Глава шестьдесят девятая. Капитуляция

Ты ловишь его смех, ощущаешь горячее дыхание у самого уха, и внутри всё переворачивается. Слишком долго он диктовал тебе роль, слишком часто внушал, что твоё место — отражать. И теперь, когда его слова уже вонзились в тебя, ты решаешь не позволять ему вновь завершить всё привычным превосходством. Ты поднимаешь руку и накрываешь его ладонь на своей талии — медленно, с намеренной неторопливостью, словно утверждаешь право, которое не подлежит обсуждению. Его пальцы мгновенно напрягаются, но ты не отстраняешься. Напротив, сильнее прижимаешь его руку к себе, вынуждая принять твой жест. — Если я твоя союзница, — произносишь ты низко, удерживая его взгляд, — то сама выбираю, как играть. В рубинах его глаз вспыхивает опасный свет, но он не отвечает. Только дыхание становится глубже, а ты продолжаешь: — Ты привык к моему подчинению. Но вспомни, Астарион: сколько раз я уже доказывала, что умею держать удар? Я живу с голосом Баала в голове и всё ещё сижу рядом с тобой. Разве это удел зеркала? Ты склоняешься ближе, так, что ваши губы почти соприкасаются. Его привычная усмешка мелькает, но она неустойчива, словно колеблется между вызовом и признанием. — Я жду представления, — шепчет он. Ты отвечаешь не словом, а действием. Вцепляешься в его плечо, вдавливаешь ногти сквозь ткань, заставляя откинуться назад в кресле. Он не сопротивляется — напротив, наблюдает с подчеркнутым удовольствием, подняв бровь. — Совет может видеть во мне отражение, — твой голос звучит твёрдо, сдержанно. — Но ты будешь знать: я рядом не как тень, а как та, кто может заставить тебя замолчать в любой миг. Ты хватаешь его за подбородок, резко поворачивая лицо к себе. В его взгляде — яростное возбуждение, перемешанное со злостью так плотно, что одно не отделить от другого. Его дыхание сбивается, и ты чувствуешь это всем телом. — Видишь? — склоняешься ближе, касаясь его губ, но не позволяешь поцелую состояться. — Иногда поводок держу я. Анкунин усмехается, низко и глухо: — Играть с моими правилами — всё равно что играть с лезвием. Ты отвечаешь ухмылкой, холодной и уверенной: — А я всегда любила клинки. И, отпустив его подбородок, резко прижимаешься к его губам. Поцелуй выходит жёстким, властным, не оставляющим пространства для перехвата инициативы. И впервые за долгое время он отвечает тебе не приказом, не силой, а подстраиваясь под тебя. Ты сидишь на его коленях, в то время как твои собственные упираются в край стола, и теснота этой близости лишает воздуха. Его руки по-прежнему сомкнуты вокруг твоей талии, но твой поцелуй разрывает привычный ритм: ты ведёшь, задаёшь темп, и он, вопреки всему, подчиняется. Его губы отвечают не властным нажимом, а как у мужчины, застигнутого врасплох, — без маски, без заранее просчитанных ходов. Ты отстраняешься первой, дыхание обжигает губы. Его взгляд горит, и ты видишь, как под кожей дрожат мышцы лица — слишком явное напряжение для того, кто привык держать власть в каждой черте. Он едва сдерживает желание сорваться на приказ. — Учишься быстро, — выдыхает он хрипло. Его пальцы врезаются в твою талию сильнее, словно напоминая: сила всё ещё на его стороне. — Но не забывай, Хизер… всё, что ты называешь свободой, существует лишь потому, что я позволяю. Ты наклоняешься ближе, ладонь скользит к его груди, под пальцами ощущается ровный, едва различимый удар сердца — странная, пугающе реальная деталь в его безупречной оболочке. — А может, — шепчешь ты, чуть прикусывая его нижнюю губу. — Это ты позволяешь себе быть со мной. Астарион замирает, и уголки его губ дрожат, выдавая усмешку, которую он не до конца контролирует. В тот же миг он резко перехватывает твоё запястье, прижимает ладонь к своей груди, удерживая с такой настойчивостью, будто хотел бы вбить в тебя сам факт его господства. — Дерзкая, — произносит он тихо, с оттенком зубоскальства, что лишь подогревает напряжение. — Но ты упускаешь одну важную деталь. Он резко вжимает тебя в себя, лишая пространства, и твои колени чуть царапаются через ткань платья о край стола. Дыхание сбивается, тело откликается на холодное прикосновение, и он ловит эту секунду твоей слабости. — На моих коленях ты всегда будешь моей, — голос его низок, хрипл и звучит как приговор. — Неважно, кто из нас ведёт. Ты отвечаешь взглядом, упираясь в колодец его глаз, и пальцы твои вновь впиваются в его плечо. Улыбка рвётся на губы — нервная, но твёрдая. — Тогда придётся признать, — шепчешь ты, не отводя взгляда, — Что сегодня твоя собственность диктует тебе правила. Ты склоняешься снова и прижимаешься к его губам. Поцелуй получается медленнее, но твёрже, лишённый уступок и компромиссов. Он держит тебя всё так же, не позволяя отстраниться, но теперь ты чувствуешь: в этот миг он соглашается на игру, где его власть отодвинута в сторону и подчинена твоей воле. Ты ощущаешь, как его тело напрягается под твоим поцелуем: мышцы стянуты, словно струны, но он не прерывает, он позволяет — и это непривычное, редкое слово вдруг становится для тебя опорой. Ты ведёшь, задаёшь ритм, намеренно медленный, почти тягучий, смакуешь каждое движение, будто проверяешь пределы дозволенного, испытываешь, где оборвётся его терпение. Когда ты отстраняешься, дыхание всё ещё горячо, а губы горят, словно обожжённые. Пальцы твои скользят по его шее, задерживаются на ключице и чуть сильнее вдавливаются в кожу. Он