Глава шестьдесят восьмая. Единственная

Ты ощущаешь, будто реальность выскользнула из-под ног, оставив лишь вязкую пустоту: звуки теряют очертания, голоса растворяются в сплошном гуле, словно уши залило водой, и весь мир оказался заключён под стеклянным колпаком, глухим и недосягаемым. Всё, что только мгновение назад составляло иллюзию существования — тепло его рук, зыбкое ощущение близости, обманчивая надежда, что тебе дозволено быть не вещью, не игрушкой, не тенью на фоне чужой воли, — рушится, срывается с хрустом, как будто никогда и не существовало. Вновь то же самое: ты всё испортила. Ты — глупое дитя, малодушная девчонка, которая неизменно разрушает то, что тщится удержать. — Что происходит? Скажи хоть что-нибудь! — голос доносится искажённо, словно через толщу воды, и в нём ощущается резкость, отчаяние, почти страх. — Хизер, очнись! Астарион хватается за твои плечи, встряхивает тебя с яростью, граничащей с грубостью, пытаясь силой вогнать в тебя жизнь, взгляд его врезается в твой, кроваво-красный, сверкающий, требующий ответа. Но твои глаза пусты, провалены в глубину самой себя, туда, где царит мрак, куда его не допускает никакая власть. Тело вянет, становится тяжёлым и неподатливым, обмякает в его руках, будто ты теряешь последнюю опору. И внутри тебя звучит лишь один зов: довольно. Довольно борьбы, довольно бессмысленного сопротивления, довольно тянуть этот истерзанный канат. Пусть всё закончится здесь, под этим домом, под этой глыбой камня и мрамора, пусть зароют холодной землёй, и память о тебе исчезнет, растворится, останется лишь имя, случайно всплывающее в чьём-то пьяном шёпоте. Ты больше не находишь причины для существования. Нет цепи — нет хозяина. Нет хозяина — нет нужды в тебе самой. Ты — отродье без поводка, выброшенное за порог, ненужное ни миру, ни ему, ни даже себе. Высший эльф продолжает трясти тебя, голос его ломается, срывается, в глазах загорается ярость, перемешанная с паникой; он будто силой стремится вырвать тебя из этого провала. Но ты не отвечаешь, ты погружаешься глубже, тонешь в пустоте, где нет ни боли, ни тепла, где не осталось ничего, кроме притягательного небытия. Он держит тебя крепче, чем когда-либо прежде, словно надеется, что сила его хватки заставит твоё сердце вновь ударить в груди. Но ты не уверена, что желаешь, чтобы оно билось. Его ладонь скользит к твоему лицу, и лёгкий, почти символический хлопок по щеке прорывает вязкую тьму, словно острый разрез по толще холодной воды. Не унижение и не боль — лишь достаточно резкий жест, чтобы разорвать пелену. Ты втягиваешь воздух судорожно, ртом, будто только что вынырнула на поверхность после долгого погружения, и пальцы твои сами находят его плечи, вцепляясь в них с отчаянной хваткой, будто в единственную опору, что ещё удерживает на плаву. — Хвала богам, — произносит он низко, почти шёпотом, и в этой ровной, уверенной интонации заключена сила, способная проломить любую внутреннюю плотину. — А то я уже почти беспокоиться начал. Его ладонь по-прежнему обрамляет твоё лицо, большой палец мягко скользит по щеке, стирая солёные следы, как будто сам их стыдится. Взгляд рубинов становится иным: утрачивает обычную остроту, теряет приказ, лишается жёсткой власти. В нём нет повеления — лишь тихое присутствие. И именно в этот миг приходит окончательное осознание: всё изменилось необратимо. Нет больше цепкой нити, что связывала тебя с ним, словно уздой, нет внутреннего голоса, тянущего к подчинению, нет ошейника, впившегося в горло. Та связь разорвана, или, вернее, растворилась, оставив пустоту, от которой страшнее, чем от любого кнута. Ты свободна. Свободна так, что это пугает до онемения. Твои пальцы дрожат на его плечах. Судорожная хватка прорывается сквозь ткань, будто ты всерьёз веришь, что стоит разжать ладони — и мир окончательно обрушится в бездну. — Хизер, — произносит он негромко, и в этом спокойном звуке заключена острота, пробирающая глубже любого крика. — Неужели ты действительно полагаешь, что я отпущу тебя лишь потому, что более не держу поводья? Слёзы вновь застилают глаза. Ты моргаешь, но он уже склоняется ближе, и его дыхание едва касается твоих губ, обещая то, что не нуждается в словах. — Ты стоишь мне слишком дорого, — его голос становится тягучим, бархатным, опасным. — Чтобы позволить миру забрать тебя. Его рука крепче смыкается на твоей талии, притягивая к себе, пока ты не утыкаешься лицом в его шею. И там ты находишь то, чего не должно было быть: ощутимый пульс, редкий, но настойчивый, тепло кожи, реальность, что пронзает сильнее любого клыка. Он держит тебя так, словно в этом нет демонстрации власти — лишь отчаянное усилие удержать то, что грозит выскользнуть. Дыхание перехватывает, горло сводит, и губы предательски выдыхают: — Я люблю тебя. Впервые. Слова