Глава тридцать шестая. Голод

Ты просыпаешься не сразу. И даже это слово — «просыпаешься» — звучит фальшиво, как неправильная нота в застывшем аккорде. Ты не спишь, не бодрствуешь; ты существуешь, затаившись где-то между жизнью и смертью, как старая мелодия, застрявшая в сломанной музыкальной шкатулке. Тело лежит там, где он тебя оставил — на той самой софе, с подушками, всё ещё впитывающими твой запах, твою теплоту, твою прошлую природу. Веки сомкнуты, но внутри них нет ни образов, ни слов. Только странная пустота, затянутая серым шёлком. Что-то щекочет кожу; сначала это походит на ласку. Потом — пощёчина. И лишь после, когда в ткань безмолвия вонзается вопль, ты понимаешь: это был свет. Яркий, утренний луч, упавший на щеку. Тёплый и живой. Ты кричишь, коротко, резко, как спазм. Не от боли. От столкновения с жизнью. Сначала хрипло, беззвучно, с открытым ртом, как утопленница. А потом — во весь голос, разрывая тишину, будто вырываешь ногтями собственную кожу. Тело срывается, как выстрел. Руки дрожат. Ты падаешь, путаясь в складках платья, на камень, в тень, как зверь, чья шкура только что задымилась в пламени. Инстинкт. Чистый ужас. И пока пальцы судорожно вцепляются в ковёр, лёгкие пытаются дышать — зачем? ты не знаешь — ты впервые чувствуешь, как хрупок мир. В нос вбивается едкий запах. Запах... крови. Его крови, твоей, чужой. Всё вокруг стало резче, глубже, полнее, и одновременно невыносимее. В груди — удар за ударом, сердце, которое уже не должно биться, но всё ещё барабанит в рёбрах как в клетке. Где он? Ты вскидываешь взгляд. Пустота ощущалась больнее, чем жжение солнца. Астариона нет в комнате. Он оставил тебя одну в этой новой тишине. Словно скинул тебя со скалы и ждал — взлетишь ли, или разобьешься. Ты поднимаешь дрожащие руки, всматриваешься в пальцы. Они — такие же, но почему-то чужие. Вены под кожей уже не голубые, а бледные, подобно шрамам. Как жгуты из темноты, что теперь течёт внутри. Хочется закричать, или рассмеяться, но рот не слушается. Сухой язык ощущает каждый изгиб нёба. И впервые за всё это время... Баал не говорит ни слова. Внутри всё выворачивает наизнанку; воспоминания ночи обрушиваются, как холодная вода — резкие, цепкие, липкие. Он. Его губы. Его зубы. Его голос в твоём горле, растворённый вместе с кровью. И теперь… теперь ты чувствуешь это. Голод. Не желание, не каприз, не мимолётная тяга. Ярость пустоты, пожирающая изнутри, слепящая, нечеловеческая. Он вытравил в тебе всё живое, чтобы оставить только эту жажду. Кровь. Не ради охоты. Ради выживания. Во рту — клыки, скребут по внутренней стороне губ, вспарывают язык при каждом глотке. Они острые и идеальные. Ты облизываешь губы — и вздрагиваешь. Мир качается, тянет тебя прочь, в поиске живого тепла. Но ты… ты собираешь остатки себя. Стягиваешь волю, как корсет на сломанной груди. Делаешь шаг. Потом ещё один. К одному из миллионов зеркал. Ты подходишь ближе. И видишь... ничего. Стекло, покрытое тонким слоем пыли, отражает комнату, свет, мебель, но не тебя. Твоя рука, вытянутая вперёд, не отбрасывает отблеска. Нет движений, нет взгляда, нет черт лица. Только пустота там, где ты стоишь. Холод пронзает позвоночник. Ты помнишь: он отражается. Его можно увидеть. Его лицо всё ещё смотрит из витрин, зеркальных окон, серебряных бокалов. Потому что он Вознесённый. Он вышел за пределы проклятия. А ты… Ты просто стоишь и не находишь отражения. Ты даже не осознаёшь, как медленно отступаешь назад, когда дрожащие пальцы соскальзывают с рамы. Серебро не прощает, оно говорит правду: его в нём видно, а тебя — нет. И ты впервые ощущаешь это на уровне костей: ты теперь подчинённая. Отродье. Не тень за его плечом, а исчезнувший, как след в воздухе, образ.