следит за каждым движением, взгляд рубиновый, цепкий, в нём внимательность хищника, готового уловить мгновение твоего промаха. — Видишь, — шепчешь ты, — я могу удерживать тебя так же, как ты удерживал меня. Его смех рождается низким, глухим, сдержанным, и в этом звуке слышится странная тень одобрения. Вознесённый склоняется ближе, его губы касаются кожи у твоего уха. — Осторожнее, любимая, — его голос звучит почти ласково, но внутри вибрирует угроза. — Если увлечешься, я могу и забыть, кто здесь хозяин. Ты касаешься его тела когтями и, резко подавшись вперёд, намеренно прижимаешься бедром к его паху. Он втягивает воздух сквозь зубы — короткий, сдавленный звук, почти стон, который тут же гасит привычной ухмылкой. — А может, именно этого я и хочу, — отвечаешь ты негромко. — Чтобы ты забыл. Он перехватывает твоё запястье, его взгляд вспыхивает, но вместо приказа звучат другие слова: — Тогда веди. Дальше. Внутри тебя всё дрожит, но ты не позволяешь себе остановки. Берёшь его лицо ладонями, вынуждаешь смотреть только на тебя, и на миг видишь в алом сиянии нечто иное — проблеск уязвимости, едва заметный, словно случайно обнажённая трещина. — Совет будет твоим, — шепчешь ты, прикасаясь к его губам, но не допуская поцелуя. — Империя будет твоей. Но сейчас... Сейчас ты мой. Ты целуешь его снова — глубоко, настойчиво, и на этот раз не оставляешь пространства для сопротивления. Его руки удерживают твою талию, но двигаются осторожнее, послушно подстраиваясь под твои правила. В его ответе абсолютный отклик. Ты чуть прикусываешь его нижнюю губу и не позволяешь сделать даже один-единственный глоток воздуха. В поцелуе исчезает сам вопрос о власти: есть только ты — и он, уступающий тебе право держать его, пусть даже на мгновение. Ладонь скользит по его щеке, пальцы неспешно очерчивают линию кожи, будто пробуя её на прочность. Он прикрывает глаза — и в этот миг привычная маска рушится. Ни насмешки, ни властного прищура, ни холодной демонстрации превосходства. Перед тобой остаётся только мужчина, на краткий миг допустивший, чтобы его держали в руках. Он почти незаметно прижимается к твоей ладони, словно опасаясь, что ты отнимешь её и разобьёшь зыбкое равновесие. Ты улавливаешь эту трещину. Его слабость — редкая, запретная, почти святотатственная. — Вот оно, — шепчешь ты, склоняясь ближе, и твой голос звучит так, словно ты выговариваешь тайну. — Таков ты, когда забываешь о власти. Его губы дёргаются в попытке изобразить ухмылку, но он не открывает глаз. Голос глух, сдержан, будто вырван из глубины: — Наслаждаешься? Ты наклоняешься и прикасаешься к его губам. Поцелуй выходит слишком мягким для того образа, что он так упорно создавал. Не приказ, не клеймо; всего лишь прикосновение, и этим оно опаснее любого ярлыка. Его пальцы на твоей талии дёргаются, но он не прерывает, лишь притягивает тебя ближе, так что твоё тело плотнее ощущает холодное напряжение всего его естества. Ты отстраняешься лишь на дюйм, позволяешь губам скользнуть к его подбородку, к линии шеи, и слышишь, как он втягивает воздух — грудь поднимается резче, чем прежде. — Я тоже умею диктовать правила, — шепчешь ты, прикусывая кожу, и чувствуешь, как он напрягается под этим вызовом. — На сегодня, — отвечает он сипло, его ладонь медленно поднимается вверх по твоей спине, замирает меж лопаток. — Но запомни: завтра я верну себе всё. На твоём лице расплывается приглушённая улыбка, ты меняешь позицию и позволяешь себе скользнуть чуть ниже по его коленям, так что ваши тела соприкасаются плотнее, интимнее. Его взгляд на мгновение теряет твёрдость: зрачки расширяются, и в этом коротком, непроизвольном выражении сквозит недоумение. Но уже через секунду он возвращает себе привычную осанку: губы изгибаются, глаза вновь приобретают рубиновый прищур, и всё выглядит так, словно уязвимость была лишь твоим наваждением. Ты поднимаешься с его коленей, оставляя ладонь на его плече, будто опору, и он не удерживает, не возражает — только наблюдает. Его неподвижность не означает пассивности; это, скорее, застывшее внимание хищника, позволившего добыче самой приблизиться к клыкам. Ты склоняешься к его шее. Губы касаются кожи, оставляют влажный след, и в этот миг он издаёт тихий, приглушённый стон, настолько сдержанный, что мог бы показаться случайностью — если бы не вибрация в его груди, отзывающаяся в твоих собственных лёгких. Его голова чуть отклоняется, словно он сам приглашает тебя продолжать. — Осторожнее, — вопреки всему произносит он хрипло, голосом, от которого по твоим губам проходят колебания. — Я прекрасно понял, что было утром, Хизер. Ты замираешь, пальцы крепче вонзаются в его плечо, но сдерживаешься. Его слова звучат не упрёком, а напоминанием, тонкой иглой в твоё сознание. — Я знаю, — отвечаешь ты, вновь прижимаясь губами к его горлу. — Всё под контролем. Белокурый эльф усмехается, низко и довольным тоном, кончиком пальцев обводит линию твоей талии, движется по рёбрам, жест не властный, но метящий, словно он фиксирует этот момент в памяти. — Хм… — протягивает он, тянуще, с оттенком ленивой насмешки. — Значит, соглашаешься мучить и себя, и меня? Ты оставляешь новый след на его шее, ниже, ближе к ключице. Он напрягается, но не отталкивает, лишь внимательнее следит. — Именно, — шепчешь ты, и твои пальцы ловко находят его пуговицы. Тесёмка за тесёмкой поддаётся, рубашка медленно