вырываются почти случайно, сквозь судорожный всхлип, и ты сама не веришь, что позволила им сорваться. Но они уже повисли между вами, и от их присутствия становится страшнее, чем от любого приказа Баала. Он замирает — не от признания в любви, слова которого для него давно утратили вес и стали пустым звоном в устах смертных, — а от того, как именно они прозвучали из твоих уст. Без жеманства, без мольбы о пощаде, без хитроумного расчёта. Просто. С обнажённой прямотой, которая оказывается для него острее любого клинка. Его ладонь скользит выше, в волосы, властно тянет к себе, так, что граница между телами исчезает окончательно. Ты ощущаешь его запах, его тепло, его силу, и в этот миг с пугающей ясностью понимаешь: он более не удерживает тебя чарами, но ты всё равно остаёшься. Анкунин смотрит на тебя сверху вниз; взгляд тот же: поглощающий, хищный, лишённый колебаний. Но в уголках глаз едва на миг проступает иное — болезненный отблеск, слабость, которую он мгновенно прячет за привычным выражением лица. Ты успеваешь это заметить, прежде чем маска окончательно возвращается на место. — Любишь, значит… — протягивает он, большим пальцем очерчивая контур твоей щеки, словно проверяя, дрогнешь ли. — Какая трогательная, безрассудная исповедь. Ты хоть осознаёшь, с кем делишь её? Ты вцепляешься в его запястье, не позволяя отстраниться, и киваешь, удерживая его взгляд. Он хмыкает коротко, с тем оттенком, в котором слышится больше раздражения, чем насмешки, будто твоя искренность слишком тяжела, чтобы нести её дальше. — О, дорогая… — его голос становится ниже, глухим, как ворчание, исходящее из самой груди. — Ты и представить не можешь, что творишь со мной. Я мог бы осмеять тебя, мог бы стереть эти слова, будто не было их вовсе, одним лёгким усилием — как пепел смахивают с мрамора. Мне для этого даже не нужно волшебство. Но я не стану. Не после того, как ты решилась произнести их. Его лоб касается твоего, дыхание горячее, обжигающее, руки смыкаются на твоей спине, удерживая так крепко, будто ты — единственное, что не позволено у него отнять. — Запомни, — произносит он с той болезненной уверенностью, в которой звучит больше приговора, чем обещания. — Ты моя. Не по заклятью. Не по прихоти. А потому что сама выбрала это признание. И теперь тебе от него не избавиться. Его губы накрывают твои. Поцелуй полон требовательности и собственнической силы, но в самой глубине проскальзывает то, чего он никогда не допускает наружу: редкая, почти хрупкая нежность, от которой страшнее, чем от любого приказа. Ты впиваешься в него с жадностью, которой не знала прежде, и с каждой затянувшейся секундой осознаёшь, что то раздирающее напряжение, державшее тебя на грани, исчезло. Есть только он — дыхание, вкус губ, тяжесть рук, — и в этот миг ты готова раствориться в нём без остатка, отказавшись от всякой осторожности и всякой мысли о бегстве. Впервые за всё время ты не ищешь подвоха: тебе достаточно принадлежать ему целиком. И потому, когда он внезапно отстраняется, прерывая поцелуй, оставляя твои губы гореть невысказанным, ты не сразу понимаешь, что произошло. Словно он подвёл тебя к самому краю пропасти, но не позволил сделать последний шаг. Ты поднимаешь взгляд — и сталкиваешься с его алыми глазами, густыми, прожигающими до самых глубин, где вместо опоры находишь лишь настороженное внимание, скрывающее в себе недосказанное. — Тебе следует поесть, любовь моя, — мурлычет, с той интонацией, в которой забота неразличима от покровительственного надзора. В его голосе слышится оттенок не только властного любовника, но и хозяина, присматривающего за слишком доверчивым существом. Его пальцы едва касаются твоей щеки, убирают прядь за ухо, и от этого лёгкого жеста тебе делается жарче, чем от его поцелуев. Ты прижимаешься к его груди ладони, но он уже поворачивает голову к двери, чуть выпрямляется, и его голос вновь обретает ту звонкую властность, которой он распоряжается целым миром. — Завтрак. В большом зале. И проследите, чтобы всё было безупречно. — Слова падают тяжёлым приказом, разрезая воздух, и где-то за дверью тут же раздаются быстрые шаги слуг. Ты остаёшься сидеть в его руках, глядя на него, и он не удостаивает сказанным ни то мгновение, что только что было между вами, ни той искры, что могла разгореться в пламя. И всё же в тебе дрожит странное, пугающе новое чувство: возможно, именно так проявляется его забота — извращённая, облачённая в аристократическую манеру, но всё же реальная. Он бросает на тебя взгляд лишь на миг, с ленивой улыбкой, которая одновременно звучит как насмешка и признание. — Не сиди, как парализованная, Хизер. Сегодня ты будешь завтракать со мной. — Слова произносятся так, будто он приглашает тебя не к столу, а на торжественный приём, достойный великосветского круга.

