Глава тридцать восьмая. Консорт

Всю свою жизнь ты беспрекословно подчинялась Баалу. Отцу, который резал по памяти, как по ткани. Который крал лица, запахи, имена. Умение жить с этим пришло само: жить, не спрашивая, не цепляясь, не сопротивляясь. Не привязываясь. До заражения личинкой «мирские» наслаждения и привычки были совершенно чужды тебе. Привычным стало скорее сидеть в тени, разбивать руки о каменные стены и проклинать себя за те мысли, что всплывали в голове время от времени. Ты была благодарна новообретённым друзьям, что помогли с этим справиться и найти ответы. Но теперь... Теперь ты подчиняешься Астариону. И дело отнюдь не в клыках, не в иерархии, не в проклятии крови. Ты могла бы убить его, если бы захотела. Если бы осталась собой. И вот в чём дело. Ты уже не знаешь, осталась ли вообще. Чужие мысли звучат в твоей голове как собственные: шёпот Баала, резкий смех Рафаила, шелест обещаний Мизоры. Его голос — самый тихий, самый навязчивый. Он слился с твоим, и ты уже не разбираешь, где он, а где ты. В зеркале — только комната. Рама пустая, как давно заброшенное надгробие. Ни черт, ни взгляда, ни намёка на то, кем ты когда-то была. Но всё равно ты знаешь, что выглядишь великолепно. Он бы так сказал. Ты не имеешь ни малейшего понятия, что из всего этого — твоё. Но всё равно стоишь у двери. Наряд сидит идеально. Бархат тянет плечи вниз, кожа светлее, чем обычно. Разве что волосы неряшливо зачёсаны набок. Ты выглядишь… подчёркнуто живой, и от этого становится тошно. Ты открываешь дверь и идёшь. Не потому, что хочешь. Не потому, что велено. Но потому, что другого пути не осталось. Ты идёшь к нему. И, быть может, однажды, в другой из дней, пренебрегая его приказами, ты остановишься. Но не сегодня. Когда ты ступаешь в комнату, мрамор под ногами отзывается глухо, подобно сцене. Этот обеденный зал — больше, чем просто комната: просторный, завешанный гобеленами, пропитанный свечным воском и специями. Потолок теряется в тенях, воздух здесь слишком плотный. В этих стенах можно было бы танцевать, смеяться, отмечать победу. Но это не про тебя. Ты не пришла сюда праздновать. Ты пришла, потому что была вызвана. Астарион ждёт у дальнего конца стола. В красном. Безупречно одет, безупречно собран; всё в нём — продуманная небрежность, элегантная угроза. Заметив тебя, он тепло и ласково улыбается, как будто между вами ничего не произошло. Как если бы это было просто обычное утро. — Ты пришла, — говорит он, и голос его звучит как вино, в которое что-то подмешали. Он подходит, берёт твою руку с театральной бережностью. Пальцы касаются запястья, будто случайно. Смотрит в глаза. — Почему... волосы? — лёгкий оттенок неодобрения в голосе. — Я ведь люблю, когда они уложены. Ты выглядишь несколько… небрежно. Ты рвано выдыхаешь. Хочется, чтобы это была игра, но игра — не для тебя. — У меня больше нет отражения, — ты натягиваешь слабую улыбку. — А без него сложно понять, где красиво. Ухмылка не спадает с его лица, как у человека, который всегда имеет козырь в рукаве и потому знает, что прав по умолчанию. — Ах, Хизер, — отвечает он, целуя костяшки твоих пальцев. — Твоя прямота всегда была одной из моих любимых черт. Даже когда она граничит с дерзостью. Ты не отвечаешь. Не потому, что боишься. Просто не уверена, кто сейчас говорит. Ты? Он? Или что-то между вами? Стол накрыт, как на пир: мясо с соусами, запечённая утка, хрустящий хлеб, сыр, фрукты. Всё сияет, всё зовёт, но... перед тобой стоит только золотой кубок. Тяжёлый и всё ещё тёплый. Ты присаживаешься на привычное место и понимаешь, что что-то изменилось. Сегодня Вознесённый вдруг сидит подле тебя, а не во главе стола. Заботится или хочет быть ближе по какой-то другой причине? Перед ним такой же кровавый напиток, однако, перед ним и еда. В честь начала трапезы он поднимает свой золотой бокал и смотрит на тебя. — За тебя, моё дорогое сокровище. — отпивает и проводит тыльной стороной указательного пальца по твоей щеке. И затем, как ни в чём не бывало, он просто начинает есть. Медленно и изящно. Как тот, кто может. Ты пьёшь. Потому что не можешь иначе. Потому что это всё, что тебе оставили в твоей грешной жизни. Он смотрит на тебя через край бокала. Улыбается так, будто между вами обоюдное согласие. И в каком-то смысле это действительно так. — Я постарался, чтобы сегодня тебе было комфортно, — говорит он спокойно, ровно и чересчур вежливо. — Только лучшее. Только для тебя. Повисает короткая пауза, и он продолжает: — Надеюсь, вкус приятный? Ты киваешь, кубок дрожит в руках. — Безупречен, — шепчешь ты. Голос срывается. Он берёт виноградину с тарелки и подносит её к твоим губам. Держит её у твоих губ дольше, чем нужно; ждёт, пока ты чуть приоткроешь рот. Но не вкладывает. Просто улыбается, отводит руку и ест её сам, как награду за чужое послушание. — Ты теперь по-настоящему моя. У нас с тобой вечность, любимая. Ты улыбаешься, но не потому, что хочешь, а потому что так принято. Он ведь смотрит. А затем, по вынужденной необходимости, делаешь ещё один маленький глоток.