раскрывается, обнажая холодную, но живую поверхность кожи. Его дыхание меняется, блеск в глазах становится ярче, сменяется более алым оттенком. — Ах, дорогая, — его голос становится ниже, глуше, и в нём слышится натянутая пружина. — Ты играешь слишком близко к краю. В ответ ты скользишь ладонью по ключице, минуешь линию груди. Его тело кажется мраморным в полумраке, но под твоими пальцами оно отзывчиво, пульсирующе напряжено. Он закрывает глаза на миг, позволяя себе утратить контроль — и в этой редкой уязвимости ты находишь собственное торжество. — Думаешь, сможешь остановиться? — он открывает глаза, смотрит прямо, голос его становится бархатно-хриплым. — Думаешь, я поверю, что ты удержишь себя? Поцелуями ты оставляешь влажный след вдоль его груди, чувствуешь, как его дыхание срывается, пальцы на твоей спине жадно впиваются. — А может и не удержу. Кто знает. Он усмехается, но дыхание выдаёт другое. — Дразнишь… — произносит он с тихим азартом. — И прекрасно знаешь, что этим лишь сильнее толкаешь меня. Последняя пуговица уступает, ткань расходится в стороны. Его бледная кожа тёплая под твоей ладонью. Ты проводишь пальцами вниз, и он резко выдыхает, точно борясь с желанием сорваться. — Сегодня ты будешь лишь сидеть и позволять. — Произносишь ты твёрдо, поднимая взгляд к его глазам. Астарион улыбается так, словно холод, прежде бывший его привычной маской, наконец признал своё поражение и отступил; в этой улыбке нет ни тени учтивой отстранённости, зато есть жадный, почти торжественный азарт игрока, который слишком хорошо понимает цену ставки и потому добровольно отдаёт партию, не из милосердия и не из слабости, а из того расчёта, что следующий ход позволит ему взять не выигрыш, а всё целиком, без остатка и без права на возврат. Взгляд его держится уверенно и странно спокойно, как у человека, который уже принял неизбежность и теперь не отступает, а лишь выбирает, в какой именно форме она войдёт в комнату. Ты покрываешь его тело поцелуями, медленно, почти методично, будто вычерчиваешь узор, которому позволено существовать лишь на его коже. Холод его плоти постепенно уступает место теплу под твоими губами, и ты улавливаешь, как его дыхание становится неровным, прерывистым. Каждый новый поцелуй ощущается клеймом — знаком твоего господства, и ты знаешь, что он чувствует это: пальцы на твоём теле сжимаются резче, чем прежде, выдавая напряжение, которому он не даёт выхода. Ты не торопишься. Волнение, уже накатившее на тебя, ты сдерживаешь, удерживая уздой собственную жажду. Слишком просто поддаться — слишком важно заставить его ждать. Пусть томится. Пусть хочет тебя так же, как ты когда-то, бессильная, жаждала его снисходительности, когда он держал тебя в оковах своей воли. Одной рукой упираешься в подлокотник кресла, фиксируя свое положение, другой скользишь по его телу: подушечки пальцев едва касаются, как лёгкое дыхание, и тут же сменяются когтями, оставляющими на коже тонкие, ощутимые следы. Ты вырисовываешь линии, не имеющие иного значения, кроме одного — внушить ему, что каждая черта, каждое движение теперь принадлежит тебе. Высший эльф не прерывает. Его взгляд жадно следует за каждым твоим жестом; рубины в глазах пылают с такой яростью, что тебе кажется — вот-вот прожгут тебя насквозь. Ты опускаешься ниже, к его животу. Пальцы задерживаются там, где ткань брюк соприкасается с обнажённой кожей. Его дыхание становится тяжелее, и первый, неосторожный стон срывается с его губ, когда ты проводишь ладонью по низу живота. И тогда ты позволяешь себе больше: уверенное, безошибочное касание. Там, где под тканью напряжение давно стало слишком очевидным. Реакция мгновенна — Астарион резко втягивает воздух и издаёт стон, громче, чем прежде, глухой, срывающийся. Звук разносится по залу, и внутри тебя всё дрожит от этого звона покорности. Ты поднимаешь взгляд к нему. — Теперь ты стонешь здесь так же, — произносишь ты тихо, с едва уловимой нежностью, за которой скрывается вызов. — Как заставлял стонать меня. Его глаза расширяются, и в них вспыхивает неразличимая смесь ярости и вожделения. Он выдыхает, голос хриплый, сорванный: — Ты… осмеливаешься дерзить. Ты надавливаешь сильнее, и его тело само, против воли, выгибается тебе навстречу. — Нет, — отвечаешь ты твёрдо. — Я лишь держу поводья. Он откидывает голову на спинку кресла, веки закрываются, и новый стон рвётся из его горла, длиннее, надрывнее прежнего. Его ладони сжимают подлокотники так яростно, что дерево стонет вместе с ним. — Хизер… — его голос глух, обожжён внутренним напряжением. — Если продолжишь… я не удержусь. Ты склоняешься к его уху, губы едва касаются кожи. — Сегодня ты сорвёшься только тогда, когда я позволю. Твои пальцы продолжают мучительно медленные движения: прикасаются через ткань, затем отступают, чтобы вернуться вновь. Он издаёт звуки, которых ты никогда не слышала раньше, — низкие, пронзительные, предательские, словно само его тело изменяет его воле. И ты смотришь на него, ясно понимая: впервые он не играет, не разыгрывает роль хозяина. Впервые его стоны звучат искренне. И этот звук принадлежит только тебе. Руки без труда справляются с пряжкой ремня: щелчок металла отзывается в тишине громче, чем потрескивание свечей в канделябрах. Он мгновенно ладонью перехватывает твой подбородок, сжимает достаточно сильно, чтобы напомнить о власти. Кроваво-красный взгляд вспыхивает, и