***

Коснувшись шеи с правой стороны, ты нащупываешь след — две тонкие, идеально симметричные ранки, как подпись под контрактом, которого ты не читала. Такие же следы были на шее Алисии. На безымянных шеях слуг. Теперь — на тебе. Они не болят и не пульсируют, но прожигают всю тебя насквозь. В привычном положении дел хотелось бы заплакать, но глаза сухие, будто выжженные изнутри. Тебя и правда выпили. До капли. До последнего слезного крика, которым ты уже не обладаешь. Всё внутри — пусто, без осадка. И всё же… переполнено звериным голодом. Ты хочешь есть. Нет — голод живёт в тебе, как зверь, забывший имя хозяина. Не желание. Не каприз. Импульс, что скребёт в черепе, пока ты не подчинишься. Ты спотыкаешься о край ковра, почти падаешь, но с трудом сохраняешь равновесие. Вскочив, бросаешься к двери, чтобы дёрнуть за ручку. Раз, два, три — она не поддаётся. Холодный металл бьёт по ладоням, заставляя в груди зародиться панике. — Нет. Нет, чёрт тебя побери, открой! — хрипло и низко срывается с губ, словно в тебе говорят сразу два голоса. Кулак бьёт по двери, вторая рука на животе — он ноет, выворачивает, тебя тошнит. Голод скребёт тебя изнутри, как зверь по костям. Он чешется. Он царапается. Он шепчет. Если ты не поешь, ты сожрёшь саму себя. Ты чувствуешь, как тело начинает дрожать, колени слабеют. В голове звенит, как будто в ней разорвалась струна. Воздух в комнате кажется мокрым и ненавистным, всё — лишнее. Всё, кроме одного. Питание. Плоть. Еда. Где он? Где он, твоё проклятие, твой создатель, твой дьявол с рубиновыми глазами? Почему оставил тебя здесь, в запертой клетке, на краю безумия? Отчаяние опускает тебя на колени перед дверью. Спина согнута, ногти впиваются в дерево. Несколько часов проходят в безвременье, как если бы сама суть бытия над тобой смеялась. Пространство мерцает, качается, всё в комнате кажется далёким, как сквозь тусклую воду. Голова гудит, словно в ней застряли колокола, а внутри — пустота, бездна, чернота. Живот сжимается судорогами, будто твои внутренности вьются друг вокруг друга, сворачиваются узлом. Ты кричишь, как ни одна душа в этом доме, быть может, уже не умеет. Мольба разрывает горло. — Откройте! Пожалуйста... хоть кто-нибудь! — твои ногти стучат по двери, рвут её лак, будто когти, которыми ты ещё не умеешь пользоваться. — Я… я не хочу… — шепчешь и тут же врёшь. Ты хочешь. Больше всего на свете. Из-за двери доносятся шаги и шёпот; чей-то ровный голос. Они слышат тебя. Они слушают, как ты разрушаешься. Но никто не касается ручки. Ты — не хозяйка. У тебя больше нет имени. У тебя больше нет себя. Нет тебя. Есть только голод.

