Глава тридцать седьмая. Отродье

Слуга ведёт тебя в покои. Ноги волочатся автоматически, как будто в теле ещё осталась какая-то предсмертная инерция. Ты больше не человек, но всё ещё не чудовище. Просто пустое тело. Он не отпускает твою руку, пока не доводит до спальни. Дверь за тобой закрывается, и ты вновь остаёшься одна. Комната кажется тебе чужой, как будто ты здесь впервые. Всё пахнет им: вином, пряностями, бренди, кровью. Он только что отдал приказ привести тебя в порядок, ибо «не выносит грязи». Ты — в этом списке. Ты медленно стекаешь по стене на пол; опёрлась спиной, сложила руки на коленях, шея болит, место укуса саднит. Внутри будто обуглилось что-то. Слёзы не идут, но грудь поднимается тяжело. Тело ещё помнит то, что произошло. Оно запомнило, как он вошёл в тебя, как поднял, как держал. Как смеялся. Шептал. Как гладил, словно тряпичную куклу. — Я — его отродье... — эта мысль сидит глубоко, подобно занозе под ногтем, и ты повторяешь её вслух, снова и снова, безэмоционально. Это факт. Он — создатель. Он сказал, что вылепил тебя, не ангела и не чудовище. И ты веришь. Ты чувствуешь, как что-то внутри начинает меняться. Нечеловеческое внимание направлено в глубины самой твоей неестественной сути. Голод, уже знакомый, всё ещё стучит где-то под рёбрами, а тело тянется к тому, чего ты так долго боялась. Сознание начинает сдавать. Меньше всего на свете ты хотела бы испить чьей-либо крови, но тебе искренне хочется его одобрения. Хочется тепла. Хочется… Ловишь себя на мысли, что хочется быть хорошей в его прекрасных рубиновых глазах. Чтобы он не злился. Чтобы не ушёл. Колени прижимаются к груди, и ты зажмуриваешься от мысли, что связь между вами уже существует, становится мерзко. Она тянется из сердца, из зубов, из ран на шее, пульсирует. И ты чувствуешь: если он захочет — ты придёшь. Приползёшь на коленях, как только он позовёт, и неважно, где ты будешь в моменте. Даже если на краю света... Ты начинаешь дрожать. — Теперь всё будет по-другому... — Будет, непременно. Тебе ведь и до этого никогда не приходилось выбирать.

***

Кровь и стыд окрашивают воду в тазу розовыми тонами. Алисия работает молча; её руки мягкие и внимательные. Она не говорит ни слова, но взгляд… взгляд скользит по твоему телу, будто отмечает места, где он к тебе прикасался. Ты замечаешь это сразу. Её тонкие девичьи пальцы осторожно проводят по твоему плечу, как будто боятся потревожить священное, отжимают ткань, промакивают следы на шее. И чувство, что ты теперь действительно его «леди», и выбор, должно бы было тебя радовать, но вместо этого — бурлит. Внутри поднимается тошнотворная ярость, головная боль множеством иголок пронзает мозг. Ты представляешь, как она кричала, пока он пил из неё, заставляя выгибаться в его руках. А потом… он целовал тебя, будто ничего не было. Алисия склоняется ближе, аккуратно промывая твои запястья. Чересчур аккуратно. Будто боится снова тебя сломать, или наоборот — трогает с наслаждением то, что было сломано его руками. Твои зубы сжимаются, вызывая новую волну боли, когда клыки продавливают дёсны. Пальцы, словно по собственной воле, цепляются за края ванны. Твой разум ловко сочиняет трагедию прямо сейчас, во время её работы. Подавленный Соблазн жаждет убийства. Симфония уже звучит в голове; тихо, но без пауз, как неумолимая партитура, вложенная кем-то извне. Ты не знаешь, откуда она пришла и из каких щелей этого проклятого дома доносится, но мелодия знакома. Она всегда звучит перед тем, как ты теряешь контроль. Пальцы Алисии ломаются один за другим, как ветки. Ты разрезаешь ей горло, вываливаешь кишки, её кровь заливает всю эту комнату. Ты бы с радостью оставила след вечного ужаса в её милых, алых глазах. Просто чтобы она никогда не забывала, кому принадлежит господин. Дружеское напоминание, не более того. Но ты не двигаешься. Потому что он не давал тебе на это права, а отныне ты больше ничего не решаешь самостоятельно. Отродье подносит тебе полотенце, и взгляд её снова скользит по твоей фигуре. В глазах — восхищение. Ты ненавидишь её. Ты ненавидишь себя. И всё же берёшь полотенце. Заворачиваешься, сдерживаешь дрожь, вызванную отнюдь не холодом, но унижением. Ты уже не помнишь, кем была. Только кем он тебя сделал. И этого достаточно, чтобы не вспороть ей горло прямо сейчас. Но, может быть, в другой раз. Когда он не будет рядом. Когда не увидит. Когда разрешит.

***

Ночь проходит относительно спокойно, если это вообще можно назвать спокойствием. Ты проваливаешься в глубокий колодец, где нет ни стен, ни дна, ни даже воды, вокруг только тишина. Не покой, а просто мёртвая пустота. Нет снов. Ни шепота Баала, ни воспоминаний, ни образов. Ни боли, ни страха. Как если бы кто-то стёр тебя изнутри, оставив оболочку на память, как милое чучело, призванное каждый раз радовать взор. И ты висишь в этом молчании между тем, кем была, и тем, чем стала. Тело восстанавливается. Сознание — нет. Ты выходишь из транса с головной болью, тупой и глухой, как будто в черепе теперь пустой зал на том месте, где когда-то был целый дом. Света нет — по его приказу тебе завесили окна. Ты сидишь, завернувшись в плед, в одной из ниш у стены, когда дверь жалобно скрипит. Не Алисия. — Доброе утро, госпожа, — незнакомый мужской голос разрезает пространство в комнате. — Вас ожидают в обеденном зале, — говорит он, не поднимая глаз. Он молча кладёт на кресло аккуратный свёрток. Ткань на вид дорогая, холодная, тяжёлая — шёлк и бархат. Цвет артериальной крови, ярко-красный. Отвечать не хочется. Просто делаешь вид, словно тебя здесь нет. Он кивает — сам себе — и уходит, оставляя за собой слабый запах воска и пыли. Ты долго смотришь на одежду со своего уголка. В голове звук рвущейся ткани. По загривку пробегается неприятное волнение. Как тебе теперь выйти из комнаты и открыться миру, когда хочется спрятаться в самую глубокую яму от самой себя?