***

Большой обеденный зал встречает вас суровой прохладой каменных сводов и мягким сиянием утреннего света, льющегося сквозь высокие стрельчатые окна. На длинном столе уже расставлены блюда: мясо, свежеиспечённый хлеб, сочные фрукты, кубки вина и кувшины с густой, тёмной кровью. Всё исполнено с той безупречной тщательностью, что подобает дворцовому приёму, хотя гостей здесь всего двое. Ты занимаешь место на одном конце стола, он — на другом. Между вами раскинуто целое пространство серебряных тарелей и ряда свечей, и это расстояние ощущается почти телесно, словно граница между мирами. Всё выглядит как тщательно разыгранная сцена: он — лорд, ты — его леди, неравная парадная пара, но никак не двое, что только что делили одну постель. И всё же ты знаешь: сегодня твой облик доведён до совершенства. Волосы, уложенные его же руками, собраны в сложную косу, тонкие пряди мягко обрамляют лицо. На тебе лёгкое платье, выбранное с такой придирчивостью, что оно подчёркивает изгибы фигуры, но не сковывает свободы движений. Он настоял на этом: «никакой небрежности». И когда его анализирующий взгляд скользит по тебе, ты улавливаешь в нём больше, чем простое одобрение. Астарион откидывается на резную спинку кресла, берёт кубок и позволяет себе ленивую улыбку, будто обращённую внутрь себя. — Признаюсь, — произносит он неторопливо, — в этом облике ты куда опаснее любого клинка. Жаль, что мы не явили тебя Совету в таком виде. Поверь, Хизер, они пали бы на колени не передо мной, а перед тобой. Ты подносишь кубок к губам, пробуя металлическую сладость крови, и позволяешь себе ироничный ответ: — Разве это не входило в твой план? Мир в тумане, я сияю рядом, а плоды собираешь ты? Он смеётся тихо, облокотившись на подлокотник. В этом смехе нет прямой насмешки — лишь искра привычного высокомерия, которое он носит так же естественно, как фамильное кольцо Зарров на пальце. — Ах, моя дорогая… Ты начинаешь говорить моими словами. И знаешь, мне это невероятно по душе. Ты замечаешь, что, несмотря на всю дистанцию между вами, его взгляд не отпускает тебя ни на миг. Он следит за каждым движением — как ты держишь бокал, как скользит по твоим плечам прядь волос, — и в этом внимании чувствуется не просто праздное наблюдение, а медленное, намеренное смакование, сродни тому, как он дегустирует выдержанное вино. Молчание тянется, но оно не тягостно. Оно похоже на невидимую дуэль: он демонстрирует бездну между вами, а ты прекрасно знаешь, что стоит лишь шагнуть навстречу и она обрушится в ничто. Вознесённый подносит кубок к губам медленно, с нарочитой грацией, пригубив густую кровь так, будто это редкое вино, достойное долгого смакования. Затем возвращает бокал на место, и в зале воцаряется тишина; её нарушает лишь мягкое потрескивание свечей и едва слышный скрип дерева под его ленивыми движениями. — Ты выглядишь так, будто наконец осознала, где твоё место, — произносит он негромко, лишённым нажима голосом, но с той непоколебимой уверенностью, которая всегда сопровождает его слова. — И, признаться, этот облик мне куда милее твоих слёз и истерик. Ты смотришь на него, удерживая взгляд рубиновых глаз. Слова едва пробиваются сквозь горло, но ты заставляешь себя произнести: — Так моё место… действительно рядом с тобой? Он склоняет голову чуть набок, и губы его искривляются в тени усмешки. — Неужели именно этого ты жаждешь? — тянет он, не сводя с тебя взгляда. — После всего, что я с тобой сделал? После того, как ломал, обманывал, подчинял? Ты вдыхаешь глубже, пальцы до боли сжимают кубок, так что костяшки белеют. — Именно поэтому, — отвечаешь глухо, ощущая, как горло сдавливает стальной обруч. — Я и знаю, что всё ещё хочу быть рядом. Вампир едва заметно хмыкает, подаваясь вперёд и облокачиваясь на столешницу. — Боги, Хизер… Ты и впрямь умеешь удивлять, — его голос становится ниже, вкрадчивее, приобретая опасное мурлыканье. — Ты понимаешь, как мне приятно это слышать. Но скажи снова. Без дрожи. Ты поднимаешь голову, и хотя внутри всё сжимается, взгляд твой становится твёрдым, несгибаемым. — Я хочу быть с тобой. Не потому, что ты приказываешь. Не потому, что я твоя консорт. А потому что я сама выбираю это. Маска насмешливого аристократа на его лице исчезает, пусть всего на миг. Он смотрит на тебя молча, словно испытывает вкус твоих слов, словно примеряет их к собственной сущности. Потом уголки губ поднимаются в тихой улыбке, и в ней есть оттенок тепла, которого он, казалось бы, лишён. — Вот так, — произносит он низко. — Именно так