***

Ты стекаешь по двери на пол, будто воск по догорающей свече. Скатываешься, подгибая колени к груди, в ту самую форму, из которой некогда начинается жизнь. Только сейчас — в ней ты готовишься к смерти. В позе, в которой и бездушные корчатся на дне могилы. Глаза отказываются открываться, будто зрачки боятся увидеть мир, который стал к тебе враждебен. Ты лежишь, свернувшись, как мёртвая птица, и каждый вдох даётся с трудом, не из-за боли — из-за бессмысленности. Где-то в глубине черепа пульсирует мысль: вечер. Уже вечер. Сумерки стекают с неба, как гной с заражённой раны. Ты не знаешь это точно — ты чувствуешь, кожей. Новой, чужой. Чувствуешь по тому, как тепло дня уходит из дома, как комната стынет, как в стенах замирают вены. И тут: Тук. Тук. Тук. Как если бы кто-то постучал в твоё сердце и оно откликнулось — не болью, не звуком… тенью. Странной дрожью, вибрацией где-то в грудной клетке. Но когда ты прижимаешь дрожащую ладонь к груди, то не находишь ничего. Пусто. Безмолвно. Безжизненно. Это не твой стук. Это — он. Как предупреждение вдоль спины проносится сквозняк. Воздух меняется, и ты слышишь, как ключ, неторопливо, с изысканной ленцой, поворачивается в замочной скважине. Щёлк. Один поворот. Щёлк. Второй. И всё внутри тебя вздрагивает, как прежде — только от голода, от страха, от предвкушения. Ты не смотришь, не открываешь глаз. Но ты знаешь. Ты знаешь, как он стоит в дверях. Высокий. Безупречный. Как свет падает ему на плечо, словно не осмеливаясь обжечь. Как он вглядывается в тебя, недвижимую, жалкую, свою. Лежащую, как простолюдинка, на полу в его кабинете. Ты была готова к чему угодно: к насмешке, к боли, к милости. Даже к тому, что он вернётся и скажет твоё имя. Но не к этому.

***

Вознесённый входит без звука, в его шагах — точность и уверенность. Ты слышишь их, считываешь, будто отсчёт. Сердце замирает; на секунду тебе кажется, что он вот-вот подойдёт. Что склонится, как когда-то, как в шатре, где его голос был тёплым, а прикосновения — почти человечными. Но шаги проходят мимо. Ты не сразу открываешь глаза, только чувствуешь, как край его мантии касается твоего оголённого бедра, цепляет кожу — неосторожно, равнодушно. Он переступает через тебя. Даже не замечает. Он — наверху. Ты — на полу. Всё вернулось на свои места. Ты с усилием делаешь медленный вдох и поднимаешь голову, будто двигаешь чужим телом. Хочешь понять, что происходит, но видишь только его спину. Он у стола наливает вино, перебирает бумаги, как будто тебя здесь нет. Его движения отточены, почти грациозны. Он — как скульптура, созданная для этого момента, а ты — не часть комнаты. Не часть его мира. Ты больше не существуешь. Но тело двигается. Ползёт. На локтях, вслепую, как раненый зверь. Ни мысли, ни воли, только стремление быть рядом. Быть рядом, чтобы не исчезнуть. Пальцы вцепляются в край его мантии. Слабо, дрожащими суставами, как будто держишься за край пропасти. Он неспешно поворачивается, словно всегда знал, что ты окажешься именно здесь — у его ног. Улыбка — мягкая. Тихая. Уверенная. Не злая и не холодная. Именно такая, какую ты не могла бы вынести. Она — спокойная, как у человека, который знал исход с самого начала. Который ждал, когда ты дойдёшь до этой точки сама, без приказов, без насилия, по доброй воле. — Ах, моя бедная Хизер, — выдыхает он, голос его ласковый, почти сочувственный. Почти. — Ты всё поняла. Наконец-то.

