Глава тридцать девятая. Чем мы заняты в тени

Ты смотришь на него, как на маску, которую давно знаешь. Лицо, которое ещё вчера вызывало страх, стало единственным ориентиром. Единственная знакомая вещь в мире, где всё остальное стёрто, разрушено и забыто. Он рядом. Он живой. Он говорит. Он смотрит. И этого почти достаточно. Это «почти» оседает в тебе, как тяжёлый осадок на дне кубка. Не любовь, не спасение, не утешение. Но что-то... Привычка. Режим. Цепи, которые держат тебя на месте. Голос Баала исчез; ни шёпотов, ни приказов, ни угроз. Ничего. Ты ждала гнева и наказания, новых требований, но вместо этого — пустота. Как будто он тебя бросил или добился. Или ты просто больше не представляешь интереса. А Астарион остался. Ты опускаешь взгляд. В горле — сухо. Внутри — тихо. Ни злости, ни боли, только невесомое нечто, обёрнутое в его мягкий голос и взгляд, в котором появилось тепло. Не безопасное — липкое, цепкое. Нежность, за которой всегда что-то ещё. Всегда. Но ты уже не та, что была. Ты не птица, не жертва, а лишь то, что от тебя осталось. — Хорошо, — говоришь без дрожи и ровно. А внутри: если нужно — будет так. Астарион улыбается. Он не торжествует, но просто принимает это как должное. Итог. И ты понимаешь: Ты уже не человек. Ты — его. Его идея. Его решение. Его результат. Ты осталась не потому, что хотела, а потому, что не было куда уйти. Он отпивает из бокала, наклоняет голову, разглядывая тебя, словно ты стала снова ему интересна. Как будто перед ним загадка, а не послушный пёс. Но ты и есть пёс. Выброшенный. Вернувшийся. Приученный. Снова под рукой, на цепи. Ты будешь слушаться, будешь играть свою роль, потому что за её пределами тебя нет. Пусть говорит. Пусть думает, что всё под контролем. Пусть верит, что победил. Если это способ выжить — ты примешь его правила. Ты станешь тем, что он хочет. Тем, что он сделал. Тем, что от тебя осталось. Ты станешь его. И только Баал знает, что зарыто слишком глубоко, под всей этой шелухой. Под покорностью, лаской и кровью. Ты ещё дышишь. Но сейчас — ты принимаешь. Ибо иначе пока нельзя.