мне и нужно тебя слышать. Его голос звучит мягко, но в интонации проскальзывает непреклонный приказ: — В таком случае, скажи мне ещё кое-что, — он не отпускает твоего взгляда, удерживает его, словно силой воли приколачивая тебя к месту. — Скажи, что я невероятно прекрасен. Я хочу вновь услышать это из твоих уст. Ты чуть прищуриваешься, губы дрожат в полуулыбке, и, хотя в этом слышится лёгкая насмешка, слова всё равно слетают с твоего языка уверенно, почти торжественно: — Ты безумно красив, обаятелен и прекрасен, любимый. Хмыканье вырывается у тебя скорее по привычке, чем по желанию, но звучит это признание так, будто в нём нет ни капли сомнения. Он одобрительно кивает и вновь расслабляется, снова берёт кубок, но взгляд его остаётся прикованным к тебе, без тени отвлечённости. И в этой густой тишине, наполненной свечным светом и запахом крови, ты снова осознаёшь: между вами нет ни кнута, ни цепи. Есть только твои слова — и то, как он их принял.

***

Ты ставишь кубок обратно на гладкую поверхность стола, ощущая, как по уголку губ скатывается крошечная ало-багряная капля. Языком слизываешь её, будто вместе с этим вкусом собираешь остатки смелости. Тишина растягивается мучительно, и, не выдержав, ты решаешь её прервать. — Астарион… — произносишь ты негромко, почти выжидающе. Его взгляд немедленно поднимается к тебе, свет глаз вспыхивает хищным вниманием. — Что ты всерьёз собираешься делать в Совете? Ты ведь уже не просто гость, а их полноправный член. Одна бровь приподнимается, и на его лице проступает намёк на ту ленивую, насмешливую улыбку, что всегда выдаёт удовольствие от подобного вопроса. — Хм. Ты хочешь услышать планы великого Астариона Анкунина? — он намеренно растягивает каждое слово, придавая им оттенок театральности. — Поверь, любимая, в Совете собрались самодовольные старцы, уверенные, что умеют играть в политику. Я лишь собираюсь напомнить им: они пешки. А игрок — это я. Ты опускаешь взгляд на свои руки, на кольцо, и губы сами по себе изгибаются в едва уловимой улыбке. — Знаешь… я горжусь тобой. — Слова вырываются неожиданно, как будто минуя волю. — После всего, что тебе довелось пережить, после стольких лет в клетке… ты сумел подняться выше их всех. Белокурый эльф замирает, будто от внезапного удара, нанесённого не сталью, а мягкостью. Усмешка тает, а в глубине его взгляда проступает странное, тревожащее мерцание. — Гордость? — повторяет он медленно, почти с издёвкой, но в голосе звучит едва заметная дрожь. — Мне не послышалось? Ты поднимаешь голову, позволяя своим глазам встретить его взгляд без малейшего колебания. — Да, — отвечаешь твёрдо, словно произносишь клятву. — Я горжусь тобой. На его губах рождается улыбка, лишённая яда, не несущая снисхождения, а по-настоящему живая. Он откидывается в кресле, переплетая пальцы на коленях, и в его движении сквозит странное, почти непривычное облегчение. — Пекло… если бы кто-то когда-то осмелился предсказать, что я услышу это… — он выдыхает короткий смешок и качает головой, словно пытается избавиться от слишком навязчивой мысли. — И всё же именно это, пожалуй, делает меня сильнее. Не Совет, не власть, не трон. А ты. Он наклоняется вперёд, и минерал его глаз вспыхивает новым светом, обжигающе-пронзительным. — Понимаешь, Хизер, твоё «я хочу быть рядом» значительнее любой клятвы крови. Я не отпущу тебя. Никогда. Не магией — так иначе. И ты впервые ощущаешь: в его словах нет угрозы. Это — обещание. Вампир подаётся вперёд, и ты видишь, как его взгляд скользит по твоему лицу с такой пристальностью, будто он намерен вбить каждую линию, каждую черту в собственную память навечно, без права забвения. Пальцы его лениво барабанят по краю кубка, но вскоре он забывает о крови: всё внимание сосредоточено на тебе, как если бы остальной мир перестал существовать. — Знаешь, — произносит он низко, с мурлыкающей мягкостью, за которой угадывается металл, — В моей жизни всегда находились те, кто называл себя моими хозяевами. Касадор, тот мерзкий предатель-иллитид, городской Совет, даже сама судьба пыталась диктовать мне правила. Но ни один из них не сделал из меня бога. Ни один не сумел показать, что я могу быть чем-то бóльшим. На его губах рождается улыбка, лишённая яда и привычной колкости, странно спокойная, почти теплая. — Это сделала ты. Ты открываешь рот, но слова отказываются складываться в речь, и остаётся только тишина твоего дыхания. — Не Совет дал мне власть. Не кровь и не древние ритуалы, — продолжает он, и каждое слово звучит как признание, от