Глава шестьдесят шестая. Сломанные оковы

Ты переступаешь порог, ожидая увидеть протяжённый полутёмный коридор, но вместо этого входишь в иную спальню. Воздух здесь недвижим, плотен, словно лишён дыхания, и в нём витает узнаваемый запах — терпкое вино, засохшая кровь и тот едва уловимый, но неоспоримый аромат, который остаётся только в его постели. Астарион сидит на краю кровати, локти упираются в колени, пальцы переплетены. Взгляд опущен, и он не торопится поднять голову, будто намеренно позволяет тебе самой осознать, куда именно тебя занесло. Когда же его глаза всё-таки поднимаются и встречаются с твоими, в них нет ни малейшей растерянности — рубиновые, с холодным металлическим отливом, они пронизывают тебя до глубины, считывая каждое движение, каждую тень, как строки давно изученной книги. Ты застываешь у самой двери, предоставляя ему возможность рассматривать тебя. Комната кажется холоднее, чем обычно, и это окончательно отрезает тебя от недавнего жара Аверно. Баал в голове смолк, Его шёпот растворился в глубине, оставив лишь слабое эхо. — О, какая приятная встреча. Моя блудная зверушка. Не хочешь поделиться, где пропадала? — его брови поднимаются чуть насмешливо, а уголки губ дёргаются, словно он удерживает смех. — Или предпочитаешь позволить мне самому заполнить пробелы? Поверь, я умею это делать. Ты делаешь шаг вперёд, стараясь сохранить невозмутимость, но само пространство, кажется, сужается, подталкивая тебя дальше. Его взгляд скользит вниз — по линии одежды, по непослушным прядям волос — и останавливается на шее. Улыбка возникает медленно: тонкая, лишённая тепла, предвестие чего-то недоброкачественного. — Зачем гадать, если можно спросить прямо? — отвечаешь ровно, не отводя взгляда. — А я и спрашиваю, — он поднимается и приближается неторопливо, касаясь пальцами твоего плеча, проводя ими по линии ключицы, будто проверяя, целиком ли ты вернулась к его рукам. — И всё же… — его глаза скользят к твоим пальцам, в которых ещё теплятся следы магии. — Ты вернулась не с пустыми ладонями, я полагаю. Ты сохраняешь неподвижность. — Я принесла себя. Остальное тебя не касается. Его смех тих, но в нём пустота, будто в треснувшем зеркале. — Ах, моя милая, мы оба знаем, насколько это лукавое заявление. Ты можешь разыгрывать силу, но посмотри на себя — ты всё ещё здесь. Со мной. — Я остаюсь потому, что выбираю это сама, а не потому, что ты держишь меня, — произносишь твёрдо. Баал в глубине хмыкает, как будто с усмешкой подтверждая твоё слово. Вампир задерживается, изучая твоё лицо, и в его взгляде уже нет привычной лёгкости; только внимательность хищника. — Значит, ты утверждаешь, что хочешь. Любопытно. Астарион разворачивается, скрещивает руки на груди и чуть склоняет голову, рассматривая тебя поверх плеча с той ленивой сосредоточенностью, за которой всегда скрывается ожидание. Его шаги бесшумно рассекают комнату. Взгляд обволакивает, пронзает, будто он уже знает ответы, но намеренно выжидает, чтобы ты произнесла их сама. Ты смотришь устало, без привычной игры. — Или просто у меня нет сил притворяться. — Ах, бедняжка… — он делает шаг, но останавливается прежде, чем снова коснуться. — Сил нет, а всё же хватает дерзости уходить, когда захочется, и возвращаться лишь тогда, когда… — его глаза чуть прищуриваются, — когда я начинаю волноваться. — Ты волновался? — твой голос лишён насмешки, в нём только глухая усталость. Он узко улыбается, и улыбка эта холодна, что хочется отвернуться. — Я не терплю, когда моё имущество отправляется на прогулку без моего ведома. Оно может заблудиться. Или… оказаться в чужих руках. Ты выдыхаешь глубже, почти спокойно. — Может быть, именно поэтому я ушла. В взгляде вампира мелькает раздражение, быстро, но достаточно, чтобы ощутить его силу. Он, однако, не позволяет себе сорваться. — И что же ты там нашла, моя дорогая? Нашла ли свободу? Себя? Или кого-то, кто снова пообещал всё, потребовав взамен остатки того, что тебе принадлежит? Ты отворачиваешься, не желая, чтобы он увидел, как слово «пообещал» кольнуло слишком точно. — Это не твоё дело. — Всё, что связано с тобой, — моё дело. — Бросает он низко, с едва уловимым нажимом. — И запах на тебе мне чужд. Ты поворачиваешь голову, позволяя себе короткий взгляд. — Запах? Я полагала, тебе по вкусу дьявольские ароматы. Его усмешка быстрая, но глаза остаются серьёзными. — От настроения зависит. И только если они принадлежат мне. Тишина тянется, вязкая и густая. Сердце — если бы оно могло — ушло бы в пятки, дыхание выравнивается медленно, словно тело вынуждено подчиниться ритму его присутствия.