***

Ты не сразу возвращаешься за стол. Сначала стоишь у окна и делаешь вид, что пытаешься отвлечься садом; смотришь на листву, на тени, на движение. На самом деле — ищешь отражение. Его нет. Гладкое, пустое стекло, в котором нет никого. Ни тебя, ни маски, лишь отсутствие. Ты выдыхаешь. Нужно что-то сделать... Что-то, что напоминает жизнь. Дышать, двигаться, вернуться. Через плечо ты видишь, как он сидит на месте: не зовёт, не подходит, просто ждёт, как он всегда умел делать. Внутри что-то шепчет: он хочет, чтобы ты сама выбрала. Чтобы сама надела лицо и продолжила сцену. Ты подходишь к столу легко, словно ничего не было. — Прости. Немного отвлеклась. Наверное, это новые инстинкты, мы ведь теперь тянемся к теням, правда? В ответ высший эльф едва слышно хмыкает. Плечи чуть опускаются, значит — правильно. — Или к драме, — говорит он. — В твоём случае одно другому не мешает. Ты садишься и тянешься к кубку, чтобы сделать вынужденный глоток. — Драма — это уже рацион, а кровь... просто гарнир. Он смеётся. — А я думал, ты по трагедиям. Паузы, пафос, слёзы на бархате, и всё это на фоне приличного освещения. Ты улыбаешься, хотя это всё вообще не смешно. — Что поделать. Если постановщик требует. Актриса умирает в финале, это красиво. — И поучительно. Особенно если возвращается на бис с новыми привычками в арсенале. — За возвращения. — Рука как по команде поднимает кубок. — И за то, чтобы не разочаровать публику. Астарион долго смотрит на тебя, что даёт понять — он доволен. Вновь получил то, что хотел. Маску. Роль. Послушание. Иллюзию, которой можно наслаждаться целую вечность. Ты снова «здесь», в его спектакле, в его сценарии. Но отныне ты не просто участник, а инструмент. И ты решаешь: дашь ему это. Пока. Пока не решишь, как всё закончится. — Ты правда думаешь, — говоришь медленно, — что сможешь держать меня в рамках? Как будто я не помню, как ты выглядишь, когда теряешь контроль. Он не отвечает сразу, только приподнимает уголки губ. — Хизер, утро снова делает тебя дерзкой. Ты слегка наклоняешь голову. — А тебе разве не нравится? Он молчит, но губы кривятся. Почти в ответ. — Забавно, — обрывает спонтанно, вращая в руке бокал. — Я недавно вспоминал, как ты пыталась утопить гоблина в его же ловушке. Помнишь? Ещё спорила, что это был «гениальный план». Комната заливается тем же смехом, простым, тёплым, почти детским. Он ведёт себя так, как будто только что неловкого разговора не было, и ты смотришь на него поверх кубка, словно между вами — паутина. Одно неловкое движение, и всё снова рухнет. Но ты сидишь. Дышишь. Делаешь вид. Он не замечает. — Ты тогда стояла вот так же, гордая. А потом мы спорили до рассвета. Ты меня тогда назвала… как? — он щёлкает пальцами, прищуривается. — Ах да. «Самовлюблённым ублюдком». Ты улыбаешься. Или притворяешься. Внутри — ничего. Но ты помнишь. Его руки на твоём лице. Как он целовал твои ресницы, собирая с них соль. Слова: «Никогда не меняйся». И ты в результате не изменилась. Ты просто исчезла. — Всё было проще, — мягко говорит он. Без нажима. Анкунин упирается локтем в стол, смотрит на тебя внимательно, ищет в выражении лица остатки тебя, ту, прежнюю. Ты киваешь. Да. Было.

***

Утро уходит тихо, без жестов, без прощаний, как посторонний, который не должен был приходить, но оставил за собой запах духов, смятую ткань и напряжение, от которого хочется отвести взгляд. Слова закончились, неуместные шутки погасли, а взгляды больше не держат. Всё разваливается буднично, как обычно — без трагедии, но с тем же весом, от которого сжимается грудная клетка. — Чёрт… Совет. Мне нужно… — он смотрит на карманные часы и резко встаёт, слишком неловко для человека, который привык всегда держать лицо. В нём снова живой нерв, случайное движение, непривычная спешка. Ты не поворачиваешь головы. Не спрашиваешь. Не интересуешься. Это не имеет значения. — Не сиди под солнцем, питайся и... — бросает он уже следом. Голос лёгкий, почти беспечный, ни вины, ни сомнений. — Будь хорошей хозяйкой. Поцелуй в висок — быстрый, без веса. Как печать. Команда «завершить эпизод». Звуки каблуков по мрамору отдаляются. Трость задаёт привычно немного сбитый ритм, пока не скроется за поворотом. Нависает мёртвая тишина: ни шорохов, ни звуков из-за дверей. Ты остаёшься — не одна, но в инсценировке. Как будто всё пространство застыло в ожидании нового дубля. Никто не входит, зал вдруг стал чем-то большим. Алтарём. Или локацией, тишину которой нельзя нарушать. Ты сидишь и смотришь на пустое место; он только что был там. Только что говорил, пил, смеялся. Теперь — ничего. Мятая скатерть, след на бокале, запах крови. И ты — в том же платье, с тем же выражением лица, с руками, сложенными на коленях. В голове всё ещё звучит его голос, смех, то, как он смотрел на тебя, то, как приказывал. Тело будто разучилось чувствовать. Пустота — не новая и не обжигающая. Просто старая, устойчивая и осевшая. Свет ползёт по полу, подбирается к краю скатерти. Ты ловишь себя на мысли: если бы села ближе к солнцу — он бы вернулся? Или испугался бы? Увидев, что его отродье решило «погреться». Ты усмехаешься, без звука или смысла, просто потому, что всё уже сказано. Он ушёл, ты осталась, и эта глава завершена, а значит — скоро начнётся новая.