которого он не намерен отказываться. — Ты, Хизер. — Он произносит твоё имя так, словно это титул, возвышающийся над всеми прочими. — Ты стала моей консортом, но ты гораздо больше. Ты — мой выбор. Моя единственная. Сердце бьётся так яростно, что кажется: эхо стука должно разнестись по всему залу. Он наклоняется ещё ближе, его пальцы скользят по отполированной поверхности стола, будто стремясь преодолеть разделяющее расстояние, но в последний миг он останавливается, намеренно оставляя эту мучительную, почти физическую недосягаемость. — Всё остальное — игрушки, — его голос понижается до хищного шёпота. — Совет, власть, трон, армии, города… Всё это пустое. — он улыбается, и на мгновение в его облике проступает тот дерзкий, самоуверенный вампир, которого ты когда-то знала в лагере. — А вот ты — единственная вещь в этом мире, которую я не позволю у меня отнять. И гулкая тишина обрушивается на зал, словно сами каменные стены впитали его признание, сделав его вечным. Ты позволяешь себе улыбнуться, сперва едва заметно, словно из вежливости, а затем, будто нарушая установленный им ритуал тишины, даришь короткий смешок. Он раздаётся неожиданно дерзко, резонируя с торжественной атмосферой зала, и звучит почти как вызов. — Разумеется, — произносишь ты, откинувшись назад. — Всё это предсказуемо. Я ведь была твоими глазами на ритуале Вознесения. Помнишь? Без меня ты бы и шагу не сделал. Его губы изгибаются в хищной ухмылке, в которой нет ни раздражения, ни укора, — напротив, в ней сквозит удовольствие: он наслаждается твоей дерзостью так же, как своими победами. — Хм, — протягивает он с демонстративной задумчивостью. — Полагаю, мне следует воздать тебе должное за столь редкое проявление скромности. Анкунин поднимается. Движение его неторопливо и выверено, каждое — исполнено той театральной грации, что превращает даже шаг в жест власти. Плащ мягко сползает с кресла, словно отступая перед хозяином, и он обходит стол, сокращая разделявшее вас расстояние с преднамеренной медлительностью, как палач, наслаждающийся тем, что жертва всё осознаёт. Ты остаёшься неподвижной, взгляд прикован к нему, и лишь сердце выдаёт предательство: его удары становятся слишком частыми, чтобы их можно было игнорировать. Он останавливается у твоего кресла, кладёт ладонь на резную спинку, и, наклонившись, подводит лицо так близко, что дыхание обжигает твою кожу. — Ты права, — произносит он едва слышно, вкрадчиво, с оттенком насмешливой ласки. — Без тебя я бы не вознёсся. Но, — глаза вспыхивают кроваво-красным светом, безжалостным и в то же время завораживающим. — И ты без меня не сумела бы выжить. Пальцы его скользят к твоей щеке, очерчивая контур лица с ленивой тщательностью, словно он ставит невидимую печать на твоём существе: знак принадлежности, который невозможно стереть. Он резко отодвигает кресло рядом с твоим. Скрежет ножек по каменному полу вспарывает торжественную тишину, и звук этот отзывается в груди неприятным толчком. Ты вздрагиваешь, готовая к очередному удару — слову или жесту, что всегда безошибочно били по самой хрупкой части тебя. Но вместо этого он почти небрежно оседает на сиденье, откинувшись с той ленивой, самодовольной уверенностью, что испокон сопровождала каждое его движение. — Иди сюда, — произносит он. Не просьба и не вопрос — распоряжение. Но в тембре голоса нет ни капли привычной жестокости. В нём звучит нечто иное, непривычное: мягкость, от которой у тебя предательски сжимается горло. Ты моргаешь, всматриваясь в него, и впервые ловишь себя на мысли, что даже тот прежний Астарион, отродье, ещё не познавшее божественной силы и до конца одержимое страхом потерять контроль, не осмелился бы раскрыться так. Он просто сидит и ждёт, не играя в охотника, не демонстрируя господство. Всё его тело говорит лишь об одном: о простом, почти бытовом желании, чтобы ты оказалась рядом. Ты поднимаешься медленно, словно опасаясь подвоха, как будто каждое движение проверяет реальность на прочность. Но он не шелохнётся, лишь наблюдает за каждым твоим шагом. И когда ты оказываешься достаточно близко, на его губах проступает улыбка — не натянутая маска лорда, а подлинная, тихая, почти робкая. Его руки уверенно обхватывают твою талию и притягивают вниз, усаживая к себе на колени. Тепло его тела ощутимо сквозь ткань, и прикосновение рук лишено былой настойчивости: в нём нет намерения удержать, лишь тот непостижимый жест, который ближе к ласке, чем к власти. — Вот так, — говорит он негромко, и алое сияние в его глазах гаснет