***

Вознесённый откидывается на изогнутую спинку кресла, скрестив руки так, будто готовится выслушать долгую исповедь, которой ты никогда не собиралась делиться. — Ну же, — его голос звучит легко, почти игриво, но за этим лёгким слышится стальной оскал. — Это та сцена, где я требую объяснений, а ты играешь роль наивной невинности? Ах, прости, — он чуть приподнимает бровь, — в этой роли ты всегда блистала. — У меня нет нужды оправдываться. — О, я и не прошу, — смех его мягкий, но глаза остаются недвижными, слишком пристальными. Ты молчишь, и тогда он отрывается от кресла, шаг за шагом приближаясь, растягивая каждое движение, словно смакуя сам процесс. Ты сохраняешь молчание. Он наклоняет голову вбок, взгляд его скользит по твоему лицу, словно ищет трещину в камне. — Значит, всё же получила что-то. Иначе глаза не отводила бы. — У тебя слишком много власти надо мной, — произносишь ты, отстраняясь к столу и облокачиваясь на него ладонями. — И, возможно, вскоре это изменится. Смех, сорвавшийся с его губ, глух и почти беззвучен, но плечи вздрагивают от сдержанной насмешки. — Что ты о себе возомнила? — Он идёт вперёд, и его тень падает на тебя, как заведомый приговор. — Думаешь, сумеешь натянуть на меня поводок? Или, что хуже, сбросить с себя мой? — Я думаю, что могу стать равной. — Отвечаешь ты, встречая его взгляд без отступления. Он поджимает губы, бровь взмывает вверх, будто твои слова для него — нелепость, недостойная даже возражений. — Равной? Боги, ты перестала быть равной кому бы то ни было в тот миг, когда позволила мне войти в твою жизнь. С тех пор ты — часть моей, и слишком глубоко, чтобы это изменить. — И всё же… — начинаешь ты, но он прерывает, не дав договорить. — Нет-нет, позволь мне угадать, — белокурый эльф обходит тебя медленным полукругом, шаги его точны и выверены. — Рафаил? Мизора? Или выстроила себе из обоих восхитительную комбинацию, уверовав, будто победителем выйдешь ты? Ты молчишь, и тишина становится признанием. — Ах, так и есть, — он кивает сам себе, и в голосе звучит ядовитое удовольствие. — Очаровательная иллюзия, любовь моя. Если ты в самом деле веришь, что эти двое способны дать тебе защиту, то пора проснуться. Он останавливается в нескольких шагах от тебя, ухмылка исчезает с его лица так же резко, как и появилась. Склоняется ближе, и в его голосе больше нет напускной лёгкости — лишь сухая угроза, обёрнутая в шёлк: — И не заблуждайся, моя дорогая. Я не позволю тебе уйти. — Уверен? — Ты приподнимаешь бровь, сохраняя голос ровным. В ответ тот откидывает голову назад, и в этом движении сквозит театральное презрение, словно твой вопрос — худшая из возможных шуток. — Пекло. Ты и впрямь полагаешь, что всё это — вопрос желания? — Он делает шаг вперёд, и остановка в дыхании почти неощутима, но ты её улавливаешь. — Нет, это вопрос фактов. И факт в том, что именно я удерживаю тебя от того, чтобы ты не разорвала себе горло собственными руками в угоду твоему милейшему боженьке-отцу. Взгляд устремляется в сторону, будто стена может дать больше спокойствия и ответов, чем весь этот диалог. Ты срываешься с места подходишь к окну. Стекло холодное, и дыхание цепляется за него тонкой плёнкой. — Ты слишком уверен в себе, — голос предательски мягче, чем хотелось бы. — Разумеется, уверен. Иначе как, по-твоему, я должен удерживать тебя в узде? Его слова тяжело оседают внутри. Ты нервно сглатываешь; слишком громко, чтобы он не заметил. — Я... Я не понимаю, что между нами, — наконец срывается с губ, устало, почти шёпотом, и каждое слово отдается в груди гулким эхом. — Что значит быть твоей консортом? Какую роль ты навязываешь мне? Я уверена наверняка только в одном: это невыносимо мучительно. Анкунин слегка склоняет голову, глаза вспыхивают холодным любопытством, тем вечным, изощрённым, в котором сочетается насмешка и хищная внимательность. — А разве ты не находишь удовольствие в зависимости, Хизер? — Его голос мягок, но в этой мягкости прячется отточенное лезвие. — Ты ведь сама выбрала меня. — Я пришла к тебе, потому что думала… — слова застревают в горле, дыхание срывается, — что здесь я буду в безопасности. А вместо этого сейчас я вынуждена искать защиту… от тебя же. Астарион усмехается, легко, почти небрежно, но молчание, которым он сопровождает этот жест, тяжелее любых