он подаётся вперёд, пытаясь вернуть себе привычный ритм, навязать своё. — Довольно игр, — голос его низок, требователен, звучит почти рычанием. Но ты не отводишь глаз, едва качаешь головой, и ладонь твоя уверенно упирается в его грудь, заставляя откинуться назад, к спинке кресла. Он замирает. — Сегодня всё иначе, — произносишь ты негромко, но в интонации твоей слышится приказ. Его губы растягиваются в усмешке, белизна клыков мелькает в свете свечей. Медленно, почти театрально, он разжимает пальцы, отпуская тебя. — Иначе? — мурлычет он, дыхание его сбито, и это выдаёт больше, чем слова. Ты удерживаешь ответ и скользишь дальше. Пуговица поддаётся, затем ещё одна, и ещё. Ткань соскальзывает вниз; он приподнимается, помогая тебе избавиться от последних преград. В каждом его движении читается нетерпение, желание — он хочет, чтобы это произошло. Одежда на тебе остаётся. И это ощущается правильным: пусть он будет обнажён, а ты — нет, пусть разница сама свидетельствует о том, кто из вас сегодня диктует условия. Ты опускаешь взгляд и чувствуешь, как дыхание сбивается. Его тело открыто твоим глазам: холодное, мраморно-бледное, в то же время прекрасное и живое, созданное, чтобы лишать разума. Его глаза, горящие алым, следят за каждым твоим движением — в них алчность и нетерпение, доводящие его почти до безумия. Ты опускаешься на колени. Каменный пол ледяной под тканью платья, но ты не обращаешь на это внимания. Его бёдра вздрагивают, подаются вперёд. Пальцы скользят вдоль бедра, а затем касаются его там, где напряжение стало невыносимо очевидным. Его тело отвечает мгновенно: он резко втягивает воздух, голова откидывается назад, стон вырывается громче, глуше, без остатка привычного контроля. Руки со скрипом вцепляются в подлокотники кресла. — Хизер… — его голос хриплый, пропитанный отчаянием. Ты смотришь на него снизу вверх, и ощущение власти обжигает сильнее любого прикосновения. — Ты хотел представления? — произносишь ты низко, голос твой звучит как обещание. — Тогда смотри. Ты проводишь языком по головке медленно, с демонстративным наслаждением. Его тело вздрагивает, звук, сорвавшийся из его горла, уже не имеет ничего общего с ехидством — это чистое, беспощадное удовольствие. Анкунин выдыхает: — Боги… Ты продолжаешь, дразня, вплетая прикосновения губ и языка. Его дыхание становится тяжёлым, он больше не в силах сохранять неподвижность: бёдра движутся навстречу, стоны рвутся из него открыто, без маски, без игры — так же, как когда-то из тебя, когда он ломал твою волю. Ты останавливаешься, вытираешь губы тыльной стороной ладони, поднимаешь глаза. — Мне нравится этот звук, — произносишь твёрдо. — Теперь ты знаешь, как звучишь, когда теряешь себя. Он отвечает коротким смешком, но в нём нет привычного превосходства — только напряжение и жар. Ты берёшь глубже, сильнее, не позволяя ему ни на секунду отвлечься. Его рука дёргается, тянется к твоим волосам, но ты резко перехватываешь запястье и прижимаешь его к подлокотнику. — Нет, — голос звучит жёстко, как удар. — Ты сидишь. Ты ждёшь. И даже стонешь ты только тогда, когда я прикажу. Глаза Астариона распахиваются шире, дыхание рвётся хрипами. Он подчиняется. И в этот миг ты ясно осознаёшь: впервые за всё время он целиком и полностью принадлежит твоей власти.

***

Ты ловишь себя на мысли, что подобного между вами ещё не случалось. В лагерях, под тканью шатра, в стенах чужих домов — он всегда оставался тем, кто задавал ритм, направлял, диктовал правила. Его руки, его губы, его надменная власть превращали близость в спектакль, в котором он исполнял роль романтического, дерзкого соблазнителя, а тебе отводилось место покорной участницы. Так было проще: подчиняться маске, чем раз за разом сталкиваться с тем, что скрывалось под нею. Но глубоко внутри ты знала — там, за ухмылками и театральным контролем, прятался изломанный, израненный он, искалеченный временем и чужой волей. И сейчас, впервые, всё это сорвано. Теперь уязвим он. Теперь ритм задаёшь ты. Отдаёшь ему всё накопленное между вами напряжение, каждую крупицу желания и злости, каждую тень жажды и воспоминания. И ты не позволишь ему разрушить этот миг. Твои пальцы и губы работают с холодной методичностью, меняя ритм и силу, словно играя на музыкальном инструменте. Ты то замедляешься до мучительной, почти издевательской лёгкости, то ускоряешься, вынуждая его тело содрогаться. Смакуешь каждый стон, каждое сдавленное дыхание, каждую гримасу, что вырывается у него непроизвольно. Астарион дышит тяжело, его грудь поднимается неравномерно, глаза то закрываются, то вновь раскрываются, чтобы поймать твой взгляд. Он отчаянно пытается удержать привычную маску, но каждый новый стон рвёт её в клочья, оставляя его без защиты. Ты смотришь на него снизу вверх, и медленная улыбка изгибает твои губы — уверенная, властная. — Тебе нравится? — произносишь ты негромко, дразняще, задерживаясь языком на самом чувствительном месте. Он резко втягивает воздух, челюсть сжимается, но потом губы размыкаются, и глухой, сорванный звук вырывается наружу. — Проклятье… — его голос хрипит, ломается. — Ты даже не представляешь, что творишь со мной. Ты меняешь ритм вновь, чередуя замедленные движения с резкими, обжигающими, не даёшь ему возможности привыкнуть. А затем позволяешь себе чуть больше: клыки касаются его кожи — не глубоко, не больно, но достаточно, чтобы он дёрнулся