до мягкого, густого свечения, будто поглощённого самой тьмой. — Именно здесь твоё место. Ты слышишь собственное дыхание: прерывистое, слишком громкое для этой вязкой тишины. Его губы скользят к твоему виску и задерживаются там, прикасаясь так осторожно, словно даже он сам боится разрушить хрупкость этого мгновения, отданного вам обоим. Астарион удерживает тебя, но в этом удержании нет прежнего насилия, лишь ощущение, будто он боится: отпусти он — и ты рассеешься, как мираж. Ты вслушиваешься в его дыхание и вдруг ловишь себя на мысли, что оно почти человеческое: ровное, тёплое, без того холодного, бесконечного оттенка вечности, к которому ты давно привыкла. — Знаешь… — его голос звучит негромко, и он не сразу решается встретить твой взгляд, будто опасается увидеть там насмешку. — У меня никогда не было дома. Ни стен, что могли бы стать моими, ни очага, у которого я чувствовал бы тепло. Только кровь, приказы и страх. Ты вдыхаешь его запах — бренди, розмарин, и что-то острое, тревожащее, обжигающее, — и в груди становится тесно, словно сама эта близость вытесняет воздух. — Но теперь… — его ладони чуть сильнее сжимают твою талию, — я думаю, что это возможно. И не из-за этих стен, не из-за власти, не из-за титулов. А из-за тебя. — Он запинается, и уголки губ трогает короткая, почти неловкая улыбка, будто само признание всё ещё кажется ему неестественным. — Ты сделала невозможное. Подарила мне то, что я даже в самых безрассудных грёзах не смел вообразить. Он склоняется ближе, губы скользят к линии волос, задерживаясь там, как если бы сам момент был слишком хрупким, чтобы его нарушить. — Я могу завоевать города. Я могу подчинить себе Совет. Я могу воздвигнуть империю из праха. Но всё это — ничто, если в её центре не будет тебя. Он берёт твою руку, и его пальцы, холодные и властные, подносят её к губам. Поцелуй ложится на костяшки так осторожно, что в этом жесте нет и тени привычного превосходства — только признание. Его глаза, бесконечно глубокие, встречаются с твоими, и ты чувствуешь, как этот взгляд размыкает привычные цепи. — Так скажи мне, любовь моя… — голос его становится низким, вязким, и в нём звучит дрожь, которую он даже не пытается скрыть. — Согласишься ли ты принадлежать мне не только в ночи, но и в вечности? Выйдешь ли ты за меня? Твои губы приоткрываются, но слова застывают где-то в горле, не находя пути наружу. Сумбурность этого утра давит на виски с тяжестью похмелья: воспоминания о ночном разговоре, где грань между правдой и манипуляцией растворилась до полной неразличимости; его руки, державшие тебя так, будто способны заслонить от самой сущности мира; и — нестерпимое жжение в желудке — осознание того, что ещё вчера ты искала утешения в чужих объятиях. Эти слова — выйдешь ли ты за меня? — падают тяжело, будто камень, брошенный в гладь воды: волны расходятся по твоему сознанию, каждое кольцо несёт новые сомнения. Новая игра? Новый способ подчинить тебя, не внушением и не грубой властью, а клятвой, обещающей вечные узы? Или же — и это куда страшнее — всё это правда? Оцепенение настолько глубоко, что лишь спустя мгновение ты осознаёшь собственное молчание. Его взгляд не отрывается, рубиновая глубина всё так же мягка, но в ней проступает напряжённость, осторожность, как будто впервые в жизни он вложил слишком многое в один вопрос и теперь боится услышать в ответ смех. Ты сглатываешь. Пальцы на его плече едва ощутимо подрагивают. — Я… — голос предательски срывается. — Ты… серьёзно? Астарион склоняет голову, и привычная усмешка трогает уголки его губ, но она не язвительная, а почти печальная в своей узнаваемости. — О, моя дорогая, разве ты вправду думаешь, что я стал бы тратить на пустую шутку этот миг? Сердце сжимается так, будто его обвили стальными кольцами. И теперь всё — страх, любовь, подозрения, память о чужой коже и его собственной жестокости — наваливается на тебя единым, неразрывным клубком. Ты сидишь, будто пригвождённая к месту, и лишь дрожь, пробегающая по пальцам, выдаёт внутреннюю бурю. Ты прячешь руки в складках ткани, тщетно надеясь, что он не уловит этого предательского колебания. Внутри всё вращается, как колесо пытки: его лицо слишком близко, слова слишком тяжелы, а мысли оглушающе громки. — Скажи мне… — голос его звучит мягко, но в интонации проскальзывает привычная хищная настойчивость. — Ты ведь жаждешь этого так же, как и я. Хочу ли я? Вопрос входит в сознание, как лезвие, разрывая изнутри. Губы всё ещё горят от чужого поцелуя, память упрямо удерживает