стоящую перед ним, как перед судьёй. — Ты нужен мне, — выдыхаешь ты. — Я не умею без тебя. Не хочу. Я — твоя. Я всегда была... Ещё до того, как это стало правдой... Горячие слёзы скользят по щекам, и он легко касается их, от чего становится только хуже — потому что он делает это нежно, почти милосердно. — Мой падший ангел, — шепчет он. — Или вознёсшийся. Смотря, с какой стороны смотреть. Он улыбается, и ты не знаешь, смеётся ли он над тобой… или это его способ показать любовь. Астарион протягивает руку и убирает с твоей ключицы выбившуюся прядь. Движение медленное, подчёркнуто интимное, его пальцы касаются твоей кожи — холодной, уязвимой, натянутой от напряжения. Проходят вдоль линии скулы, обрисовывая невидимую черту между тем, кем ты была, и тем, кем он тебя сделает. Ты тихо всхлипываешь. Почти невольно шея сама наклоняется — будто тело давно решило за тебя. Ты распахиваешься, без сопротивления. Открываешь себя, как окно, которому всё равно, кто войдёт: ветер, пепел, пламя. Ты не уверена, что говорит за тебя — душа или её остатки, тело или привычка к подчинению. Ты просто хочешь, чтобы он начал. Чтобы конец наконец стал началом. — Это… больно? — спрашиваешь ты едва живым голосом. Не потому, что ты боишься боли. Ты не боишься. Ты жаждешь её. Потому что, если это будет больно — это хоть как-то объяснит то, что происходит внутри. Огонь, который разрывает тебя, эту расплавленную преданность, эту готовность исчезнуть, лишь бы остаться рядом. Ты уже отдала себя ещё до укуса и до слов. Он долго наблюдает, и в его взгляде — всё. Приговор. Восторг. Голод. Обожание. Смерть. Он уже знает, что сделает. Ты тоже. Он просто даёт тебе шанс осознать, что это ты его просишь. Добровольно. — Скажи мне, — произносит он наконец. Голос тише, чем ожидалось. Теплее, чем нужно. Не издёвка. Не угроза. А как будто он на секунду решил прикинуться тем, кем был до того, как стал богом. — А ты хочешь, чтобы было больно? Твои губы приоткрываются, но ты не говоришь, поскольку не можешь. Ты стоишь перед ним — голая в том, что не видно: в чувствах, в привязанности, в своём бессилии. Жива снаружи, но внутри уже давно мёртвая и погребённая под его компульсией. С твоих губ срывается неглубокий, прерывистый выдох. Он вырывается сам — ты не успеваешь его сдержать. Внутри всё сжалось, и ты больше не можешь удерживать это напряжение. Ты прикусываешь губу, пытаясь подобрать слова. — Я... — голос хрипло срывается. — Я просто... не могу без тебя. Это правда. Без приукрашивания. Без оправданий. Он слышит. Понимает. И в его взгляде появляется мимолётное движение. Тонкое изменение — он прищуривается от удовольствия или удовлетворения. Он наклоняется ближе, дыхание касается твоей шеи. — Тогда и не пытайся. И в этот момент ты замираешь. Даже лёгкие будто забыли о своей функции. Его холодные, уверенные, но неторопливые руки скользят по твоему телу не как прикосновение, а как инвентаризация. Пальцы замирают на ключичных костях, проводят вдоль рёбер, чуть надавливают в животе — будто проверяют: всё ли на месте. Всё ли уже его. Твоя кожа становится инструментом в его руках: он играет на ней — не спеша, с чувством. Иногда мягко. Иногда так, что ты вздрагиваешь: он знает, где тебе становится трудно дышать. И он нажимает туда снова. Когда он касается твоей шеи — не клыками, губами, — ты не выдерживаешь. Всё, что держало тебя на плаву — гордость, страх, мнимая стойкость — разваливается. Ты открываешься полностью: ни разума, ни сдержанности, только тело. И то, что внизу живота, становится невыносимо горячим. Слишком живым. Почти жалким в своей зависимости от его близости. Ты никогда не думала, что страх и желание могут сосуществовать. Что они могут не бороться, а сливаться в нечто одно: плотное, мокрое, стыдное. Но теперь знаешь. Теперь чувствуешь. Прямо там, внутри. И та часть тебя, которая всегда плевала в твоё отражение — ненавидящая, язвительная, унижающая — молчит. Она исчезла. Она не пришла за тобой. Не защитила. Не удержала. А вот он — пришёл. Пришёл и смотрит на тебя не как на женщину. Не как на слабую. Не как на сломанную. Он смотрит — как на вечность. Свою. Заслуженную. Заработанную. В его глазах ты давно уже не человек. — Тебе жарко, — замечает он. Голос ровный, низкий. Это едва ли не насмешка. — Вся пылаешь, дорогая. Как же я тебя остужу? Ты не успеваешь сказать ничего. Даже не думаешь, что должна. Астарион резко подхватывает тебя. Не грубо — просто так, как делают с теми, кого больше не нужно спрашивать. Как будто знал, что ты будешь лёгкой, что сдашься, уляжешься, замрёшь. Он несёт тебя, и ты не сопротивляешься, даже не двигаешься. Тело прижато к нему — и ты впервые за долгое время чувствуешь себя… не пустой. Это не про защиту. Это про завершение. Софа красная, глубокая, как капля крови в бокале. Она ждала. Как и ты. Не постель — пьедестал. Не ложе — алтарь. Он укладывает тебя бережно и красиво. Как палач, уважающий приговорённую. Как влюблённый, что знает: это последняя ночь. Ты жмёшься к нему сильнее, лбом к шее. Чувствуешь, как в нём нет сердца, ни стука, ни пульса, ни тепла. А в тебе — всё это есть. Пока. Твоё сердце колотится яростно, преданно. И он это слышит. Скоро оно затихнет. Скоро ты станешь чем-то новым. Он сделает это. Он хочет. И ты... не просто не возражаешь. Ты ждёшь.