Глава сорок четвёртая. Шёлковая лента

Сознание расползается тонкой, почти иллюзорной тканью, натянутой между двумя стенами пламени. Разрывается беззвучно, как перегоревшая жила. Ты больше не в теле. Ты где-то между; заперта в его хватке и голосе, что рвёт череп изнутри. Баал не молчит. Он не шепчет. Он скребёт. По кости, по памяти, по остаткам воли. Он не уходит. Он наслаждается. Его близость в этот момент: липкая, въедливая, невыносимая, твердящая, что ты слаба. Что ты всегда была. Что твоя суть — подчинение. Что принадлежность Ему — не выбор, а истина, записанная в твоём существе. Ты ненавидишь Его. Умоляешь — мысленно, вслух, уже не различая. Пожалуйста. Уйди. Замолчи. Но, как всегда, это лишь Его возбуждает, усиливает зуд, добавляет жара в Его голос. Он живёт в твоём отчаянии. Он ест его. Твоё дыхание сбивается, неровное, разорванное; грудная клетка содрогается, как будто кто-то изнутри стискивает лёгкие и не отпускает. Снаружи — ровный холод. Власть. Пальцы Астариона. Его вторая рука касается твоего лица, медленно и скользко движется по щеке, подобно осмотру. Прикосновение к собственности, которую он не намерен отпускать ни на йоту. Ты хочешь укусить, хочешь сорваться, вцепиться зубами в его палец, в запястье, в любую точку, лишь бы вызвать реакцию. Хоть какую-то. Хоть ярость, но не это молчаливое всевластие. Но тело отказывается подчиняться. Сломанная рука — чужая, разбитая, не принадлежащая тебе более. Вместо сопротивления вырывается только всхлип. Непокрытый, беспомощный, по-настоящему жалкий. Звук, который ты не хотела издавать, но он сорвался, потому что всё остальное уже разрушено. И тогда он склоняется. Плавно, почти с ленивым удовлетворением, утыкается носом в изгиб твоей шеи, в то самое место, где ты уязвимее всего. Где кровь близко. Где всё живое. Астарион не говорит, не обещает, не объясняет. Он просто вонзает клыки. Глубоко. Грубо. Без изящества. Не из нужды, а из права. Это не акт голода. Это акт власти. Как будто ты — вещь, которой можно пользоваться, ломать, выбрасывать. Боль не приходит, как удар. Она входит, как раскалённый металл под кожу, прожигая всё на своём пути. Она взламывает мышцы, вспарывает нервы, грызёт изнутри, лишая тебя собственного веса. Ты кричишь. Неотфильтровано. Хрипло. Грязно. Бессильно. — Блять!.. — голос выходит сам, ты не думаешь, только рвёшь. Последние слова, последние образы, остатки гнева. — Больно! Пустой ублюдок! Прекрати! Он не отвечает. Он пьёт. Не кровь — момент. Тебя. Он наслаждается не вкусом, а положением: тем, что ты дрожишь, что не дерёшься. Тем, что ты ниже. Что ты стала именно тем, чего он хотел. Баал смеётся. И ты понимаешь отчётливо, без иллюзий: никто из них не хочет тебя. Они хотят друг друга — через тебя. Ты не цель. Ты — арена. Нож. Вещица. Контейнер с памятью, которому позволили осознавать. С каждой потерянной каплей крови тело поддаётся неохотно, но стремительно — не слабеет, а рушится, подобно дому, из которого выбили опорную балку. Конечности дрожат, пальцы едва способны сомкнуться, как будто внутренняя структура распалась: кости размякли, мышцы растеклись. Тошнота медленно поднимается из живота, плотным комом подкатывая к горлу, оставляя на языке горечь, такую резкую, что каждый вдох словно просаливает внутренности. Ты продолжаешь орать. Не в протесте, не в героическом жесте, а по необходимости: чистой, сырой, позорной. Крик срывается с голосовых связок, как