обвинений. Лишь спустя миг сокращает расстояние, словно сжимая воздух вокруг до непереносимой плотности. — От меня? — Произносит он тихо, вкрадчиво, и его тень ложится на тебя удушающим покрывалом. — Чёрт возьми, баалёночек мой, что же я сделал столь чудовищного, что ты вынуждена договариваться с дьяволами за моей спиной? — А ты думаешь, это доставляет мне удовольствие? — Твой голос срывается, взгляд вспыхивает гневом, который трудно удержать. — Думаешь, я хотела... всего этого? — Чего именно? — перебивает он, ровно, но с тем особым нажимом, от которого слова сами рвутся наружу. Ты отворачиваешься и хочешь было уже убежать в другой угол спальни, но он перехватывает твою челюсть, пальцы лёгкие, почти ласковые, и именно в этой лёгкости кроется жестокость: ты знаешь — он не позволит выскользнуть. Его хватка не грубая, но непреклонная, как сама его воля. — Прекрати от меня прятаться. — Произносит он глухо, требовательно, без лишних нот. Не смей. Голос Баала прорывается резким толчком, тяжёлым, вязким, как чёрный дым, заполняющий лёгкие. Он не должен знать, девочка Моя. Ни сейчас, ни потом. Держи рот закрытым. Губы предательски дрожат. Внутри тебя сталкиваются два голоса — его, властный, насмешливый, и тот, что режет сознание, холодным лезвием перепахивая мысли. — Я… не могу, — срывается с тебя, голос ломается, словно рвётся из горла вопреки воле. Астарион хмурится, но не отпускает. Его бровь чуть приподнимается, и в глазах проступает раздражение — мгновенное, острое. Твои секреты — это сила. Отец теперь почти ласков, Его тон текучий, соблазнительный, словно токсин, подслащённый мёдом. Горячие слёзы катятся сами сквозь опущенные веки — бессмысленные, неуместные, но ты не в силах остановить их. Они выдают слабость, которую Астарион считывает мгновенно. — Я… не хочу ссориться, — глухо произносишь ты, слова звучат так, будто это сдача, хотя внутри ты цепляешься за последние обломки обороны. — Я жду, Хизер, — его голос звучит почти мурлыкающе, но за этой мягкостью таится железный крюк, готовый вонзиться глубже. — Что ты скрываешь? Или мы будем продолжать этот жалкий фарс увиливания, пока я сам не вырву ответы из твоих рук? Ты качаешь головой, пытаясь отстраниться, отпрянуть в сторону, но он двигается за тобой с той же неотвратимой плавностью, не оставляя тебе воздуха. А за спиной холодная стена возвращает сознание к реальности. — Кем ты себя возомнила? — В его интонации лёгкая насмешка, под которой пульсирует раздражение. — Моя консорт… и одновременно чужая женщина, которую я каждый раз вынужден открывать заново, как книгу с вырванными страницами. Не смей, девочка. Старый бог царапает твой разум ледяным когтем, властный и неумолимый. Он не союзник, он препятствие. Пусть мучается догадками. — Я не… — слова застревают в горле, воздух рвётся хрипом. Давление его взгляда и холодная тяжесть чужого голоса внутри ломают дыхание. — Ты не понимаешь… — О, я понимаю, — он склоняет голову чуть набок, изучая тебя, и в этом взгляде ощущается острота клинка. — Я понимаю, что моя «дорогая» предпочитает держать меня во тьме. Фраза ударяет болезненно именно потому, что звучит правдой. — Так что это? — каждое слово он вытягивает, словно струну, и та звучит болезненно натянутым аккордом. — Новая сделка? Новая игрушка? Или что-то, чего ты так боишься лишиться, если я узнаю? Смени тему, — Баал обрушивается на сознание с гулким приговором. — Сейчас же. Дай ему другое. Дай ему укол ревности, и он забудет о правде. В груди поднимается болезненный ком, дыхание рвётся, слова выходят рывком. Они не твои, их вложили в глотку и заставили выплюнуть. — Я... я изменила тебе, Астарион… — выдыхаешь ты, голос дрожит, но слова звучат отчаянно ясно. Вознесённый замирает. — Что? — в его тоне нет ни крика, ни вспышки ярости, только ледяная, рассечённая до кристальной ясности тишина. — Поясни, — он нависает над тобой, и теперь между вами остаётся лишь призрачное дыхание. — В Доме Надежды... Я встретила... Хаарлепа... — слова вылетают из тебя как выстрел, резкие, почти крик. — Если помнишь такого, конечно... Тишина становится осязаемой, как сталь, готовая разрезать воздух. Его глаза медленно, угрожающе сужаются, но на губах всё ещё играет улыбка — та самая, из которой невозможно вычитать намерений: то ли он собирается разорвать