***

Ты не бросаешься и не скалишься, заглядываешь ему в глаза. Взгляд дрожит, но не от страха — от предела. От отчаяния, которое просит не крови, а тепла. Там больше мольбы, чем угрозы; больше потребности, чем желания. — Пожалуйста… — выдыхаешь. — Верни… хоть что-нибудь. Меня… Он поднимает руку, осторожно кладёт ладонь тебе на макушку. Гладит волосы, будто ты не человек, а пёс, которого приютили не из жалости, а ради статуса. — Тшш… — ласково говорит он. — Не нужно слов. Слова мешают наслаждаться. Анкунин поворачивает голову к двери: — Позовите кого-нибудь, — говорит он громче, безэмоционально. — Госпожа… — он делает на этом особый акцент, — проголодалась. Принесите ей кубок. В груди что-то проваливается. Ты хотела прикосновения — он дал тебе кровь. Ты просила быть услышанной — он услышал только твой голод. Астарион гладит тебя в последний раз и отдаляется. Прикосновение кажется человеческим, но ты знаешь — это жест завершения, не заботы. Так скульптор касается мрамора перед тем, как отойти на шаг и признать: всё, закончил. Больше не нужно ни править, ни спасать. Он доливает себе вино — рубиновая густота льётся в кубок с мягким, влажным звуком — и опускается в кресло. Движения точные и расслабленные, как если бы всё уже произошло. Его большие рубиновые глаза устремлены на тебя. На ту, что перестала быть собой; ту, которая теперь по праву собственности в его власти. Ты сидишь на полу неподвижно. Не потому что хочешь, а потому что не можешь иначе. В теле нет воли, только слабый пульс в пальцах и жар в груди. Ты больше не цель. Ты — результат. Его тонкие губы кривятся в медленной, сладкой улыбке. Так улыбается только тот, кто уверен, что его полномочия на этом окончены. Дверь открывается тихо, без единого скрипа. Слуга входит, склоняет голову, будто не замечает, что ты полуголая, в разорванном платье, сидишь посреди комнаты на коленях. В его руках поднос, а на нём стоит кубок. Тяжёлый, золотой, наполненный до краёв. Ты не видишь содержимого, но чувствуешь. Запах крови заполняет комнату в один удар. Горячий, животный, точно пощёчина. Твоё тело откликается моментально: клыки ноют, дёсны жгут, пульс уходит в ноги, в живот. Голод выбивает воздух из лёгких. Судорожно и с неуверенностью твоя голова поднимается. Взгляд устремлён на кубок, словно вокруг больше ничего нет. Но Астарион поднимает руку. Жест — почти небрежный, но непререкаемый. — Ко мне. Слуга подходит ближе и замирает рядом с его креслом. Белокурый эльф берёт кубок, как нечто само собой разумеющееся. Ты делаешь неосознанное движение вперёд. — Аст... Но он уже поднимает сосуд и делает глоток, смакует. Подобно гурману, получившему лучшее вино в своей коллекции. Он пьёт не спеша, глядя прямо в тебя. Сквозь тебя. — Ты ведь не думала, что будет так просто? — он отставляет кубок на край стола, и тот отвечает цоканьем золота о стекло. — Ты не заслужила ни глотка. Пока нет. Ты дрожишь — от голода, от унижения, от того, что он держит тебя без прикосновения. И он наслаждается этим. Без стыда и до жути размеренно.

***

Колени трясутся, ладони подгибаются под весом тела, в горле стоит пустота; не жажда, а чёрная воронка, разрывающая тебя изнутри. Но ты ползёшь, и каждое движение — по битому стеклу. Платье цепляется за ковёр, за трещины в полу, но ты продолжаешь. Потому что он рядом. Потому что он смотрит. Он неподвижно сидит в кресле, кубок прижат к боку, как трофей. Как доказательство. Ты подползла почти вплотную. Рука тянется, пальцы дрожат, голос выходит хрипом: — Пожалуйста... Астарион... мне больно... Он улыбается, и ни один мускул на его лице не говорит о жалости. Губы блестят — то ли от вина, то ли от крови. — Ах, моя дорогая... — он наклоняется, поднимая кубок. — Такая красивая. Такая покорная. Ты именно такая, какой должна быть. Два пальца поднимают твой подбородок. Касание лёгкое, как у плута, уже знающего, что ему не откажут. Ты не отводишь взгляд. Он велит — ты подчиняешься. — Смотри на меня. И ты смотришь. Кубок касается твоих губ, и глаза распахиваются, как если бы веки кто-то натянул. Горячее, тяжёлое вещество проливается внутрь. Это не кровь, не пища. Это огонь. Яд. Что-то древнее и жестокое; слишком живое, чтобы быть просто жидкостью. Ты давишься. Захлёбываешься. И продолжаешь пить. Ты не можешь остановиться, каждый глоток разрывает и собирает заново. Боль и удовольствие становятся неразличимыми. Ты пьёшь, потому что иначе — умрёшь. А он смотрит, не отрывая глаз. Медленно поворачивает кубок в руке, будто наблюдает за работой механизма, в который вложил собственные годы или столетия. — Вот так… — доносится тихо. — Хорошая девочка. Пей. Ты хватаешь кубок руками; цепляешься, как зверь. Глотаешь, пока не начинает болеть челюсть. Кровь течёт по подбородку, по шее, по груди. Всё в пятнах. Ты вымазываешься, не замечая того. Слёзы катятся вниз, растворяясь в этом подношении. Он отнимает кубок, как хозяин, решивший, что с тебя хватит. Ставит на стол. — Ты так прекрасна. И останешься прекрасной навсегда. Ты падаешь к его ногам, опуская лицо в пол. Дрожь не проходит. Ты сыта, но не свободна. Не спасена. И чувство такое, что после этого стало только хуже. А он просто касается твоей щеки, пальцем убирает каплю, размазывая её по коже. — Вот так ты мне нравишься. — Голос почти нежен. — На коленях. В следах моего прикосновения. С кровью на губах. Невероятна, любовь моя. В своей покорности ты совершенна.