сломанный вопль раненого животного, громкий, с хрипами, со слюной, с беззастенчивой слабостью. Слёзы текут безостановочно, сливаются с потом и водой, стекают в виски. Влажные волосы прилипают к лицу, мешают видеть, но ты и не пытаешься смотреть. Ты лишь дёргаешься, не по воле, а по остаточному импульсу, как ломающееся насекомое. Его руки не отпускают. Хватка монолитная, непреклонная. Твоя спина выгибается, изгиб резкий, почти неестественный, и ты чувствуешь, как позвоночник протестует, готов треснуть в каком-нибудь из хрупких звеньев. И когда сознание понемногу начинает сдавать, Вознесённый наконец отрывается от твоей шеи. Язык — чужой, влажный, унизительный — скользит по разорванной коже, обводит рану с небрежной, нарочито интимной точностью, противоречащей этому следу от насилия. — Ты даже не представляешь, насколько ты моя, — выдыхает он тебе в ухо. Тембр — низкий, сиплый, тягучий, с приторной, разлагающей сладостью. В его голосе нет жалости, нет смягчения. Есть только спокойная, отработанная убеждённость в собственной вседозволенности. — Но ты поймёшь. Я помогу тебе это принять. Его рука на твоей талии — не опора, а капкан. Вторая, сжимающая сломанную конечность, удерживает тебя на грани: между равновесием и падением, между болью и бессилием. Он разворачивает тебя, сгибает, ведёт, будто подгоняет фигуру, предназначенную лишь для демонстрации. Ни в его прикосновении, ни в осанке не ощущается ласки или сдержанности; он держит тебя так, как удерживают зверя на привязи — коротко, безапелляционно, с тем особым усилием, которого требует приручение. Ты пытаешься идти самостоятельно и спотыкаешься, теряешь равновесие. Мышцы предательски подкашиваются, но даже это ему не интересно. Он не оборачивается. Не проверяет. Он просто тащит. Не с раздражением — с целенаправленной, почти методичной уверенностью. Ему достаточно, чтобы ты двигалась. Остальное — несущественно. Кровать, которую ты ожидала увидеть перед собой, остаётся где-то в стороне. Он ведёт тебя мимо с хладнокровием, которое не нуждается в объяснениях. И только когда пальцы касаются края гладкой поверхности, — ты осознаёшь. Дерево. Массивное, грубое. Письменный стол. Его стол. Тот самый, за которым он читал документы, за которым хранились письма, в том числе твои. Возможно, именно здесь он в первый раз принял решение, кем тебе надлежит стать. Ты рвёшься, кричишь, рыпаешься, как по инерции. Словно тело всё ещё помнит сопротивление, но разум уже не верит в его результативность. Он отпускает твою руку лишь на мгновение и тут же прижимает тебя к столешнице ладонью в спину. Глухо, ровно, с точной расстановкой силы. Ты чувствуешь древесные занозы, как иглы: они впиваются в кожу, как в ткань, которую уже не жалко мять. — Ты не заслужила мягкого отношения, — произносит он спокойно. Ты что-то шепчешь в ответ, невнятно, бессвязно. Мысли рассыпаются. В груди жжение, в голове — муть. Ты больше не в состоянии выстраивать фразы. Ты только чувствуешь. Его дыхание касается твоей щеки: прохладное, тяжёлое, пропитанное чем-то невыразимо личным, как запах страха или крови. Он склоняется ближе, и голос звучит прямо у уха: — Ты правда надеялась, что наказание будет в постели? — его интонация окрашена снисходительной иронией. — Прелестно. Ванильные фантазии, Хизер. Ты ведь уже не девочка. Пальцы впиваются в плечо, точно рассчитывая нажим, с которым можно было бы продавить тебя в массив