тебя, то ли нежно коснуться. Умница, — удовлетворённо шепчет Отец, Его голос звучит вязко и обволакивающе. — Теперь он думает о другом. Ты сама не веришь, что эти слова сорвались с языка. Они остаются в воздухе, давят, словно глыба льда, и вместе с ними внутри всё мгновенно стягивается в тугой узел. Астарион смотрит на тебя без малейшего проявления вспышки или движения: в этом молчании есть нечто хуже гнева. — Хаарлеп, — повторяет он едва слышно, растягивая слово, будто смакуя вкус чужого имени на языке. — И как всё прошло? Был ли он хорош? Ты сглатываешь, но ответ застревает в горле. Пауза тянется слишком долго, чтобы не ощущаться физическим грузом на хрупких плечах. — Иногда мне начинает казаться, что ты испытываешь пределы моего терпения ради собственной забавы, — произносит он, позволяя взгляду скользнуть по тебе сверху вниз с неприкрытым интересом. — Но ведь ты понимаешь, что если ты не желаешь объясниться добровольно, у меня всегда остаются другие методы. Холод пробирает до костей, хотя он не повышает голоса и не делает резких движений. В его тоне — только ленивое, почти изящное напоминание о контроле, который всегда остаётся за ним. — Мы оба знаем: на тебя это действует безупречно. — Не смей… — твой голос ломается, и кулаки сжимаются так сильно, что ногти врезаются в кожу. Это единственный способ удержать дрожь, угрожающую выдать тебя целиком. Его улыбка становится шире, холоднее: в ней переплетается и вызов, и ревность, и игривое обещание чего-то куда более опасного. Ты отворачиваешься, словно это способно разорвать его хватку, хотя знаешь: уйти невозможно. Не сейчас, не здесь. — Нечего рассказывать, — произносишь ты ровно, но внутри каждое слово вязнет, будто вылеплено из сырой грязи. — Это не имело значения. — Не имело значения, — повторяет он почти шёпотом. Вампир приближается, и каждое его движение получается нарочито неторопливым. — Конечно. Именно поэтому ты даже сейчас не можешь удержать мой взгляд. Он наклоняется чуть ближе, почти касаясь носом твоих волос. Шумно втягивает твой новообретённый запах, вытягивая наружу тонкие нити твоей неуверенности. — Любимая, ты — моя консорт. Моё. — Слово ложится тяжёлым клеймом. — И если моё оказалось в руках другого… особенно в руках такого… — он щёлкает языком, нарочно оставляя паузу. — Чёрт возьми, я хочу услышать все подробности твоего увлекательного приключения. Пальцы высшего эльфа замыкаются на твоём запястье с такой силой, что ты ощущаешь каждый острый изгиб костей в этой хватке. Он тянет тебя вперёд, ближе, и пространство между вами сжимается до болезненно тесного, лишая дыхания. — Смотри на меня, — произносит он негромко, но в голосе звучит такой властный приговор, что слова будто пронзают твой слух изнутри. Ты не успеваешь отвернуться: его взгляд перехватывает твой, и привычная тьма, которую он всегда призывал, начинает стягиваться в вязкий узел внутри твоего сознания. Та самая липкая, тягучая сила, от которой прежде не существовало спасения. Но теперь — пустота. Ты смотришь прямо в его глаза и чувствуешь, как его магия лишь скользит по границам твоего разума, не находя входа. Между вами будто встала невидимая стена, глухая и непроницаемая. На лице его впервые проскальзывает выражение искреннего изумления — короткое, почти неловкое, и потому особенно явное. Его хватка слегка ослабевает, хотя он всё ещё удерживает твоё запястье. — Что… — он хмурится, как будто сам себе не верит. — Подожди, что?! Ты не ищешь объяснений. Лишь ощущаешь внутри глухой отклик — не Баала, чья тень всегда жила в тебе, а нечто иное. Холодный, лиловый отблеск, вспыхнувший глубоко под рёбрами, чужое присутствие, немое, но ощутимое. — У тебя не выйдет, — произносишь ты негромко, и собственный голос удивляет тебя спокойствием. — Не со мной, и не теперь. Астарион задерживает взгляд на твоём лице дольше, чем требуется, и ты видишь, как в нём медленно рождается раздражение — острое, сдержанное, но переплетённое с тем интересом, который он никогда не скрывал. Другой рукой он перехватывает твой подбородок, заставив голову чуть запрокинуться, будто желая заглянуть прямо в саму глубину глаз. — Что. Ты. Сделала? — Каждое слово звучит отрывисто, словно он едва удерживает себя от того, чтобы встряхнуть тебя до боли. — Я не хочу об этом говорить, — вырывается у