Глава семьдесят первая. Погребение

Вы идёте медленно, и каждый шаг откликается мягким, вязким хрустом под подошвами. Ты сперва не замечаешь, куда он ведёт, слишком поглощена игрой белых хлопьев, что оседают на ресницах и тают на коже, оставляя прохладные следы. Но постепенно дорога меняется: широкие мостовые становятся уже, позади остаются мраморные арки и строгая симметрия верхних кварталов. В воздухе явственнее пахнет дымом и углём, и это вызывает смутное, тревожное узнавание. Ты морщишь лоб, вглядываешься в дома: они ниже, теснее, их стены ободраны, кое-где краска облупилась. В груди неприятно кольнуло: дорога неумолимо тянется в сторону Нижнего города. Эта часть Врат раскинулась полумесяцем вокруг Серой Бухты, словно сам изгиб берега диктовал её форму. Узкие булыжные улочки, сбегающие по склонам утёсов, сплетались в сложный узор кварталов, где невозможно было отличить начало одного дома от конца другого. Каменные строения, сросшиеся бок о бок, давили массивом; крыши их, крытые сланцем, образовывали мрачный каскад, а ставни — окрашенные когда-то в яркие тона — теперь закрывались так плотно, будто старались защитить жильцов не только от ветра, но и от чужих взглядов или, даже, зла. Которым вы с Астарионом, несомненно, являлись. Вечный спутник этих улиц — туман, тяжёлый, сырой, поднимающийся с реки Чионтар. Он облеплял мостовые влажной пеленой, превращая камни в скользкое зеркало, и даже днём укутывал город в густую мглу, в которой всё казалось размытым и зыбким. Сейчас же свет приходилось вырывать у мрака: масляные лампы с длинными фитилями горели на перекрёстках и в приличных кварталах, их тусклое пламя рассеивало темень лишь на несколько шагов, оставляя всё остальное во власти теней. Здесь ночь никогда не уходила до конца, а день существовал лишь как иллюзия — едва различимый отсвет за плотной завесой тумана. — Ты… — начинаешь ты, но он едва заметным движением сильнее сжимает твой локоть, и слова глохнут. На его лице — привычная полуулыбка, взгляд исполнен того раздражающего спокойствия, что всегда выдаёт его предвкушение. Улицы почти пусты. Снег забивает переулки, ветер гонит редкие тени в укрытия трактиров и таверн. За ставнями слышны смех, гул кружек, громкие голоса, но здесь, на холодном ветру, царит мрачная тишина. Словно сам город, затянувшийся в зимний саван, задержал дыхание. Ты не знаешь, который сейчас час: тьма опустилась так плотно, что время потеряло очертания. Зима всегда крадёт свет раньше срока, и ночь тянется длиннее, чем ей позволено. Тебе кажется, что ещё не слишком поздно, но мрак обманывает. — Любопытно? — лениво интересуется Астарион, заметив, как твой взгляд скользит по переулкам. — Скорее тревожно, — отвечаешь ты, не пытаясь скрыть очевидного. — Ах, моя дорогая, — он склоняет голову ближе, голос его мягко растекается, — Всё, что действительно стоит внимания, начинается там, где рождается тревога. Его шаги звучат уверенно, не зная сомнений. Твои осторожнее, но ты не сопротивляешься. Чем дальше вы идёте, тем сильнее ощущение: он ведёт тебя туда, где прошлое должно столкнуться с настоящим, и оба не переживут этой встречи без шрамов. Снег ложится всё плотнее, когда позади остаются последние дома. Ветер несёт с собой запах затхлости и сырой земли — слишком узнаваемый, чтобы ошибиться. В груди сжимается тугой комок: дорога ведёт к кладбищу. Ты останавливаешься, но он вопреки этому лишь сильнее подтягивает тебя вперёд. Объяснений не следует — только этот взгляд, рубиново-сверкающий, ироничный, будто он наслаждается твоим замешательством. Ворота встречают вас скрипом, тяжёлым и глухим. Белизна снега стелется по плитам, затихает под тяжестью крестов и каменных ангелов. Тишина здесь гуще, чем в городе: кажется, сама смерть замерла, прислушиваясь к вашим шагам. — Почему… сюда? — твой голос звучит неровно. — Потерпи, любовь моя, — шепчет он мягко, как будто успокаивает. — Подарки не показывают на полдороге. Вы идёте между старых аллей. Мраморные надгробия едва различимы под плющом и наледью. Он сворачивает к дальнему ряду и останавливается. Его пальцы, всё так же сомкнутые на твоём локте, мягко подталкивают вперёд. Сначала взгляд цепляется за трещины камня, за следы снега, за буквы, почти стёртые временем. Потом — за цифры.