вкус адской крови, и всё же — напротив тебя сидит тот, без кого само существование теряет очертания. Он рушит тебя до основания, но в то же время удерживает твои осколки, словно единственная смола, что не позволит распасться окончательно. От него не уйти. И если его любовь подобна клетке, то, быть может, проще признать, что ты сама вошла внутрь и захлопнула за собой дверь? Ты поднимаешь взгляд. Его глаза острые, внимательные, яркий свет в полумраке, но в них сейчас нет ни тени чудовищной жестокости, ни холодного превосходства хозяина. В этот миг они принадлежат только ему. Ты вдыхаешь глубоко, и, когда голос наконец вырывается, он предательски дрожит: — Да… И в ту самую секунду, когда это слово ещё дрожит в горле, в глубине сознания поднимается другой звук: чуждый, настойчивый, едва различимый, словно отдалённое эхо, пробившееся сквозь толщу мыслей. Он тише привычного голоса, но каждое слово разливается в тебе ядом, впитывается в кровь, как неотвратимая истина: Ты знаешь, чем всё закончится. Астарион замирает, словно всегда ждал именно этого ответа, но не решался поверить в его возможное произнесение. Лишь спустя мгновение медленно улыбается редкой, почти неуловимой улыбкой, в которой нет ни яда, ни язвительной усмешки. Его ладонь накрывает твою руку, сжимает крепко, до боли, и всё же ты не отстраняешься. — Умница, — произносит он тихо, с оттенком удовлетворённой власти. — Ты наконец даровала мне те признания, которых я жаждал. У тебя срывается нервный смешок, и в глазах защипывают слёзы. Всё кажется неправильным, неуместным, лишённым равновесия, но при этом это единственный ответ, который ты могла дать. Он поднимает твою ладонь и вновь касается её губами, будто закрепляя печатью свершившееся решение. — Значит, решено, — его голос обретает театральную торжественность, столь любимую им. — Мир падёт к нашим ногам. Но прежде — пусть падёт и сам Совет. И в этот миг ты осознаёшь с пугающей ясностью: пути назад больше не существует.

***

Ты сидишь всё ещё с влажными глазами, стараясь восстановить дыхание, когда он откидывается в кресле с той лёгкостью, будто и не существовало предшествующего напряжения. Его ладонь не отпускает твоей: он перебирает твои пальцы один за другим, сплетает их со своими, словно проверяет их стойкость, выжидая, не дрогнешь ли вновь. — Вот и хорошо, — произносит он мягко, но сквозь эту мягкость проступает властное удовлетворение. — А теперь скажи мне, моя дорогая, что ты думаешь обо всём оговоренном ранее? Эти старые вороны лишь и делают, что тратят время на бесконечные препирательства, цепляясь к каждому моему слову. Но скоро придётся определить, кто первый вкусит на себе силу моего нового порядка. Ты моргаешь, подбирая слова, и неожиданно для самой себя чувствуешь, как уголки губ дрожат в едва заметной улыбке. — Пусть они захлебнутся своей завистью. — Отвечаешь тихо и с удивлением осознаёшь, что в голосе нет фальши. — Ты сидишь там потому, что сам вырвал себе это место. Никто другой на подобное не способен. Вознесённый склоняет голову набок, и губы его поднимаются в той хищной ухмылке, что всегда предвещает удовольствие от услышанного. — О, гордость. Именно этого я ждал от тебя куда дольше, чем простого согласия, — он цокает языком и притягивает тебя ближе. — Так кого бы ты предпочла видеть на коленях первым? Рейвенгарда? Или, быть может, ту насквозь лживую баронессу? Ты коротко хмыкаешь, и всё же в интонации ощущается усталость. — Ты задаёшь вопросы так, будто от моего ответа что-то изменится. Решение всегда за тобой. Я лишь могу… наблюдать. Он усмехается, пальцы надавливают на твои. — Ошибаешься. Ты — моя консорт. Твои слова имеют вес, даже если сама ты в них сомневаешься. Что-то тёплое, непривычное, чуждое холодной жестокости его господства, пробегает в тебе, будто в ответ на его слова. И впервые за долгое время хочется верить, что он слушает тебя не ради игры. — Тогда… — ты делаешь медленный вдох, — я бы хотела, чтобы ты поступил рассудительно. Как всегда. Не убивать первым делом, а заставить уважать. Пускай докажут свою ценность. — Ах, — его глаза прищуриваются, в голосе слышится усмешка. — Значит, ты желаешь, чтобы я играл с ними так же, как играю с тобой. Ты закатываешь глаза, но молчишь. Он смеётся тихо, на этот раз без кислотной окраски. — Значит, так тому и быть. Пусть Совет ещё немного поживёт в страхе. А потом… посмотрим. И ты ловишь себя на мысли, что впервые эта угроза не рождает в тебе дрожь, а лишь оседает на краю сознания, словно нечто неизбежное.