дерева. — Посмотри, в кого ты превратилась, — шепчет он, голос мягкий, почти жалостливый. — Я просил лишь одного — быть рядом. А ты всё играла. Всё пыталась доказать, что у тебя есть выбор. Анкунин тянется к краю стола с той небрежной неторопливостью, что всегда предшествует его методичности, и под пальцами мягко ложится шёлковая лента: гладкая, плотная, цвета увядшей крови. Та самая, которой он обычно перевязывает свитки, чужие письма, твои волосы. — Я дал тебе крышу. Кровь. Жизнь. И вот ты стояла передо мной, с рукой, которой хотела бить, и теперь она не твоя. Как и всё остальное. — он делает паузу, точно смакуя каждое слово. — Ты сломалась сама, я только смотрел. Он знает, насколько ты сейчас слаба. Насколько легко тебе можно причинить ещё больше. — Я мог бы быть несколько снисходительнее, стоит тебе только попросить. Но ты ведь вырвешься, — продолжает он с кривой полуулыбкой, в которой сквозит отборная, выученная жестокость. — Опять укусишь. Опять проявишь характер. Покажешь, насколько отчаянно тебе нужно, чтобы я стал тем, кого ты потом посмеешь обвинить. Он будто бы размышляет вслух, обращаясь не столько к тебе, сколько к твоей слабости, к твоей уязвимости, к той части тебя, что вечно стремится доказать силу, когда уже поздно. — Или… — вампир склоняет голову чуть в сторону, точно взвешивая иной маршрут мысли, — Быть может, на этот раз ты хочешь, чтобы всё осталось… чистым. Без следов. Без узлов. Без напоминаний. Тыльной стороной пальцев он касается твоей ключицы. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, но оно обжигает. — Просто, чтобы я удержал... м? Ты шипишь, словно загнанная в угол и лишённая всего, кроме последнего — яда. Рефлекторного, хлёсткого. Плевок в лицо не столько обидчику, сколько самой себе, чтобы не забыть, кто ты была до того, как он забрал остаток имени. — Подавись… мразь. Ненавижу тебя, — вырывается из тебя с надрывом. Ты не слышишь себя, только оглушённый пульс в висках. Только собственную ярость, сорванную с внутренних слоёв, как старая кожа. Его лёгкий смешок прокатывается по комнате, прозрачный, звенящий, как упавший бокал. Но он не отвечает. Не утруждает себя объяснениями. Не злится. Он просто продолжает. Отпускает твою сломанную руку без осторожности, как предмет, утилитарно исполнивший своё предназначение. Ты судорожно дёргаешься, и на секунду дыхание сбивается, как будто тебя толкнули в воду. Боль подступает мгновенно, режущим, выжженным приливом, но он тут же перехватывает тебя за здоровое запястье. Одним движением стягивает обе руки перед тобой. Лента ложится на кожу, врезающаяся в запястья плотной, чуждой стяжкой. Никакой красоты, только суть: контроль. Ты извиваешься, из последних сил пытаешься ускользнуть, но тело уже не подчиняется. Боль накрывает, как лихорадка: греет изнутри, оставляя холод снаружи. Мёртвое сердце гремит в ушах, как колокол. — Блять… — сипишь ты сквозь стиснутые зубы. — Отпусти… сука, отпусти... — Тише, — произносит он почти шёпотом, точно укрощая не крик, а спазм. Его дыхание касается твоей кожи. — Или порвёшь себе что-нибудь ещё. И он поправляет узел с пугающей аккуратностью, как будто собирается вручить тебя кому-то или... оставить самой себе в виде напоминания. И ты наконец понимаешь: всё происходящее давно перестало быть демонстрацией власти. Теперь это ритуал его развлечения. Он не просто держит тебя. Он создаёт память. Память о том, как больно — быть его.

