Глава сорок пятая. Не прикасайся

Дверь поддаётся почти сразу — резкий щелчок, словно взлом, без объявления, без заминочного стука. За ним — поспешные, лёгкие шаги, слишком выверенные, чтобы быть искренними. Ты узнаёшь их сразу: по напряжённой лёгкости, по этому показному рвению, будто под дрессированной поспешностью скрывается не забота, а выученная манера. Как у преданной собаки, которая, однажды выучив команду, так и не поняла, зачем ею кто-то пользуется. Алисия врывается, будто несёт на своих плечах весь умирающий мир, и в этот момент время, как назло, замедляется. Ты всё ещё на столе, тело распластано под тяжестью его воли, лента впилась в запястья, чернильные пятна будто живут своей жизнью, струясь по коже, обрамляя чужую победу. Волосы сбились в спутанный ком, спина влажная от остывающего пота. Ты даже не поднимаешь головы. Зачем? — Госпожа… — шепчет она приглушённо, почти в панике, и, едва переступив порог, бросается к тебе, руки тянутся к узлу с той торопливостью, за которой прячется либо страх, либо фальшь. Ты дёргаешься, когда она касается кожи — не от боли, не от испуга. От ярости. Чистой, отравляющей, той, что вскипает не в груди, а глубже: в животе, в подреберье, в животной части тебя, которая хочет рвать, а не говорить. — Не прикасайся ко мне, — шипишь ты, глухо и сдавленно. Но она либо не слышит, либо делает вид, что не услышала. Продолжает осторожно развязывать тугие узлы, и ты ненавидишь каждое её движение — не за боль, нет. Боль приходит позже, вспышками, тянется по руке, выворачивая воздух, давя на кость. Но хуже — ощущение, что тебя снова трогают без спроса. Словно твоё тело — просто место, требующее уборки. Ты с трудом выпрямляешься, опираясь локтями о холодное дерево. Одна рука бессильно повисает, пульсируя тупой тягой, вторая судорожно удерживает вес. Алисия, всё так же суетясь, пытается накинуть на твои плечи халат, словно тонкая ткань способна затушить то, что уже выжжено до основания. Ты усмехаешься; губы скривлены не в веселье, а в отвращении. — Иди к чёрту, — выдыхаешь ты ей прямо в лицо. Она замирает. Твоя улыбка, тусклая, как позолота на дешёвом обереге, на мгновение трескается. Но не исчезает. Просто обесценивается до безмолвного автоматизма. — Вам больно… и вы же совсем ничего не ели, — произносит она почти шёпотом, будто комментируя чью-то чужую муку, как медицинскую сводку. Ты всхлипываешь, горький смех срывается с твоих губ, громко, грубо и оглушающе заполняя стены комнаты. — Вот уж сенсация. Запиши в отчёт, Алисия. «Госпожа страдает. Госпожа снова дрожит». Убедись, что передашь это тем, кто ещё притворяется, что им есть дело. Она отступает, едва заметно, и ты впервые поднимаешь на неё глаза. Медленно, вымученно, с той тяжестью, в которой уже нет места ни стыду, ни страху. Только истощение и презрение, вываренные в тишине. — Скажи, — хрипишь ты, — когда ты слышала, как он ломал мне руку… тебе было интересно? Или просто тошно? Она не отвечает. И это, возможно, худший ответ из всех. Ты поднимаешься, шатаясь, как осаждённая крепость. Ноги не слушаются, мышцы стянуты. Боль внутри — не столько физическая, сколько структурная. Она вшита в позвонки, в дыхание, в тембр. — Принеси мне лёд. Или яд. Одно из двух. И закрой за собой дверь. Навсегда, если получится. Медленно, как покинутая служанка из оперы, Алисия уходит, притворив за собой дверь. Спина её согнута не под весом чужой боли — под собственным бессилием. А ты остаёшься наедине с пустотой, которая теперь дышит вместе с тобой.