***

Ты всё ещё у его ног, свернувшаяся щенком. Пальцы дрожат. В животе не покой, а ком — не от насыщения, а от стыда и обиды. Облегчение не пришло, вместо него только ощущение, будто тебя использовали и выбросили. И он это видит. — О, милая, не драматизируй, — тянет, лениво отпивая вино. Он расслабленно развалился полулёжа в кресле, как сытый зверь, которому уже не нужно убивать, но он всё ещё играет с добычей из интереса. — Разве не стало лучше? Это ведь была кровь из моей личной коллекции. Поверь… ты даже не заслуживала её. Ты закрываешь лицо ладонями, пытаясь спрятаться. От него или от себя, или от всего вместе — не имеет значения. Но он не даёт. — Нет-нет, — говорит он, прикасаясь кончиком трости к твоему подбородку, поднимая твоё лицо, заставляя снова смотреть. — Здесь не прячутся. Особенно от меня. Твоя нижняя губа подрагивает. Кровь засохла на подбородке, и ты этого даже не замечаешь. А он смотрит на всё это как на священное действо. — Знаешь, что мне в тебе нравится больше всего? — он откидывается назад, кладёт трость на подлокотник, затем чуть поддаётся вперёд. Голос становится мягким, но в нём нет тепла. — Ты борешься. Даже сейчас. Даже такая. — Его палец скользит по твоей ключице. — А потом ползёшь и отдаёшь всё, что у тебя осталось. Ты срываешься, и тело вместе с тобой падает вперёд. Лицо утыкается в его колени, и ты цепляешься за них, как будто он — единственное, что держит тебя в этом теле. Вампир смеётся. Спокойно, уверенно, почти с восторгом. — Ты просто чудо. — Его ладонь мягко проходит по твоим волосам, словно он действительно тобой восхищён. Он запрокидывает твою голову назад, заставляя посмотреть. — Смотри, — приказывает. — Посмотри, как ты теперь сияешь. — Его взгляд пронизывает, в нём всё сразу: гордость, похоть, притяжение и отвращение. Вытерев слёзы рукой, ты действительно всматриваешься. — Я создал тебя, Хизер, — говорит он, глядя прямо в глаза. — Своими руками. Вылепил. — Он не улыбается, места лукавству здесь нет, только беспрекословное утверждение. — Ты не чудовище, а моё лучшее творение. Он протягивает руку, будто великодушно. Ты берёшь её, не можешь не взять. Он поднимает тебя легко, как куклу; держит за подбородок, пристально вглядываясь в лицо. — А теперь иди и умойся, — мягким тоном, точно шёлк в осколках стекла. — Пусть приведут тебя в порядок. Я не терплю грязи, родная. Особенно на тех, кого люблю, — он делает паузу. — А тебя я люблю. Ты киваешь, и после этого он отнимает руку от твоего лица. Ты поворачиваешься, уходишь, ноги подгибаются. Слёзы не прекращаются, но ты больше не вытираешь их. Подчинение вошло в тебя, как яд. Потому что боль можно пережить. А его — нельзя.