***

Одним резким, отточенным, почти неуловимо расчётливым движением он склоняет тебя вперёд, и ты обрушиваешься на стол всем телом: грудной клеткой, животом, щекой, без малейшего шанса на сопротивление, без крика, только с вырванным из лёгких звуком удара. Пространство сминается вокруг тебя, как декорация: стопки бумаг рассыпаются каскадом, одна чернильница опрокидывается и катится, оставляя за собой кляксы в форме кляуз, вторая бьётся о каменный пол, разбиваясь с глухим звоном. Тёмная жидкость стекает с края, капает на кожу, облизывает щиколотку липким теплом. Позади характерный лязг. Металл задевает металл, ремень — пряжку. Звук укорачивает дистанцию. Он неумолим. Внутри, в той части, которая не принадлежит тебе, раздаётся голос. Баал рвёт твоё сознание с внутренней яростью, как нож гниль, не оставляя ни одного целого участка. Смотри, что с тобой стало. Отдала ему всё. Стоишь, повязанная, под его рукой, в его доме, в его воле. Ты — пустота. Воплощение провала. Ты стискиваешь зубы до хруста в челюсти. Шипишь сквозь дыхание — не от боли даже, а от чувства, которое выжгло в тебе стыд, оставив вместо него только голый, ноющий нерв. Астарион приближается, его присутствие ощущается раньше, чем его прикосновения. Он не торопится, смакует; позволяет тебе слышать каждый его шаг, каждое движение ткани, каждую паузу между действиями. — Даже Баал тебя презирает, — произносит он негромко, точно читая твои мысли. — Подумай только… насколько глубоко ты пала, если даже твой бог отвернулся. А я — нет. Ты закрываешь глаза, как будто это способ исчезнуть. Но нет. Темнота не приносит забвения. Она только подчёркивает, насколько бесповоротен каждый миг. Его движение — не порыв, не страсть, а холодный, расчётливый захват. Он резким толчком вторгается в твоё тело, заполняя тебя полностью, не давая даже возможности привыкнуть. Ты вскрикиваешь, но звук глохнет где-то в горле, раздавленный тяжестью его тела. Стол под тобой дрожит, а твои руки, обессиленные, скользят по поверхности, не в силах найти опору. Он буквально втрахивает тебя в этот предмет интерьера, и рёбра пронзает холод дерева, а дыхание сбивается в прерывистый стон. Ты извиваешься, пытаясь смягчить давление, но каждый твой жест только разжигает его — он отвечает новым толчком, жёстче, глубже. Горячие слёзы, как расплавленный стыд, стекают по щекам, смешиваясь с потом на сгибах локтей. Ты не сразу осознаёшь, что происходит с телом. Оно будто отделилось от воли, перестало быть продолжением тебя, превратилось в странное, чуждое вместилище: каждое сокращение мышц, каждый нервный импульс — не от тебя, а сквозь тебя. Внутри всё сжалось, будто разомкнутая пружина, которая, не зная, как освободиться, корчится в ритме, где боль переплетается с чем-то более грязным, не поддающимся определению. Но ты принимаешь его всецело. Ты прикусываешь внутреннюю сторону щеки — не чтобы сдержать стон удовольствия, а чтобы не выдохнуть то, что может выдать: страх, смятение, подспудное отвращение к самой себе. Это не наслаждение. Это что-то иное. Тягучее, постыдное, чуждое, как будто в тебе проснулся кто-то другой. Кто-то, кто знает, как изгибаться в этом унижении, кто поднимает голову изнутри и расправляет плечи, как в признании. Кто принимает всё это и принимает без протеста. Кожа пылает, будто обнажена больше, чем должна быть. Каждый дюйм спины ощущается под весом мира. Позвоночник будто вдавлен в плоть — не его рукой, а самой ситуацией, моментом, который отказывается отпускать. Рёбра стиснуты изнутри, как если бы в них вложили железную дугу. Дрожат пальцы. Глаза горят. Веки тяжелы от слёз. Всё тело судорожно дергается, как в танце, в который никто не приглашал. Ты не знаешь, кем стала. Быть может, лишь пустой оболочкой, в которую вбивают ощущения. Быть может, сосудом, предназначенным к