всем телом и застонал громче, чем прежде. В его взгляде вспыхивает рубиновое пламя, яркое, неукрощённое. — Ты… — он задыхается, усмешка появляется, но мгновенно рушится, утопая в очередном стоне. — Ты снова дерзишь. Ты проводишь языком по едва заметному, оставленному следу, задерживаешься на коже и шепчешь: — У твоей зверушки тоже есть зубки. Ты сам мне их подарил. Или уже забыл? Вознесённый откидывает голову, и с его губ срывается смех — не привычный хищный смешок, а нервный, надломленный звук, который тут же превращается в протяжный, мучительный стон, когда ты усиливаешь давление. — О боги… — его голос глух, сорван, наполнен обжигающим напряжением. Подлокотники кресла жалобно трещат в его хватке. — Если ты не остановишься… я… Ты поднимаешь взгляд и перебиваешь его, не позволяя договорить: — Забыла упомянуть: ты кончишь, когда я позволю. Не раньше. Ты снова касаешься его члена клыками, и он едва не рычит. Его бёдра дёргаются, мышцы дрожат, но руки остаются на месте: он не смещает их, не хватается за тебя, позволяет себе эту иллюзорную покорность. Его голос становится низким, сиплым, почти звериным: — Чёрт возьми, Хизер… ты сведёшь меня с ума. Ты отвечаешь улыбкой, не замедляясь ни на миг. Язык скользит по его головке медленно, с нарочитой обстоятельностью, будто каждое движение предназначено для того, чтобы разъедать его самоконтроль. Он издаёт короткий, сдавленный всхлип — звук неуместный, почти неприличный для того, кто привык облекать себя в доспехи надменности. Каждый новый круг языком становится ударом по его выдержке, обрушивая ещё одну плинфу в тщательно возведённой стене. Ритм меняется: то ты сжимаешь губы плотнее, вынуждая его содрогаться, то отпускаешь, позволяя холодному воздуху обжечь разгорячённую кожу. Пальцы, скользящие вдоль его ствола, повторяют путь языка с почти математической точностью, и иногда ты проводишь когтями по его бедру — мягко, но достаточно, чтобы вырвать из его горла низкий, срывающийся хрип. — Хизер… — голос ломается, он откидывает голову назад, шея напрягается. — Ты играешь… с огнём… Ты медленно проводишь языком от основания до самой верхушки, задерживаешься, дразня, и отвечаешь тихо, едва касаясь его кожи: — Разве не этого ты всегда ждал? Чтобы я играла — но уже с тобой. Дыхание его становится резким, рваным, точно каждое движение вырывает из него остатки сил. И когда ты вновь берёшь его глубже, он стонет громко, открыто, так, что стены, казалось бы, улавливают каждую вибрацию его голоса и поддерживают её эхом. — О, грешные боги… — слова сорваны, скомканы. Ты поднимаешь взгляд, не прекращая движений, и именно в этот миг он лишается последних кусков своей маски. Рубиновые глаза широко раскрыты, лицо искажено наслаждением. Ты намеренно замедляешься, позволяя языку скользнуть по всей длине, как будто смакуешь его мучение. Астарион уже на краю, ты понимаешь это по тому, как тело его вибрирует от напряжения, а каждая мышца кричит о близости разрядки. Ты ускоряешься, губы и язык действуют вместе, пальцы дополняют узор движений, словно ты вплетаешь на его коже заклинание подчинения. И в ту самую секунду, когда он вот-вот сорвётся, ты прикусываешь его — не глубоко, но ощутимо, ровно настолько, чтобы он не сумел выдержать. — Хизер! — его голос взрывается рыком, переходящим в протяжный стон, и он теряет контроль, кончает резко, толчками, не в силах больше удерживать ни власть, ни лицо. Ты не отстраняешься: принимаешь всё до последней капли, чувствуя, как его тело содрогается, как оно вжимается в кресло, обессиленное и сломленное. Терпкая сперма течёт по языку, спускается вниз по горлу; пара капель капает с губ. Его дыхание рвётся тяжёлыми рывками, грудь судорожно поднимается, голова запрокинута, глаза прикрыты. И только спустя несколько ударов сердца он вновь смотрит на тебя, глаза всё ещё горят, но уже без прежнего превосходства. Там — поражение, сладкое, унизительное и обезоруживающее. — Ты… — его голос хриплый, едва различимый, — убьёшь меня. Ты облизываешь губы, поднимаешь голову и, не отрывая взгляда, отвечаешь тихо, но непреклонно: — Нет, Астарион. Я научу тебя жить. Ты ещё не успеваешь подняться, как он стремительно протягивает руку и перехватывает твоё запястье. Хватка жёсткая, почти болезненная, в ней чувствуется неуверенность, замаскированная под власть. Его пальцы горячие, и от этого жара по коже пробегает дрожь. — Нет, — голос низкий, глухой, лишённый привычной театральности. — Сейчас ты никуда не уйдёшь. Белокурый эльф тянет тебя вверх, не давая времени сопротивляться, и ты падаешь прямо к нему на колени. Его ладонь обвивает твою талию, удерживая в жесткой близости, а другая рука всё ещё держит твоё запястье, намеренно не позволяя вырваться, хотя ты и не делаешь попытки. — Думаешь, ты вправе отнять у меня власть? — он смотрит в упор, минералы его глаз сверкают жёстким светом. — Думаешь, можешь играть со мной, заставлять меня стонать, как… — он спотыкается на слове, словно оно само обжигает его, — как какого-то мальчишку? Он наклоняется ближе, его дыхание касается твоей кожи, горячее, чем вино, проливаемое на огонь, губы почти соприкасаются с твоим острым ухом. — Ты зашла слишком далеко, моя милая, — его шёпот звучит не угрозой, но приговором. — И теперь ты расплатишься. Ты ощущаешь, как его эрекция снова упирается в тебя, горячая, пульсирующая, и понимаешь: даже истощённый секундой