***

Ты не ложишься. В теле будто отсутствует механизм расслабления, сбоящая конструкция, которую невозможно вновь собрать. Ты лишь оседаешь к спинке кровати, опираясь на неё лопатками, как на последнюю границу между собой и окончательным распадом. Позвонки ноют, ломота в плечах перекрывает пульсирующую, оторванную от общей схемы боль в сломанной руке. Она живёт своей жизнью: отдельно, чуждо, почти в насмешку. В груди бездна. Выжженное место, где некогда обитал голос, крик, хоть какое-то дыхание. Теперь — только догорающие щепки. Ты просто сидишь. Не думая. Не чувствуя. Не глядя на что-либо конкретное, потому что всё, на что способно тело, это уставиться в размытое ничто. Глаза отказываются фокусироваться, и даже если бы захотела — ты бы не смогла ответить, где начинается этот вечер и где он, чёрт возьми, заканчивается. Он только что сделал это с тобой. А ты не убежала. Не призвала клинок. Не убила. Почему? Ответ не рождается; он боится этой комнаты, как и ты. Но тело, предатель, говорит за тебя: кожа горит зудящей болью, бёдра отзываются тягучим пульсом, будто кто-то изнутри стучит костяшками по тазовым костям. Чернильные разводы расползлись по ногам, высохшие, липкие, как метки. На шее следы. От него. От его рук. От его рта. Всё, что осталось от тебя — это ошмётки чужой воли, плоть, вытесненная из самой себя. И тогда — он. Голос. Слизкий, густой, как кровь, пролитая и оставленная намеренно, чтобы впиталась в дерево. А на что ты рассчитывала? Звучит вкрадчиво, с тем особым оттенком насмешки, который обычно оставляют напоследок, перед добиванием. Я приказывал убить его. Ты ослушалась. Глупая. Глупая девчонка. Ты стискиваешь зубы. Пальцы, сведённые судорогой, впиваются в бедро, ногти режут кожу, но боль даже не царапает по поверхности отчаяния. Она — просто подтверждение, что ты ещё способна что-то ощущать. Он взял тебя, как берут имущество. Предмет. Инвентарь. А ты всё ещё цепляешься за мысль, что его стоит пощадить? В голосе Отца ты отчётливо ощущаешь презрение, обволакивающее и липкое. Ты надеялась, что он другой? Или что ты — особенная? Ты закрываешь глаза. На одну короткую секунду, как будто тьма сможет стереть геометрию комнаты, сгладить очертания простыней, увести тебя прочь — хоть куда-то. Но вместо исчезновения приходит только ясность: ничто из произошедшего не похоже на сон. Ни положение тела, ни вязкий жар под кожей, ни одинокая лента, скрученная на полу, как сброшенный символ капитуляции. Комната. Кровать. Следы. Всё на своих местах. Ты дышишь коротко, рвано, как будто воздух — привилегия, которую кто-то может отозвать. Как будто тебе забыли разрешить вдыхать. Ты принадлежишь мне. Слышится шипение, затягивающееся в тебе, как змея в нору. Он лишь напомнил, как это устроено. Кто в этом доме бог, и кто — жертва. Ты молчишь. Потому что знаешь: если открыть рот, наружу вырвется не слово, а рвота. Сгустки отвращения. Яда. Саморазрушения. И всё же ты продолжаешь сидеть. Не потому что приняла. А потому что на движение не осталось воли.