***

Он роняет фразу между двумя глотками вина. Спокойно и невзначай, просто отмечает что-то среди прочих дел: — Через неделю пир у герцога Рейвенгарда. Думаю, ты помнишь… наши милые друзья будут там. Шэдоухарт, Гейл, Карлах… Пауза. Он всё так же смотрит в тарелку, нож аккуратно вспарывает кусок мяса, как будто режет не пищу, а старые воспоминания. Голос лёгкий, почти беспечный, словно обсуждает с тобой вечерний выход, но ты слышишь в этой лёгкости остриё, ведь жизнь уже научила, что когда он вежлив — стоит насторожиться. Ты киваешь. Не сразу, просто словно позволяя себе быть частью разговора: — Ты будешь занят, — констатируешь ты почти шёпотом. Астарион, даже не удостоив тебя взглядом, усмехается. Режет следующий кусок и отправляет в рот. — О да. Встречи, интриги, обязательства. Всё это, — он делает круг пальцем и слегка закатывает глаза, — требует моего… постоянного присутствия. Ты проглатываешь каждое слово — не из интереса, а из необходимости. — Меня почти не будет дома, — продолжает он. — Но я подумал… тебе будет спокойнее в моей спальне. Он произносит это мягко, почти заботливо, без толики давления, словно делает тебе одолжение. Суть врезается в уши слишком неприкрыто: он возвращает тебя туда. В его комнату. Под его крышу. Под его надзор. Как питомца, которого сначала выставили за дверь, а потом передумали. Или вещь, которая должна быть рядом, не для комфорта — для контроля. Ты киваешь, автоматически, и внутри что-то откликается. Не боль, не обида; слабое подёргивание нервов, как у зверя, которого сдерживает поводок. Он продолжает неторопливо есть, точно человек, для которого всё привычно, а ты пьёшь кровь, потому что иначе будет вопрос. И, возможно, последствия. — Подумай, что наденешь, — вдруг говорит он. — Я хочу, чтобы ты затмила их всех. Чтобы они увидели, кем ты стала. Снова киваешь, и горло сжимается; что-то движется внутри, кошмарно похожее на иллитидский тадпол. Оно прогрызает себе путь, но это точно не приносит страданий. Тебя просто больше не нужно ломать, ведь ты уже — слеплена. Ты не знаешь, кто ты для него: украшение? Продолжение? Напоминание? Но точно не человек в каком-то из высоких значений этого слова. Ты — часть дома. Его спальни. Его рутины. Его вкуса. Придаток к изысканному интерьеру. Анкунин с довольным выражением откидывается на спинку стула. Ты остаёшься за этим столом, красивая, пустая и, пока что, покорная.

