Глава тридцать третья. Гнилое яблоко

День мучительно медленно тянется своими лапами вдоль города. Пробуждение настигает тебя в одиночестве — не в саду, не в тёплом свете, не под его рукой. В комнате. Стены снова твои, запах тоже, но ощущение чуждости — сильнее, чем когда-либо до этого. Завтрак приносят молча. Вынужденная вежливость, серебряный поднос, как всегда. Тарелки не звенят, только чай дымит — и пахнет почему-то розами, хотя ты просила жасмин. Ты съедаешь всего пару ложек каши. Остальное остаётся. Как ты. Как вчера. Как всегда.

***

Ближе к полудню доносится почти неуловимый звук поворота ключа, он тебе уже привычен — словно ритуальный гонг. А потом — лёгкие шаги. Алисия входит, осторожно ступая, не поднимая взгляда. Платье из серо-бежевого бархата — простое, но чистое. Волосы собраны в аккуратный пучок, только один локон выбивается и падает на висок. Лицо всё то же — спокойное, но подёрнутое тревогой. Она будто готова услышать грубость, как в прошлый раз. Но ты молчишь. Ты сидишь у зеркала, волосы расчёсаны, лицо чистое. На тебе домашний халат из тёмного атласа. Слишком просторный и холодный, и оттого ты не уверена до конца, точно ли он твой. Он спадает с плеча, открывая бледную кожу, но тебе всё равно. Пусть видит. — Госпожа, — мягко говорит Алисия и кланяется. — Я пришла по распоряжению. Вам сегодня разрешено… общение. Ты смотришь на неё несколько долгих секунд, а потом чуть киваешь. — Садись, — указываешь на пуфик рядом с собой. — Просто… поговори со мной. — О чём, госпожа? — О чём угодно. Просто говори. — Ты на мгновение закрываешь глаза. — Я не хочу... быть одна.

***

Алисия садится тихо, но немного дальше, чем ты просила. Она рассказывает о новой посудомойщице, которая пролила суп на ковёр. О сороке, которая снова свила гнездо в розовом кусте. О том, как один из молодых вампиров из охраны спорил с поваром, кто из них раньше служил в доме Рейвенгарда. Глупости. Безобидные. Но ты их слушаешь, как священную литургию. Иногда ты улыбаешься. Иногда спрашиваешь, мол, «Что она сказала на это?» или «Что было потом?» Ты хочешь задержать её голос, тем самым, как бы, удерживая подле себя хотя бы кусочек жизни. Цепляешься пальцами за утро, за рассвет, за его крик в тебе: «Чистой. Робкой. Без спеси.» Иногда ты впадаешь в молчание, глядя в зеркало на своё лицо. Тихий внутренний голос навязчиво шепчет: «Ты попросила. Ты сама это сказала. Ты хочешь быть им. Быть с ним. Быть его. Но ты бы никогда…» — Госпожа? — голос Алисии мягко выводит тебя из ступора. — Вы… Вы с нами? Ты смотришь на неё, ощущая свои чуть покрасневшие глаза. От усталости. Или от боли. А может, от всего вместе. — Да. Просто задумалась. — О господине? — внезапно срывается у неё. — Он сказал, что у меня было всё. Что я могла уйти. — тихо-тихо, почти шёпотом, снова обращаясь к зеркалу. — Что это я выбрала. Ты веришь в это, Алисия? Та молчит. А потом осторожно: — Я… не знаю, госпожа. Но мне кажется, когда клетка слишком красива, трудно заметить, что она заперта. И пока всё сжимается внутри, ты тихо смеёшься — коротко, без радости. Как будто сама не веришь, что звук сорвался с губ.