***

Вы сидите так ещё некоторое время, обсуждая то одно то другое, и тут ты решаешься и щипаешь себя за руку. Кожа мгновенно наливается алым, боль отзывается слишком осязаемо, чтобы это оказалось сном. Но утро не рассеивается: оно вязкое, тягучее, наполненное странным сплетением нежности и контроля. Астарион наблюдает за твоим жестом и смеётся низко, лениво. В этом смехе нет насмешки — лишь удовольствие человека, которому по-прежнему доставляет радость видеть, как ты тщетно пытаешься сомневаться в очевидном. Он тянется к тебе и кончиком пальца легко касается носа, будто ставит метку, словно ты — его выигранный трофей. — Ты и правда полагаешь, что можешь проснуться? — произносит он с усмешкой. — О, моя сладкая… если это сон, то он принадлежит мне, а не тебе. Его пальцы задерживаются, скользят от носа к щеке, ниже, вдоль линии подбородка, и он чуть поворачивает твоё лицо, вынуждая встретить его взгляд. Алое свечение прожигает, но магии в нём нет: лишь внимание, сосредоточенное до такой степени, что оно заставляет тебя нервничать. Ты глотаешь воздух и, наконец, решаешь задать вопрос, который жёг изнутри всё это время. — А какая моя роль во всём этом? — голос звучит глухо, но твёрдо. — Совет, твои игры, твои планы. Где моё место? Я кто? Украшение рядом с тобой? Заложница? Союзник? Астарион улыбается шире, откидывается в кресле, но его ладонь всё ещё держит твоё лицо; большой палец скользит по щеке, словно проверяя прочность твоей кожи. — Хочешь услышать правду или красивую ложь? — спрашивает он, чуть склоняя голову. — Правду, — отвечаешь ты, и в интонации звучит вызов. Он наклоняется к тебе, его губы почти касаются твоего уха. Дыхание горячо, бархатно. Слова мягки, но каждое врезается, как лезвие: — Правда в том, что ты — моя невеста, а в дальнейшем жена. Официально. Для Совета ты — моя половина, моя тень и моё украшение. Они будут смотреть на тебя как на часть меня, и я хочу, чтобы ты сияла так, как они никогда не посмеют даже вообразить. Пусть каждый их взгляд напоминает: я владею не только их голосами, но и красотой и силой, что им недоступна. Он слегка отстраняется, чтобы видеть твоё лицо, и усмехается. — Но это лишь оболочка. Внутри же ты — моя союзница. Не пленница и не игрушка. Ты знаешь меня лучше, чем кто бы то ни было. Ты видела, как я поднимался. Ты множество раз сказала мне «да», когда могла убежать. Его пальцы скользят вниз по твоей шее, минуют шрам, задерживаются на ключице, сжимают чуть сильнее, чем нужно, будто считывают биение пульса. — А значит, ты связана со мной так, как никто другой. Ты не выдерживаешь и шепчешь: — Союзник, говоришь… Но что я должна делать? Вознесённый хмыкает, пальцы поднимаются выше, подталкивают твою челюсть вверх, вынуждая приподнять подбородок. Его взгляд сверху вниз — хищный, но в нём есть странная мягкость. — Делать? Тебе достаточно быть. Сидеть рядом. Смотреть на них так, как ты смотришь на меня. Молчать, когда нужно, и говорить, когда я дам тебе слово. Для Совета ты станешь моим зеркалом, и в тебе они будут видеть мою силу. И этого достаточно. Ты сжимаешь губы, и внутри рождается протест. — Значит, я всё ещё вещь. Он усмехается, но не отпускает твою челюсть; подаётся ближе, и его лоб почти касается твоего. — Вещь, за которую я готов сжечь мир, — произносит он низко, уверенно. — Разве это так плохо? Ты выдыхаешь, но не отстраняешься. — И всё же… — слова даются тяжело, но ты их произносишь. — Я хочу быть не только отражением. На миг усмешка исчезает. Его взгляд становится внимательным, мрачным. Его губы касаются твоего виска, и голос звучит тихо, почти нежно: — Тогда докажи, что ты не просто отражение. Докажи, что способна стоять рядом не как игрушка, а как равная. Его рука скользит вниз к твоей талии, крепко удерживает, очерчивая границы, что он сам определяет. — Но помни: равной мне быть куда труднее, чем моей тенью. Он прикусывает край твоего острого уха чуть резче, чем требуется, и тут же проводит языком, сглаживая боль. Его смех звучит тихо, низко. — И, должен признать… мне нравится, что ты пытаешься.