***

Астарион поднимает бровь. Не нарочито, не с иронией — просто с лёгким, искренним удивлением, словно только сейчас заметил, что ты ведёшь себя иначе. Что твои губы дрожат не от жажды, а от неуверенности. Он смотрит пристально, спокойно, как если бы изучал что-то новое. — Ты сегодня совсем не разговариваешь, — говорит он, делая глоток вина. Голос ровный, почти ленивый, как будто между делом. Словно не он создал всё это. Словно не он сломал тебя. Ты не отвечаешь сразу. Пальцы сжаты, ногти врезаются в ладони, во рту пересохло, потому что ты больше не уверена, что тебе позволено говорить. Наконец ты шепчешь: — Я... не знаю, что теперь можно. Он приподнимает подбородок, всматривается, лёгкая складка между бровями говорит о том, что он, кажется, действительно не понимает, какой смысл ты вкладывала в эти слова. — Можно? Нервный глоток. Что он имеет в виду? Можно — что? Дышать? Смеяться? Плакать? Он слегка наклоняет голову, раздумывает, и в этот момент ты резко встаёшь. Без поклона, без разрешения. Как тот, кто больше не выдерживает, кем ты в действительности сейчас и являешься. Ткань платья шелестит, кресло отодвигается с глухим звуком, разрушая идеальную атмосферу вокруг. Он смотрит на тебя, и впервые его взгляд не пугает. Больше не пугает. — «Ты сегодня совсем не разговариваешь», — повторяешь ты глухо, и голос срывается. — А чего ты хотел? Чтобы я опять ползала у твоих ног? Благодарила за крошки внимания? Лизала пальцы, которыми ты держишь поводок? В голове сразу всплывают воспоминания: письма, локоны, разговоры, о которых ты не помнишь. Кулаки сжимаются, так и норовят ему врезать, но ты отходишь в сторону. — Я как щенок, от которого сперва отказались, потом решили, мол, «ах, нет, оставим». Он же умный и дрессированный, а теперь ещё и безвольный. Молчит, пока не дадут команду. — Ты бросаешь взгляд на него через плечо. — Я не знаю, кто я теперь. Я знаю только, что вчера ты меня сломал. Всё это время ты воздействовал на меня своими чарами, обратил меня, лишил малейшей возможности быть собой, стирал мне память и подменял мои желания. Ты чудовище, Астарион. Слёзы не текут, они глубже. Они — боль, что застряла в горле и теперь уже не выходит наружу. — А сегодня ты хочешь, чтобы я снова была удобной? Такой, как ты рисовал в своей голове? Ты стягиваешь перчатки и бросаешь их на пол. Не из демонстрации — потому что больше не можешь их носить. — Я не та, кто смотрела на тебя снизу вверх. Не та, кто смотрела на тебя с любовью. Я всё ещё твоя, но не потому, что хочу. Потому что ты так решил. — Ноги ведут тебя обратно к столу, и ты склоняешься к его лицу. — Думаешь, я боюсь тебя? Нет. Я боюсь, что ты прав. Что всё, что между нами — это не любовь. Это просто... привязанность. Да и к тому же, болезненная и кошмарно уродливая. А я ведь искренне надеялась, что в тебе ещё хоть что-то осталось. Что этот лёд можно растопить и достучаться до того, кто когда-то смотрел на меня с доверием. Знал бы ты, чего мне стоит моё сопротивление Его воле. Ты делаешь шаг назад, затем следует тяжёлый вдох. Руки дрожат, и головная боль накрывает сознание, но ты держишься. — Так скажи мне, дорогой: кто я теперь? Отродье? Любимая? Или просто твоя тень? — чуть помедлив, ты продолжаешь: — Я боюсь, что ответа нет. Что всё это — только про власть. Что я просто вещь. Красивая, послушная и ужасно голодная.