***

Она молча расчёсывает тебе волосы, как раньше. Медленно, с усердием, пытаясь не повредить ни один волосок на твоей голове. — Он сказал, что заберёт меня у моего отца. Даже если я буду сопротивляться. Даже если мои части… мои женщины… мои тени… выцарапают ему глаза. Он всё равно сделает это. — Почему? — чуть слышно спрашивает Алисия. — Потому что там, внутри... уже ничего нет. — всё с тем же пустым взглядом в зеркало ты цитируешь: — «Там только азарт. Только развлечение. Желание владеть». — И вы поверили ему? Ты поворачиваешь голову и глядишь на неё. Настолько глубоко, что она почти ощущает, как ты касаешься её души. — А разве можно не поверить тому, кто смотрит тебе в глаза... и приказывает забыть?

***

Вечером дверь в покои вновь открывается. И, как подобает всему в этом проклятом месте, даже петли здесь не издают ни звука. Ни скрипа, ни шороха, идеальный порядок. Только ты одна, почему-то, продолжаешь сопротивляться. Алисия входит с подносом для ванных принадлежностей в одной руке и тонкой жестяной миской — в другой. Пар поднимается белыми вуалями, едва касаясь кремовых стен, и комнату резко заполняет цветочный аромат. Лаванда с чем-то ещё... магическим, успокаивающим. Средство для хрупких нервов, для леди, что должны не кричать, а тихо падать в обморок. Но ты уже не та. Сидишь на краю постели, в том же халате. Твои волосы, в отличие от того вида, в котором тебя оставила камеристка, теперь растрёпаны. Губы пересохли, а глаза — полны тяжёлого света, который не даёт тебе заплакать. А потом... ты её видишь. Молодое отродье опускает голову, ставит поднос, выпрямляется… наклоняется к ванне, чтобы проверить температуру воды. И, когда она поднимает руки, — ткань чуть отходит. В глаза сразу бросается небольшой след. Розовато-сиреневые края, с лёгким отёком, как будто всё ещё жжёт. Ты всегда знала, что у каждого слуги, который работает в этом доме, есть вечная отметина на шее. У Астариона тоже она есть, через это проходит каждое существо, которое обращают в вампира. Но след на шее Алисии был не похож на все остальные. Он был... свежим. Видимо, кожа еще не успела до конца регенерироваться, но этот стыд даже не потрудились спрятать должным образом от чужих глаз. К слову, ты так же прекрасно знаешь, что все отродья здесь следуют беспрекословной воле Анкунина. Они не пьют кровь друг друга, да и служебные романы тоже никогда разрешены не были, поэтому смахивать это на внезапный порыв страсти любовника Алисии (которого, как ты знаешь, у неё тоже нет), который еще и был бы при поместье, — не очень логично. И потом... приходит осознание, которое начинает царапать всё изнутри. Ты перестаёшь дышать. Мир делает надлом. Всё становится тише, и даже вода больше не журчит. Ты ощущаешь, как в груди появляется что-то странное — не боль, не страх. Ревность. Чистая, злая, животная ревность. Солёная, как кровь. Горькая, как яд. Та, что говорит: «Как ты мог. Даже её. Даже эту». Ни слова не срывается с твоих уст, но они дрожат, почти шевелятся. А всё внутри… ломается. Крошится. Как будто под ногами вдруг стало зыбко. Невыносимо. — Он… — твой голос звучит низко, почти хрипло. — Это он? Алисия замирает и чуть оборачивается. На лице явно пробегает нервное напряжение, она судорожно поправляет воротник. — Это был его приказ, госпожа. Он… был голоден. И в этот момент ты не знаешь, смеяться тебе или кричать от абсурдности ситуации, но ты резко встаёшь. Настолько, что ткань халата распахивается на груди, чему ты совершенно никакого значения не придаёшь. — Он был голоден? — твой голос звучит почти как насмешка. — И решил... взять с тебя плату за ужин? — Нет, — Алисия отступает. — Это не так. Я — он не... это было... быстро. — Быстро, — ты моргаешь. Один раз. Второй. — Быстро, потому что ты — не я? Девушка молчит, когда ты проходишь мимо неё. Подходишь к ванне, смотришь, как пар ложится на воду. Он не хотел ждать. Не хотел ничего. Просто дал приказ. Просто укусил. Просто сделал, как всегда. Как и с тобой. — Он сказал тебе делать всё идеально, да? — холодно бросаешь ты. — Каждый жест, каждое движение. — Да, — шепчет она. — Чтобы вы не чувствовали… раздражения. Уголки твоих губ приподнимаются, и ты ощущаешь, как вот-вот придёт истерика, хотя обычному твоему поведению это совершенно противоречит. Раздражения? — А он… — Ты оборачиваешься. — Он приказывал тебе... забыть? Её зрачки дрожат. — Я… не понимаю. — Повезло тебе. — Ты наклоняешься и касаешься воды. Она остывает. Почти незаметно, но уже не горячая. Как и ты. Как и всё, к чему он прикасается.