***

Стук, почти невесомый, вкрадчивый, будто бы и не заслуживал быть услышанным. Призрачная вежливость, для приличия сохранённая только в этих трёх касаниях по дереву. Словно кто-то всё ещё верит, что границы здесь существуют. — Войдите, — произносишь ты негромко, не удосужившись даже повернуть головы. Ты знаешь, кто это. Она всегда приходит раньше, чем можно было бы считать допустимым. Всегда слишком скоро. Всегда по его молчаливому распоряжению, которое, впрочем, давно стало рутиной. Алисия входит с подносом, шаги её скрадываются мягким покрытием, но металл на руках всё равно выдаёт её: поблёскивающий в полумраке, холодный, как намерения. Поднос аккуратно сбалансирован, на нём два кубка. Один с вином, густым, слипающимся, как кровь до остывания. Второй — с кровью. Слишком яркой и живой. Ты не задаёшь вопросов. В этом доме приказы не обсуждаются. Не благодаришь, — зачем? Ты даже не удостаиваешь её взглядом. Просто — короткое, режущее: — Уходи. Молодое отродье замирает из выученной послушности. На миг ей хочется что-то сказать, но она глотает слова, как пустые кости, и выходит, оставляя. Платье шуршит, дверь щёлкает. Воздух сразу становится легче, но не чище. Ты берёшь кубок с вином и пьёшь; не смакуя, а проглатывая, жадно, почти с отчаянием. Как будто хочешь заткнуть ту внутреннюю трещину, откуда уже сочится горечь, злоба, воспоминания. Вино обжигает горло, скребёт по пищеводу, но ты не останавливаешься. Пусть жжёт. Пусть горит. Может, выжжет до основания. Второго кубка ты даже не касаешься. Кровь. Запах бьёт в ноздри: чистый, соблазнительный, почти утешительный в своей примитивной целебности. Она зовёт. Предлагает облегчение. Обещает восстановление. Но ты не желаешь лечиться. Ты выбираешь боль. Выбираешь её сознательно, с яростью, почти с торжественностью. Сломанное запястье отзывается тягучим, глухим дискомфортом при каждом, даже самом незначительном движении. Следы от ленты всё ещё горят на коже, как клеймо. Ушибы, царапины — каждая деталь, словно подпись под актом унижения. Тело вопит, требует облегчения, но ты не даёшь. Оно должно помнить. Как и ты. Ты не позволишь себе забыть. Не позволишь стереть. Пусть останется. Пусть гниёт, если потребуется. Ты вспоминаешь историю, которую шептали в грязных подвалах под особняком. Жена Касадора. Чердак. Один год. Ни пищи. Ни света. Ни крови. Только доски, пыль, запертое окно и голод, который со временем превратился в привычку. Она выжила. Не благодаря — вопреки. Потому что была злее, чем страх. Упрямее, чем боль. И крепче, чем его воля. Ты думаешь о себе. И о нём. В груди пока не пылает ярость, нет. Она ещё варится. Как осадок старого вина: терпкий, густой, землистый. Но когда-нибудь этот осадок станет почвой. Ты будешь помнить. Выучишь наизусть каждый его жест, каждое слово, каждый удар. Позволишь себе медленно расти. Распуститься не цветком — шипами. И однажды ты станешь тем, что наступит ему на горло. Не случайно. Не в ярости. Хладнокровно. По заслугам. С ухмылкой, подобной той, что бывает у учителя, проверяющего урок. Ты ставишь кубок на прикроватную тумбочку. Остатки вина дрожат на дне, как если бы даже оно ощущало твоё состояние. Рука болит, ноет, дёргается спазмом. Ты всё ещё сидишь и смотришь в одну точку. В ту, где раньше висело зеркало. Оно больше не отражает ничего, кроме пустоты. И вот он снова здесь. Голос. Сухой. Хриплый. Он не говорит — он точит. Вот и всё. Вот куда ты пришла. Ты же знала, что так будет. Ты вздрагиваешь от усталости, от того, как быстро всё это снова начинается. Я приказал тебе убить его. Я дал тебе силу. Я дал тебе выбор. А ты? Ты выбрала сдохнуть у него под сапогом. Проглотить унижение. Тело за тело. Кровь за взгляд. Твои веки медленно опускаются, сил не хватает даже на злость. — Заткнись, — шепчешь ты, едва открывая рот. — Я не твоя. Смех. Глухой, низкий, будто исходит из самых недр твоего тела. Ты думаешь, это имеет значение? Кто ты теперь, если не моя? Он даже не видит тебя. Только тряпку. Только игрушку. Ты же видела, в каждом его движении — право. В каждом твоём — прощение. А ты хочешь помнить? Запомни это. Ты чувствуешь, как по спине катится пот, холодный и противный. Ты глупая. Но я научу. Я научу тебя быть злом. Не вопреки, а вместо. Кулак здоровой руки сжимается, её пальцы дрожат. Повреждённое запястье даёт резкий импульс боли, и ты сквозь зубы срываешься: — Ты ничего не дашь, кроме смерти! Иногда смерть — это всё, что нужно. Но прежде… ты дашь мне его. Живого. Или мёртвого. Или… на коленях. Ты сделаешь это, потому что всё остальное уже сделано. Голос исчезает так же внезапно, как и пришёл, оставляя за собой тишину и ощущение пепла во рту. Ты сидишь. Одна. Обнажённая под халатом, с запястьем, с которым теперь ничего не сделать. Слишком слаба, чтобы бежать. Но уже не настолько, чтобы снова подчиниться.