***

Ты стоишь, тяжело дыша, будто воздух режет горло. Плечи дрожат, руки всё ещё сжаты. Шрамы внутри болят сильнее, чем если бы их оставили на коже. Астарион не двигается. Ладони сложены на столе, голова чуть наклонена. Его взгляд не хищный, не угрожающий, но и не безучастный. Скорее… спокойный, и это раздражает до мозга костей. Тебе хочется видеть в нём злость, но её нет. Вместо этого — тишина. Может быть, даже нежность. Без резких движений он в результате поднимается. Как будто боится, что ты убежишь или рассыплешься. Ты хочешь отступить, но не можешь; ноги предательски вросли в пол. — Ты думаешь, я не слышал тебя? — голос его мягок, в нём нет укора или приказа. Пока. Он останавливается рядом и продолжает, тише обычного, но с привкусом недовольства: — Дорогая, посмотри на нас. У нас есть дворец, у нас есть власть. Мы живём вечно — в объятиях друг друга. Чего ещё тебе может хотеться? Этот вопрос заставляет попятиться, но ты собираешься и отвечаешь: — Может… свободы? Хотя бы капельку. Впервые за все эти месяцы. И ты видишь, как в его огромных рубиновых глазах вспыхивает нечто страшное и очень древнее, стирая намёк на тепло, что был всего лишь секунду назад. — Боги, только не это снова! — Анкунин угрожающе нависает над тобой, как если бы хотел прямо сейчас тебя испепелить одним лишь взглядом. — Я дал тебе богатство, власть, наслаждение! Всё излишество, какое только можно позволить человеку! А ты предпочитаешь что?! Снова спать в грязи?! Он сжимает руку в кулак возле твоего лица, голос становится спокойнее, словно в этом жесте весь оставшийся его самоконтроль. — Ты — моя консорт. И я добьюсь того, чтобы ты жила лучшей жизнью. Даже если ты этого не ценишь. Можешь делать глупости, пойти пообщаться, вспороть кому-то брюхо. Скоро у тебя будет возможность повеселиться со своими так называемыми «друзьями», по которым ты так отчаянно скучаешь. Но знай, что я буду здесь, когда ты закончишь. Ты почти всхлипываешь, на глаза наворачиваются слёзы, они вот-вот польются ручьём. Но ты продолжаешь слушать, потому что не можешь иначе, и голос Астариона становится непривычно спокойным. Он словно в моменте поймал себя на том, что говорил достаточно грубо, чтобы это перестало работать, и оттого решил сменить тактику. — С того самого утра, когда ты проснулась в саду… С того момента я знал: ты всё поняла. Но надеялся, что не осознаешь. Он неторопливо тянется к тебе, выдерживает паузу, чтобы ты имела шанс отстраниться, но ты не двигаешься. Его пальцы осторожно и легко касаются твоей щеки, точно проверяют: ты ещё живая? — Я никогда не хотел, чтобы ты подавляла и сдерживала себя. Мне нравилась твоя злость. Твоя сила. Ты… сама. Ты не веришь. После этой сцены ты ждёшь подвоха, но он даже не улыбается. Лишь продолжает: — Я не сломал тебя из злости, не возводи меня в пантеон самых кровожадных богов. Я просто не знал, как спасти тебя иначе. В твоей голове сидит то, от чего ты сама так отчаянно хотела избавиться, и я подумал, что уж лучше там буду я, чем он. Я устал терять, дорогая. Всё, что я любил, исчезало или оборачивалось против меня. А ты… ты была другой. Живой. И я ни за что — слышишь меня? — ни за что тебя ему не отдам. Никому не отдам. Его глаза возвращаются к твоим глазам и впервые ты замечаешь в нём трещину. Что-то чужое, вбитое в него давным-давно и не тобой, но теперь это болит рядом с тобой. — А теперь ты здесь. Сломанная, тихая и безопасная. — Его рука падает на твою. Ненастойчиво, а просто как будто рядом. — По крайней мере, для самой себя. Все его маски и превосходство в момент слетают с лица. Ты почти веришь, но каким-то из чувств улавливаешь манипуляцию. — И я здесь, рядом, чтобы держать тебя, пока ты всё держишь в руках. Тело просто молча не двигается, принося ощущение, насколько всё внутри сжалось. От его мягкости. От спокойствия. Особенно в контрасте с тем, что было минуту назад. Возможно, это на самом деле он. Настоящий. Такой, каким ты мечтала его видеть в своих наивных, голодных глазах. Это ненадолго. Потому что он уже доказал: чем мягче он становится, тем больнее будет потом. Но ты не плачешь. Ты больше не плачешь. Потому что даже слёзы — это привилегия, а не слабость. А тебе, похоже, оставили только роль.