ранее, он готов к новой битве. Его желание похоже на жажду, которую невозможно утолить. Ты упираешь ладонь в его грудь, удерживая дистанцию, не позволяя ему окончательно подмять тебя под себя. Взгляд твой твёрдый, голос — ровный, лишённый сомнения: — Нет, Астарион. Сегодня всё будет так, как скажу я. Он застывает, словно на мгновение не веря услышанному, но в глазах его вспыхивает новый свет. Улыбка, что медленно прорезает его лицо, лишена прежней угрозы: в ней странная смесь ярости, желания и уважения, которое он не может себе позволить озвучить. Он разжимает пальцы, отпуская твоё запястье, но тут же проводит по внутренней стороне руки кончиками пальцев, словно оставляя новый, воображаемый знак своей собственности. — Чёрт возьми, — выдыхает он сипло, и в его голосе слышится дрожь, — Ты невозможная. Он резко притягивает тебя ближе, прижимая к себе так, что ткань твоего платья скользит о его обнажённую кожу. Поцелуй обрушивается мгновенно: глубокий, требовательный, почти отчаянный. Это уже не игра, а посягательство — будто он ищет в твоём дыхании спасение, которое сам же разрушил. Его руки скользят по твоим бёдрам, поднимаясь выше, цепляясь за ткань с таким остервенением, словно ещё секунда — и он разорвёт её прямо на тебе. Но он ждёт. Его пальцы жадно изучают каждый изгиб, ты ощущаешь нетерпение в каждом его движении: пальцы жадно рвутся к твоему телу, будто пытаются вырвать из тебя согласие силой. Но ты не поддаёшься на его темп. Ты двигаешься медленнее, чем он ожидает, бёдра скользят с мучительной плавностью, каждое движение становится дразнящим вызовом. Он стонет прямо в твои губы, пытается навязать ритм, но ты мягко упираешь ладони в его грудь и удерживаешь его в кресле, не позволяя перехватить власть. — Тише, — шепчешь ты, прикусывая его нижнюю губу так, что он втягивает воздух сквозь зубы. Астарион смеётся низко, глухо, и в этом слышится та странная смесь гордости и раздражённого удовольствия. Его глаза сверкают, как раскалённые угли, и в их свете читается признание, которое он никогда не произнесёт вслух. — О, любовь моя… — его пальцы с силой врезаются в твоё бедро, оставляя синяки, но он всё ещё не прорывает границы. — Ты играешь в слишком опасную игру. Ты скользишь губами по его шее, оставляешь влажный след, и лишь затем поднимаешь голову, задерживаясь в его взгляде, заставляя его держать этот контакт. — Это не игра, Астарион, — твой голос низок, но твёрд, несмотря на сбившееся дыхание. — Это мой выбор. Я хочу, чтобы ты хотел меня. Чтобы ждал. Чтобы горел до последнего. Он закидывает голову на спинку кресла, и с его губ срывается протяжный стон, когда ты ускоряешься в касании губ лишь на мгновение. Его тело содрогается под тобой, дрожит от напряжения, и впервые ты видишь его действительно близким к тому, чтобы потерять контроль. Но вместо того, чтобы дать ему сорваться, ты замираешь, задерживая движение. Кончиком пальца проводишь по его губам, вынуждая его вновь открыть глаза. — Скажи, — произносишь ты ровно, — заберёшь свой драгоценный контроль себе? Взгляд его расширяется, в нём горит дикое, почти животное нетерпение. Он перехватывает твою руку и прижимает её к своей груди, туда, где в нём давно не бьётся сердце. — Да, — вырывается из него срывающимся голосом. — Чёрт возьми, да. Ты улыбаешься, склоняешься ближе и позволяешь губам скользнуть к его уху. — Тогда... бери. В ту же секунду его хватка меняется на железную. Он подаётся вперёд, прижимая тебя к себе так, что дыхание вырывается у тебя вместе со стоном. Его руки обхватывают твоё тело с жадной, безапелляционной силой. Теперь он не ждёт, не сдерживается: он забирает всё, что ты так упорно удерживала, и делает это жёстко, без остатка, так, как только он умеет — будто в этом акте он возвращает себе утраченную власть. Он поднимает тебя с той лёгкостью, будто твой вес для него ничего не значит, но за этой внешней небрежностью сквозит нетерпение, почти яростное. Его руки жадно скользят по твоему телу, как будто ему мало одного прикосновения, словно он обязан убедиться, что каждая линия, каждая впадина действительно принадлежит ему. Резкий треск разрывающейся ткани разносится в стенах зала, и дыхание у тебя перехватывает — не от страха, а от дикости момента, от той неукрощённой силы, с которой он берёт своё. Анкунин ведёт тебя вперёд уверенной, напористой походкой, и в следующую секунду твоя поясница с силой ударяется о край стола. Твёрдое дерево впивается в кожу сквозь ткань, оставляя больной след, но возражение даже не приходит в голову. Всё происходит слишком стремительно: его ладони жёстко разворачивают тебя, пальцы сжимают плечи, и в тот же миг он наклоняет тебя вниз. Ты хватаешься за столешницу — гладкую, холодную, скользкую, и пальцы предательски срываются, когда ты тщетно пытаешься удержать равновесие. — Вот так, — шепчет он низко, горячо, прямо в ухо. — Здесь твоё место. Его тело накрывает тебя, прижимает сверху: грудь вдавливается в твою спину, напряжённый, пульсирующий ствол упирается в изгиб твоих ягодиц, каждый толчок бёдер — дразнящий, невыносимый. Он не входит, и от этого ожидание лишь растягивается, жжёт изнутри, доводя до исступления. Его губы проходят по линии твоей шеи, медленно, от плеча к самому краю волос. Сначала тепло, влажно, обманчиво нежно. Но в следующую секунду — резкий, болезненный укус. Ты всхлипываешь, звук рвётся сам собой, но