тебя слишком поспешно, слишком резко, и ты понимаешь это уже в тот миг, когда слова слетают с языка. Его губы искривляются в тонкой усмешке. — О, моя милая. Ты будешь говорить, когда я захочу. Ты моя, и это уже давно не предмет для споров. — Он произносит это негромко, но в мягкости его голоса чувствуется сталь, и ты слишком хорошо знаешь: за подобной мягкостью всегда скрывается нож. — Я твоя… — слова с трудом выдавливаются наружу. — Но лишь потому, что мне не остаётся ничего больше... В его взгляде появляется опасная тень. Он склоняет голову чуть набок, точь-в-точь как всегда делал, когда его гордость оказывалась задетой. — Ты слышишь себя? — Он смеётся, но этот смех сух, лишён всякого веселья. — Ты приходишь ко мне, живёшь под моей крышей, воротишь носом и всё это время успеваешь ещё и ткать за моей спиной свои маленькие интриги? — Потому что ты не оставляешь мне прочих вариантов! — Слова срываются с губ прежде, чем ты успеваешь их удержать. — Потому что я не хочу быть только твоей игрушкой, твоей… консортом! Избранной Баала! Их... адской гончей! Тишина опускается мгновенно, тяжёлая и невыносимая. Его пальцы сильнее вжимаются в твою кожу, но тело остаётся неподвижным. — Адской… что? — Он произносит это тихо, почти медленно, словно пробует на вкус чужие слова. — Откуда ты это взяла? Баал мгновенно откликается внутри, хищным рывком сжимая твоё сознание, обволакивая мысли и придавливая язык к нёбу. Ты чувствуешь, как сердце бьётся неровно, гулко, и осознаёшь, что зашла слишком далеко. — Ты… ослышался, — выдавливаешь ты глухо, стараясь отвернуть взгляд, но он не позволяет. — О, нет, — его тон снова становится шелковистым, почти обманчиво ласковым. — Я всё слышал. И, боюсь, теперь мне невероятно любопытно. Астарион отпускает твоё лицо, но не отходит; остаётся столь близко, что его дыхание холодит твою щеку. Он почти не оставляет тебе воздуха, его ладонь покоится на стене возле твоей головы, тело блокирует малейший путь к бегству. Взгляд — острый, тянущий изнутри жилы, и каждая секунда молчания превращается в пытку. — Говори. — Произносит он едва слышно. Ты прижимаешься к холоду камня, будто он может защитить, но напряжение в груди становится невыносимым, и слова вырываются наружу сквозь пересохшее горло: — Я… заключила сделку. С Аверно. Его глаза прищуриваются, а губы медленно растягиваются в полуулыбке. Он отступает на полшага, словно пробует на вкус услышанное, смакуя. — Так и знал. — Каждое слово звучит с намеренной тягучестью. — Ну конечно. Баала оказалось недостаточно? Решила, что коллекцию покровителей стоит расширить? — Это… защита, — отвечаешь ты с отчаянием и громко сглатываешь. — От тебя. И... от Него. Его смех разрывает воздух неожиданно, короткий, резкий, как хлёсткая пощёчина. — О, моя милая, — тянет он с театральной снисходительностью, которая режет по живому, — Избранница Баала, Тёмный Соблазн, Нечестивая Убийца, спасительница Врат Балдура, моё отродье, консорт… — он делает паузу, задерживая на тебе взгляд с явным упоением. — А теперь ещё и адская гончая. — Перестань, — голос твой срывается, но он будто не слышит. — Я что-то упускаю? — Он склоняет голову набок, как кошка, играющая с пойманной мышкой. — Может, у тебя есть ещё титулы, о которых я пока не знаю? Или мы просто подождём, и ты сама всё выложишь? Баал внутри рычит, требуя молчания, давит, словно железной рукой зажимая тебе горло. Но слова рвутся наружу сами, потому что ты больше не можешь их удерживать. Потому что ещё немного и ты захлебнёшься. — Ты хочешь знать?! — Выкрикиваешь ты, и в голосе слышится отчаянный надрыв. — Я ненавижу тебя. Ненавижу за то, что ты держишь меня, как вещь. За то, что твоя любовь — это клетки и кандалы. За то, что каждый раз, когда я смотрю в твои глаза, я не знаю: вижу я того, кого любила, или того, кто только играет в это чувство. Вознесённый не двигается, но его глаза темнеют, и в этой неподвижности есть угроза. Ты едва переводишь дыхание, но продолжаешь, уже не в силах остановиться: — И всё же, я люблю тебя. Люблю до тошноты, до крови, до того, что сама ненавижу себя за это. Ты разрушаешь меня, Астарион, но и без тебя меня тоже нет. Слова падают, как камни в колодец, и комната наполняется тишиной, тяжелее свинца. Анкунин смотрит на тебя так долго, что кожа покрывается мурашками. Затем