***

Ты знаешь, что должна покориться. В этом доме нет места воле. Здесь всё по сценарию, вырезанному золотыми ножницами на мраморе. Всё правильно. Он любит, когда вокруг порядок. Идеал. Тишина. Хаосу нет места. Ты стоишь в ванной, на фоне парящих зеркал, раздетая до самой сути. Пар струится по коже, как осуждение. Тёплая вода льётся в каменную купель, и ты не спешишь в неё входить. Не сегодня. Сегодня ты хочешь ощущать. До последней мысли. Алисия опускает глаза на дрожащие пальцы. В воздухе ощущается такое напряжение, что ещё немного — и она провалится сквозь землю. — Смотри, — приказываешь ты. Тихо, без резких звуков. Как будто бросаешь кость собаке и боишься её спугнуть. Девушка стоит в углу комнаты, застегнув руки у живота, не поднимает глаз. — Госпожа? — Я сказала, смотри. Ты же здесь, не так ли? Значит, должна уметь смотреть. В результате она несмело поднимает взгляд. Так медленно, как будто боится обжечься. А ты, собрав оставшуюся волю в себе, погружаешься в воду, позволяя ей накрыть плечи, грудь, шею. — Скажи, — голос твой ленивый, почти насмешливый, — он тебе нравится? В ответ — тишина и едва ощутимое дыхание. — Не притворяйся. Я же вижу, как ты дрожишь, когда он говорит. Как напрягаешь плечи, когда его голос звучит за дверью. Юное отродье стыдливо отводит глаза, заставляя тебя улыбнуться. Ты проводишь рукой по ключице, по шее, останавливаешься на груди. Не из вульгарности — из власти. — Что он с тобой делал, пока меня не было? — продолжаешь ты шёпотом и с лёгкой улыбкой в уголках губ. — Расскажи. — Ничего, госпожа… он только… — Только что? — Только приказывал. И… касался. Ты киваешь. Пена сползает с плеч. Ты будто вовсе не слышала этого, а может — слышала слишком хорошо. — Он любит касаться. Особенно когда скучно. — Ваши глаза встречаются. — А скучающий Вознесённый — это самое страшное существо в мире. Он не голоден. Он ищет... впечатлений. Ну ты только представь себе: вечная жизнь, и ты словно каждый день ешь одно и то же блюдо. Невыносимо! Алисия делает шаг назад. — Иди, — говоришь ты. — Но госпожа, мне… — Я сказала, иди. Камеристка кланяется и быстро настолько, насколько позволяет вежливость и твой статус, исчезает за дверью. Вода вокруг тебя алеет. Ты не уверена, кровь ли это или цвет лавандового масла, разошедшегося в воде. Возможно, твои глаза снова предают тебя, срывая с реальности привычные краски. Но это вовсе не имеет значения. Пока весь мир дрожит, ты облокачиваешься на край ванны и глубоко выдыхаешь. Кошки уже не дерут когти о сердце, но каждая ранка обильно кровоточит. Чувствуются те самые глубокие порезы, которые больше не заживут, и пластырем их заклеить вряд ли уже удастся. Тело ощущается гнилым яблоком, которое ещё держит форму… но внутри — уже чёрная мякоть. А ванна стынет. И вместе с ней ты.