голова откидывается в сторону, словно тело само ищет большего. Его клыки пронзают кожу легко, точно через тончайшую вуаль, и мгновение растягивается, искажается, мир уходит в густой туман. Кровь утекает медленно, вязко, с каждым глотком будто увлекая за собой дыхание. Он пьёт жадно, шумно, срываясь на рычание, и ты ощущаешь: сейчас он наслаждается не меньше, чем когда берёт тебя в постели. Его руки сдавливают твои рёбра с такой силой, что ногти впиваются в плоть, оставляя болезненные метки. Рычание низкое, насыщенное голодом и наслаждением, вибрирует прямо у твоего горла. Тело трясёт, дыхание сбивается в хриплый стон. К горлу приливает жар, колени дрожат, будто не выдержат его тяжести. И ты понимаешь, что он не спешит взять тебя целиком, потому что сначала он забирает тебя иначе — кровью, соками, самой сутью. И ты позволяешь. Более того — сама подаёшься назад, ближе к нему, отдавая себя целиком, без остатка. В этот миг в тебе не остаётся ни силы, ни желания сопротивляться. Есть лишь гулкий пульс в висках и его рот на твоей шее, алчущий, ненасытный, как будто теперь он наконец получает то, чего всегда искал в тебе. Жизнь утекает из вен, и вместо ожидаемой слабости приходит иное — разгорающееся изнутри, обжигающее возбуждение, которое разрывает тебя на части. Плечи дрожат, пальцы царапают столешницу, оставляя на гладком дереве следы. И лишь когда он отрывается, ты успеваешь вдохнуть по-настоящему. Его дыхание — тяжёлое, влажное, подбородок и губы залиты алым, и ты видишь поверх плеча, как он проводит языком по клыкам, смакуя твой вкус с таким наслаждением, что это само по себе кажется насилием. Наклоняясь к самому уху, он произносит низко, глухо, с предвкушением: — Ты даже не представляешь, как сильно я этого ждал. Его руки скользят по твоей талии, сжимаются на груди, оставляя синяки даже сквозь остатки ткани, и мгновение спустя опускаются ниже, к бёдрам. Одно властное движение — и твои ноги раздвинуты шире, тело согнуто глубже над столом, разорванный подол платья задран к верху. Колени дрожат, но его хватка железная, удерживает тебя в подчинении, не позволяя пошатнуться. Напряжённый, твёрдый член прижимается к тебе всё настойчивее; ты чувствуешь его вес, жар, и каждое скользящее касание вдоль твоего входа мучительно дразнит. У тебя срывается стон, почти всхлип, и он смеётся — низко, гортанно, с оттенком торжества. — Слышишь себя? — его голос режет, словно клык. Головка прижимается к самой промежности, едва прорывается внутрь и тут же отступает. — Ты дрожишь, ты зовёшь меня… и это — твоя капитуляция. Ты прикусываешь губу, стараясь подавить звук, но тело выдаёт тебя безоговорочно: бёдра сами подаются навстречу, умоляя без слов. Он это чувствует. Его ладонь ложится на твою спину, прижимает вниз. — Не смей даже думать убежать, — выдыхает он сдавленно. И прежде чем ты успеваешь вдохнуть, Вознесённый входит — резко, единым глубоким толчком, без жалости, почти до конца. Боль и сладость сталкиваются в крике, вырванном из твоего горла. Пальцы скользят по отполированной до зеркального блеска поверхности, а он держит тебя так крепко, что мысль о сопротивлении даже не возникает. Его движения с самого начала беспощадны: ритм жёсткий, удары бёдер звучат в зале, перемежаясь с твоими приглушёнными стонами. Он подтягивает тебя ближе и сам чуть склоняется, горячее дыхание на твоей шее, клыки вновь царапают кожу, но теперь он не пьёт — он владеет тобой иначе, целиком, до последней искры. — Скажи это, — рычит он, хватая тебя за волосы и дёргая голову назад, заставляя губы открыться к воздуху, к его взгляду. — Скажи, чья ты. Слова срываются вместе с дыханием, с болью и сладострастным отчаянием: — Твоя… Он издаёт хриплый рык, словно именно эта клятва была ключом, которого он ждал. И тогда толчки становятся глубже, сильнее, каждое движение вырывает из тебя остатки сопротивления. Он забирает тебя до последней капли — снова и снова, с яростью и наслаждением, будто именно так должно быть всегда. Его движения всё увереннее, словно в каждом толчке он взыскивает с тебя долг за каждую секунду, когда был лишён права взять тебя так, как хотел. Его бёдра сталкиваются с твоими с такой силой, что стол дрожит, а кубки и тарелки, оставленные на краю, подрагивают и с глухим звоном съезжают по поверхности. Ты вцепляешься в дерево изо всех сил, ногти оставляют неровные борозды, но даже этого недостаточно, чтобы удержать равновесие под его натиском. — Смотри, — его голос хриплый, сорванный напряжением, но всё ещё властный. — Смотри, какой ты становишься, когда принадлежишь мне. Новый толчок — глубокий, неумолимый, — и из твоего горла вырывается постыдливый звук. Астарион усмехается, чувствуя, как твой голос предаёт тебя, выдаёт покорность, которую ты более не в силах скрыть. — Я хочу, чтобы эти стены запомнили твой крик, — его зубы цепляют мочку уха, оставляют на ней болезненный след. Вторая рука скользит вниз, хватает твою талию, сжимает её с той яростью, что ты готова поклясться, как он через плоть коснулся внутренних органов. — Пусть в этом зале останется эхо. Пусть все знают, кто твой хозяин. Его толчки становятся безжалостно точными, каждое движение разбивает тебя на дрожащие осколки. Твои колени подкашиваются, тело не держит тебя больше, и лишь его хватка удерживает от падения. Он рывком натягивает тебя глубже и сквозь стиснутые зубы шипит: — Ещё. Я не