разрушению. Ни имени, ни границ — только реакция. Только результат. Ты ощущаешь его полностью: каждую пульсацию, каждый дюйм, будто он вытесняет не только воздух из твоих лёгких, но и саму способность мыслить. Твои внутренние стенки сжимаются вокруг его члена в ритме, граничащем с безумием, слишком интенсивном, чтобы это можно было назвать просто наслаждением. Возможно, это наказание Баала, насмешка тёмных сил, или же твой собственный разум, извращённо наслаждающийся собственной жестокостью. С каждым толчком мир вокруг теряет чёткость, края предметов расплываются, будто сама реальность не выдерживает этого натиска. Рука Вознесённого, тяжёлая и неумолимая, впивается в твою спину, безжалостно пригвождая тебя к столу. Его рык — низкий, почти звериный — звучит как обвинение, как напоминание: ты допустила это. И ты понимаешь: ему не ты нужна. Не касание. Не плоть. А именно этот миг. Этот образ. Эти судороги под ним, эта беспомощность, которую ты не подыгрываешь, а действительно проживаешь. Он наслаждается не просто тобой, но той частью тебя, утратившей контроль. Тобой, не знающей, что с самой собой делать. Тобой, которая подчиняется без приказа, без повеления, просто потому, что иначе не умеет. И самое ужасное: ты не можешь отрицать, что где-то в глубине, за гранью стыда и боли, тебе это нравится. В том слое души, где когда-то была вера, звучит голос Отца: Вот она. Та, что ломается. Та, что путает унижение с привязанностью. Взгляд беспокойно скользит по комнате, словно в поисках щели, трещины, спасительного изъяна в пространстве. Но всё, что он находит, — лишь зеркала. Повсюду. В глянцевых створках шкафа, в полированных стенах, в приглушённом свете дверных панелей. И в каждом из них — он. Его силуэт. Его отражение, тиражированное до бесконечности. Его руки, замкнутые вокруг твоего тела с той методичной уверенностью, что присуща только собственнику. А ты? Ты нигде. Ни одного взгляда, ни одной чёткой черты. Лишь размытые следы движения, как будто ты не субъект, а тень. Отголосок. Смазанный отпечаток, оставленный в спешке ладонью, от которой уже ничего не зависит. В подтверждении о твоём существовании могут свидетельствовать разве что твои всхлипы и звуки ваших ударяющихся друг о друга тел. Когда всё заканчивается — если это вообще можно назвать окончанием, — ты не осознаёшь перемены сразу. Время распадается, ощущения смазаны, как в бреду. Только боль в пояснице и сломанном запястье напоминает о гравитации, будто после удара или падения. Только бёдра ноют с такой глубокой, вязкой тягой, как если бы из них вырвали нечто незаменимое — чувство принадлежности самой себе. Он выходит из тебя, как будто этого достаточно. Как будто ты — отслужившая роль в его спектакле. Пустота разрывает внутри так резко, что ты едва удерживаешься на ногах. Ты не оборачиваешься на него. Слышишь только, как он застёгивает ремень. Неторопливо. Методично. С таким спокойствием, что внутри тебя всё обрывается. — Вот так, — произносит он спокойно, как будто подводит итог. — Смотри, какой ты можешь быть, если не мешаешь себе. Ты ничего не отвечаешь. Не можешь. В горле стоит ком, будто проглотила пепел. Всё тело гудит от боли и бессилия, мышцы дрожат. Ты больше не чувствуешь границы между тобой и столом. Он отходит, не прикасаясь к тебе более, и ты чувствуешь себя ничтожно маленькой. — Я хочу, чтобы ты это запомнила, — говорит он, уже у двери. — Как быстро ты сдаёшься, когда знаешь, кому принадлежишь. Щелчок дверной ручки и отдаляющиеся шаги заявляют о его уходе. А ты остаёшься: раздавленная, опустошённая, ещё тёплая от его прикосновений и слишком уставшая, чтобы встать. Слова остались где-то глубоко внутри, запертые в тех частях тела, до которых он не добрался. Или, быть может, в тех, которые он, напротив, вскрыл и оставил пустыми. Если такие ещё остались.