его губы медленно изгибаются в улыбке, в которой нет ни радости, ни тепла; только голод и болезненное восхищение. Его смех короткий, хлёсткий, лишённый радости; лишь презрительное эхо, обрывающееся так резко, будто кто-то полоснул воздух ножом. Следом — звонкая пощёчина. Голова твоя роняется в сторону, ухо звенит, щёку пронзает жгучая боль, и ещё какое-то время звук удара гулко вибрирует в висках. Ты теряешь равновесие и скользишь вниз по стене, колени подламываются. Каменный пол холоден, но этот холод почти не ощущается: всё поглощает пульсация боли в лице и судорожная дрожь пальцев, вцепившихся в кожу. Слёзы прорываются без разрешения, оставляя дыхание неровным, сбивчивым, словно тебя душат изнутри. — Вот видишь, — его голос звучит лениво, вязко, будто он разъясняет прописную истину, — ты полагаешь, будто понимаешь, о чём говоришь. Но, Хизер… ты и близко не представляешь. Ты прижимаешь ладони к лицу с такой силой, словно в каждом движении таится готовность разорвать собственную кожу когтями. Слёзы обрушиваются непрерывным потоком, оставляя влажные дорожки на щеках, и ты не решаешься поднять глаза; но, даже в этой покорной слепоте, ты ощущаешь, как его взгляд проникает в тебя, тяжёлый, неотвратимый, будто сталь, вонзающаяся в плоть. — Встань, — произносит он сухо. Это не просьба и не приказ — это безапелляционная констатация, которой невозможно сопротивляться. Ты качаешь головой, уткнувшись лицом в колени, но истерика только усиливаются, подбородок дрожит. — Нет? — Его ухмылка звучит опасно, в ней сквозит насмешливая жестокость. — Боги, да кто ты такая, чтобы вообразить, будто можешь отказать мне? Пальцы врезаются в твой подбородок, резким движением поднимая лицо и тебя вместе с ним. Высший эльф склоняется так близко, что ты готова поклясться, что видишь собственный размытый силуэт в отблеске его глаз, налитых красным. — Я ведь могу заставить, — его голос становится мягче. — Могу разломать тебя изнутри так, что сама протянешь мне остатки себя. — Ты уже это сделал, — слова вырываются хриплым шёпотом, и ты пугаешься их правдивости больше, чем его угроз. На миг он замирает, взгляд задерживается, и ты почти слышишь, как он взвешивает возможный ответ. Затем уголки его губ приподнимаются, и в чертах его выражения проступает тепло, извращённое и угрожающее одновременно. — Быть может, — кивает он, почти задумчиво. — Но мне не менее любопытно узнать, сколько ещё ты выдержишь, прежде чем перестанешь обманывать саму себя. Дрожь проходит по твоему телу, как невидимый ток. Ты резко дёргаешься в сторону, почти поднимаешься на ноги, но его рука перехватывает твою талию быстрее, чем ты успеваешь вдохнуть. Захват жесток, не оставляющий ни малейшего шанса выскользнуть: он тянет тебя обратно, прижимает к себе с такой неумолимостью, что сквозь слои ткани ощущается холодная твёрдость его тела, давящая, как камень. — Куда собралась? — Голос звучит у самого уха, тихо, насмешливо, с той ленивой угрозой, которая сильнее любого крика. Ты пытаешься упереться ладонями в его грудь, но его пальцы лишь глубже впиваются в твой бок, словно вбивают в тебя мысль о невозможности бегства. Его лицо склоняется ближе, нос легко скользит вдоль линии твоего виска, и он вдыхает глубоко, демонстративно медленно, будто смакуя каждый оттенок аромата, въевшегося в твою кожу. — Хм… — его выдох звучит, как издевательское удовлетворение. — Аверно. Ладан, сера… дым Дома Надежды… — он делает ещё один вдох, и голос становится тише, но жестче, будто сжимает петлю. — И… кое-что ещё. Инкуб. Ты замираешь, дыхание перехватывает в груди. Его взгляд падает на уголки твоих губ, задерживается там, как нож на коже. — Кровь, — произносит он едва слышно. — Свежая. Обжигающая. Ты пила из него. Пальцы на твоей талии сжимаются, и дрожь его ярости передаётся в твои рёбра, словно он хочет вдавить их внутрь. Ты почти скулишь под его хваткой, осанка самопроизвольно деформируется, заставляя тебя сильнее прильнуть к нему. — Скажи мне, — его голос — не просьба, а угроза, отливающая металлом. — Что всё это значит? Ты отворачиваешься, но его ладонь резко перехватывает твоё лицо, заставляя встретить взгляд, в котором вспыхивает опасный, хищный свет. Глубина его глаз как всегда обещает тебе ничто иное, как разрушение и наслаждение в одном флаконе.