отпущу тебя. Никогда. Пальцы соскальзывают со столешницы, и ты вынуждена прижаться к дереву грудью, впиться в него кожей, лишь бы не рухнуть окончательно. Его ладонь прижимает твою спину, заставляя остаться согнутой, неподвижной, полностью покорённой его ритму. И всё же, в самом этом уничижающем положении, приходит ясное осознание: власть его абсолютна лишь потому, что ты допустила её. Потому что ты позволила ему довести всё до этой точки — и именно в этом скрыта горькая правда вашей связи. Астарион удерживает тебя неотвратимо, словно намерен доказать каждое слово собственным телом: одной рукой прижимает к столешнице, другой наматывает пряди волос на руку, и ты не можешь ни отвлечься, ни отвернуться. Каждый толчок обрушивается на тебя с яростью, лишённой пощады, — глубокий, тяжёлый, до самого предела, пока ты не ощущаешь, как он без остатка врезается в шейку матки. Каждый удар рвёт из твоего горла хрип, то похожий на стон, то на вопль, и ты понимаешь, что уже не контролируешь звуки, вырывающиеся изнутри. Внутренние стенки судорожно подстраиваются под его размер, пульсируют, сжимаются и разжимаются, принимая его всего. Каждое движение выбивает остатки сопротивления: тело предаёт тебя, дрожит, откликается на него. Он чувствует это. Чувствует, как ты плотно обхватываешь его внутри, и ухмыляется низко, с той самой хищной ноткой удовлетворения, которая обжигает сильнее любого укуса. — Я слышу каждую твою дрожь. — Рычит он, и голос его вибрирует в твоём теле. — Твоё тело зовёт меня громче, чем твой голос. Он толкается вновь, безжалостно, вбивая себя в тебя. Твои пальцы скользят по дереву, ногти ломаются, дыхание срывается на обрывки. Каждое его движение ощущается как волна, проходящая по всем нервам, ломая опору, лишая сил. — Ты примешь меня всего, — горячее дыхание касается твоей кожи, его грудь тяжело давит в твою спину, прижимая к столу. — До конца. Ты создана, чтобы вбирать каждую мою тягу, каждую каплю, каждый проклятый толчок. Трение выжигает тебя изнутри, но вместе с этим растёт и наслаждение — стремительно, мучительно, до головокружения. Всё вокруг растворяется: остаётся лишь его ритм, глухой стук его бёдер о твои и ощущение, что он сжимает каждую клеточку твоего тела. Он двигается под симфонию совокупления ваших тел, дыхание его становится тяжелее, грубее, рука покоится на твоей спине. Он держит тебя на месте, подчёркивая в каждом движении: ты — его, ты принадлежишь, иного выбора у тебя нет. — Ещё, — выдыхаешь ты, сама не веря, что просишь об этом. — Глубже… — Ах, вот оно, — его усмешка слышна даже сквозь надрыв. — Хочешь, чтобы я разорвал тебя изнутри. И он делает именно это. Новое движение становится ударом молота: глубже, сильнее, неумолимее, пока кажется, будто он достигает самой сердцевины. Жар внутри тебя пульсирует, мышцы сокращаются в судорогах, и ты понимаешь, что стоишь на грани. — Кончи для меня, — его голос превращается в команду, безусловную и окончательную. Его пальцы врезаются в твои бёдра, оставляя на коже отметины владения. — Здесь, на этом столе. Пусть твой крик станет моим триумфом. И в следующую секунду ты срываешься. Прогибаешься в спине и стон выходит громким, обнажённым, когда тело ломается в его руках, судорожно принимая его целиком, до конца, до последнего, беспощадного удара. Его движения становятся неуправляемыми, рваными, лишёнными прежней размеренности — он толкается до предела, так глубоко, что возникает ощущение, будто он пронзает тебя насквозь. Твоё тело всё ещё содрогается в остаточных судорогах оргазма: внутренние мышцы сокращаются в конвульсиях, жадно сжимают его, втягивают в себя, лишая его всякой возможности удержать ритм. Анкунин рычит — низко, хрипло, в голосе ломается властная интонация, и ты понимаешь, что он теряет контроль. Его хватка на твоём теле становится яростной, он втрахивает тебя в стол и дыхание перехватывает, дерево гулко отзывается на каждый толчок. — Хизер… — вырывается из него, и имя звучит сорванным шёпотом, словно признанием, которого он не собирался давать. И вот — последний удар, тяжёлый, безудержный, и горячая волна вырывается вглубь тебя. Он кончает резко, рывками, заполняя тебя до предела, вновь и вновь обрушивая на тебя собственное наслаждение. Его стоны низкие, сдавленные, кажутся почти звериными; каждое новое действие вырывает их из груди, пока он истощённо вжимается в тебя всем телом. Ты ощущаешь его пульсацию внутри себя, чувствуешь, как вязкое тепло растекается глубже, и не отстраняешься — наоборот, подаёшься к нему бёдрами, позволяешь себе принять всё. Есть что-то унизительно-блаженное в том, что каждая капля остаётся внутри, что ты становишься сосудом его безупречности. Он нависает над тобой, дыхание его тяжёлое, резкое, грудь прижимается к твоей спине, будто он боится отпустить хотя бы на миг. Пальцы сжимают твою талию до боли, оставляя на коже яркие, пылающие следы. — Вот так, — произносит он глухо, и слова его врезаются прямо в кожу у уха. Он не двигается, всё ещё погружён в тебя, удерживая внутри себя этот миг абсолютного обладания. — До последней капли. Всё моё — твоё. Всё твоё — моё. Ты дышишь обрывисто, мышцы ещё сводит послевкусием произошедшего, но ощущение его члена внутри остаётся — тяжёлое, живое, неотвратимое. И на этот раз ты не отворачиваешься, не пытаешься сбросить с себя его власть. Ты позволила ему взять всё. И приняла всё взамен.