***

Астарион смотрит на тебя прищуром, и в этом взгляде уже нет прежнего холодного расчёта, которым он когда-то пытался подчинить твою волю, как подчиняют дверную защёлку, уверенные, что металл всегда отзовётся на привычное давление. Он знает, что этот рычаг более не послушен. И ты знаешь. Между вами зависает сама попытка, тяжёлая и бессловесная, как признание того, что часть его власти утекла, не с шумом и не со сценой, а буднично, как вода сквозь пальцы: остаётся только влажность и злое чувство пустоты. — Ну что ж, — произносит он низко, вкрадчиво, и в натянутой усмешке проступает такая сталь, что ею будто разрезают воздух, чтобы легче стало дышать. — Выходит, мы оба чего-то лишились. Его пальцы всё ещё обвивают твою талию, и этот обруч кажется не столько хваткой, сколько фактом, заявленным телом: ты можешь дёрнуться, можешь возмутиться, можешь даже назвать это насилием, но его рука всё равно останется тем, чем она была. Ты рвёшься, и он не усиливает силу, он лишь не ослабляет её, словно демонстрируя, что власть не всегда нуждается в движении. — Так… — он медленно вдыхает, задерживает дыхание, будто пробует воздух на вкус и вычленяет из него те ноты, которые ему неприятнее всего. — Расскажи мне, зачем ты позволила ему прикоснуться. — Я… — слова рвутся из груди, но застревают, ломаясь о сухость в горле, где страх давно обжился и перестал просить разрешения. — Это… не то, что ты думаешь. — Ах, разумеется, — отвечает он почти ласково, и эта ласка колет точнее, чем грубость, потому что в ней нет колебания. — Всегда одно и то же. Все произносят одинаковые оправдания в ту минуту, когда на их губах остаётся чужая кровь. Ты пытаешься вырваться, но он разворачивает тебя обратно, вынуждая встретить взгляд. Его руки удерживают тебя не столько мышцами, сколько самой невозможностью уйти, которую он умеет создавать одним присутствием, без усилия, как создают тень при свече: тень ведь не держит, но попробуй из неё выйди, не заметив, что ты уже стоишь иначе. — Ты даже не представляешь… — выдыхаешь ты, и наконец прорывается то, что копилось долго, упорно, в темноте, как осадок на дне бокала. — Каково это, когда кто-то впервые за долгое время отдаёт… а не забирает. Белокурый эльф моргает медленно, и в этой медлительности есть что-то нарочито спокойное, почти учтивое, как у человека, который услышал неприятную истину и на мгновение решает, чем она станет: ударом или привычкой. В его глазах вспыхивает искра, едва заметная, но оттого ещё более тревожная, ибо в ней сплетаются ревность и ненависть в одно тугое чувство, похожее на узел, который не рвётся, а только затягивается, чем больше его трогают. — Вот как, — тихо отзывается он. — Отдаёт. Ты опускаешь взгляд, но в итоге всё равно вновь встречаешься с его глазами, от которых нигде не скрыться. — Скажи мне, — его голос становится глубже, лишённый прежней угрозы, но не обрётший мягкости. — Что именно он тебе отдал? — Всё, — выдыхаешь ты почти неслышно, словно боясь, что слова обретут излишнюю плоть. — Он отдал всё, что мог. Себя. Без условий. Без игры. Без цепей. — пальцы твои едва заметно дрожат, но ты не отнимаешь их от его груди. — И я… я позволила. Его улыбка тонка, как рассечённая бритвой ткань, и всё же в углу рта мелькает едва заметное движение, словно в нём проскользнула чуждая эмоция. — Без игры, — повторяет он, смакуя слово, словно винный глоток. — И после этого ты смеешь называть меня лжецом? — А разве ты не играешь? — Голос твой ломается, в нём уже нет гнева, одна лишь усталость. Ты впервые заглядываешь в его зеницы сама. — Каждый твой поцелуй, каждое слово — сделка. Я живу рядом с тобой и всё время думаю, чего же ты ждёшь взамен. Он делает полшага ближе, загоняя тебя в каменную плоскость за спиной, его ладони смыкаются по обе стороны твоего лица, будто возводя живую клетку. — А он не ждал, да? — Тихо, с едва заметной насмешкой. — Просто отдал и был таков? Ты зажмуриваешься, пытаясь спрятаться в саму себя. — Открой, — повелительный тон не допускает отказа. И ты открываешь. — Мне кажется, — продолжает он мягко, с ядом в каждом слоге, — что ты даже не понимаешь, насколько нелепо звучишь. — Возможно, и не понимаю, — отвечаешь ты хрипло, но твёрдо, — но я почувствовала это. И этого я не забуду никогда. Астарион смотрит на тебя молча, и на этот раз в его взгляде нет отточенной насмешливости, лишь опасная тень ярости, выжидающей момента прорваться наружу. И ты понимаешь: он никогда не простит тебе этого воспоминания. Даже если больше ни словом не коснётся данной темы. Ты не успеваешь осознать, в какой момент он поднимает тебя на руки. Пальцы сомкнуты достаточно крепко, чтобы причинить боль, но не настолько, чтобы лишить тебя возможности вырваться. Это удерживание — не просто жест, а заявление о праве. Он неторопливо идёт с тобой на руках в сторону кровати, как если бы это была ваша первая брачная ночь, и накануне не происходило никаких серьезных разговоров, а намедни ты не задумывалась о его убийстве. Твоя ладонь ложится на его плечо. — Если бы ты была кем-то другим, — произносит он ровно, без тени ярости, и от этой спокойной интонации каждое слово впечатывается в кожу. — Я обратил бы тебя в прах прямо здесь и сейчас. Ты поднимаешь взгляд, и внутри всё сжимается в тугой узел. — Но ты этого не делаешь, — твой голос дрожит едва заметно, и сама ты не понимаешь, звучит ли это как упрёк или как признание. Он склоняется ближе, так, что его дыхание касается твоего уха. — Нет, не делаю. Потому что ты — моя единственная консорт. Единственная. — Опускается на край кровати, усаживая тебя на колени так, чтобы ты могла рассмотреть улыбку, тянущуюся по его лицу, холодную и безжалостную. — А ты, сволочь эдакая, даже этого не ценишь. Его слова висят в воздухе, тяжёлые, как каменное покрывало, давя и не оставляя пространства для дыхания. Ты поднимаешь голову и смотришь на него почти прямо, хотя внутри всё сжимается, словно от ледяного ветра. — Ценю… — начинаешь тихо, но по мере того как слова рвутся наружу, в голосе проступает отрава. — А ты? Ты ценишь меня? Он слегка отклоняет голову, и движение это похоже скорее на снисходительный жест, чем на удивление. — Я держу тебя рядом. Это и есть ценность. Ты коротко выдыхаешь и позволяешь губам искривиться в горькой ухмылке. — Рядом? Так же, как ты держал Алисию? Его взгляд мгновенно становится уже, опасно прищуренным. — Осторожно, — произносит он тихо, почти предостерегающе. — Нет, — перебиваешь, не позволяя себе замолчать. — Ты касался её. Пил её кровь. И, возможно… даже больше. Секунда, провалившаяся между словами, растягивается до неприличия, будто время внезапно вспомнило о своём праве мучить. Шутка, ещё мгновение назад державшаяся на губах, осыпается без следа, и на её месте проступает иной взгляд: холодный, внимательный, лишённый жалости не по жестокости, а по точности, как лезвие, которое перестали прятать не потому, что хотят ударить, а потому, что скрывать больше незачем. — И? — произносит он мягко, почти лениво, и эта вкрадчивость бьёт по коже сильнее любого крика, потому что в ней нет вспышки, нет потери самообладания, только спокойное знание собственного превосходства. — Ты вправду вообразила, что я стану просить прощения за то, что было до тебя… или за то, что случилось после? — Думаю, ты лицемер, — отвечаешь ты, и дрожь, ещё недавно державшая тебя на коротком поводке, медленно отпускает, уступая место гневу; гневу более ясному, более ровному, будто внутри наконец нашлась поверхность, о которую можно опереться. — Ты вменяешь мне вину за каждый вдох, который я делаю без тебя, а сам… Его ладонь, не торопясь, словно с нарочитой аккуратностью, скользит выше от талии, останавливаясь на груди, опасно близко к горлу. Он не сжимает и не давит. И всё же прикосновение оказывается приказом, высказанным без слов: власть не демонстрируется, власть просто присутствует, и оттого её труднее вынести, чем грубость. — Разница, моя милая, — мурлычет он, опуская голос до шелковистого шёпота, в котором слышится не нежность, а холодная уверенность, — в том, что я никогда не позволю себе привязаться к кому-то ещё. Никогда. Не из добродетели и не из верности, а потому что я знаю цену узлам, которые затягиваются сами, незаметно, как сырость в камне. А ты… — он делает паузу ровно настолько, чтобы ты успела почувствовать её, как тонкую иглу под ногтем, — ты даже не понимаешь, что уже стоишь одной ногой за моей дверью, и привычка твоя к свободному воздуху для меня звучит почти как измена.