«1258 – 1492 ЛД»

Ты замираешь. Земля будто уходит из-под ног, неестественный холод пробирается глубже, чем зимний ветер. И только подняв глаза, ты читаешь выведенное крупно, безупречно:

«Хизер фон Бранте»

Твоё имя. Твоя смерть. — Что… — вырывается у тебя, и голос срывается на полпути между вопросом и криком. Анкунин медленно приближается к надгробию рядом, и каждый его шаг сопровождается глухим, вязким скрипом снега, словно сама земля вторит этому движению. Пальцы ложатся на камень с кажущейся уверенностью, но в их жесте ощущается странная хрупкость, будто он опасается разрушить прикосновением то, что простояло века. Он с силой срывает лианы плюща, тянет за жёсткие, сухие стебли, и те трещат с тугим сопротивлением, уступая одно за другим, будто не желают отпускать память, вросшую в этот камень. Перед тобой проступает имя. Его имя. Стёртые временем буквы врезаются в сознание, а рядом — даты, холодные, неумолимые:

«1261 – 1300 ЛД»

В животе всё сжимается, словно окрудение само напоминает: смерть — не конец, а лишь отметка, с которой всё начинается. Он выпрямляется, спина напряжена, но в его взгляде нет привычной игры. Ни ухмылки, ни алого блеска, за которым он прячет себя. Там только прямое, оголяющее признание. — Двести с лишним лет прошло с тех пор, как я был здесь в последний раз. — произносит он с тяжёлой ровностью, от которой слова становятся ещё острее. — Я не возвращался с того дня, как проснулся здесь, внизу. Он умолкает, и тишина сгущается, словно сама слышит удары земли, падавшей на крышку гроба. Его ладонь скользит по камню, оставляя влажный след — метку, свидетельствующую: он всё ещё жив, не вопреки, а благодаря. — Мне пришлось пробить дыру в гробу и пальцами прорыть шесть футов земли. — голос его хрипнет, и в чертах проступает звериная тень. Он подаётся назад, словно тело вынуждено прожить эту пытку вновь. — Когда я, наконец, выбрался на поверхность, — взгляд обращён к тебе, а голос низкий, надломленный, — Отхаркивая землю и застывшую кровь… Касадор ждал меня. Астарион выпрямляется, рука падает вниз, пальцы сжимаются в кулак. Взгляд его лишён просьбы о жалости, в нём только непоколебимая констатация. — С того дня я принадлежал ему. До дня Вознесения. Он делает шаг назад, и снег под каблуком звучит тонко, как треск костей. На фоне серого неба его фигура кажется вырванной из сна — и всё же это он, твой Астарион, тот, кто только что открыл перед тобой собственную могилу. И ты готова поклясться, что не узнаёшь его: на фоне привычного, безапелляционного господства, нынешнее его лицо кажется тебе совершенно ни к месту. Ты не сразу находишь в себе дыхание. Слова вампира застряли в тебе, словно та самая мокрая земля, о которой он только что говорил, набилась в лёгкие и не отпускает. Взгляд прикован к камню, к холодным цифрам, насмехающимся над временем, — и страх вжимает в землю, заставляя колени дрожать. Но страшнее самого надгробия — он. Стоящий рядом, с прямой спиной и безупречным обликом, а внутри — зияющая пустота, откуда тянет могильной сыростью. Ты почти чувствуешь её, словно сама лежишь под шестью футами глины, слышишь, как ногти ломаются о камень, как лёгкие рвутся от воздуха, которого не хватило. Баал скребётся в стенах черепной коробки и мысли сжимаются в тиски. Ты прикусываешь язык, чтобы не дать яду прорваться наружу. Ты делаешь шаг. Касаешься его плеча. — Ты никогда не принадлежал ему, — произносишь ты, и голос звучит глухо, низко, но с неожиданной силой. — Всё, что у него было, он отнял силой. Но принадлежность? — твои пальцы врезаются в его плечо крепче. — Нет. Он мог забрать твою кровь, твои кости, твою волю, но не тебя. Его напряжённые глаза наполнены тишиной, прямой и беззащитной. Баал недовольно восклицает в глубине, его голос рвётся когтями: Ложь. Все вы принадлежите. Мне. И так будет всегда. Но ты отталкиваешь этот хрип, даже когда череп трещит от боли. — Слышишь меня? — ты склоняешься ближе, вынуждая его смотреть прямо в глаза. — Ты. Никогда. Не. Принадлежал. Ему. Он улыбается. На миг тебе даже кажется, что там улавливается усталость, горечь, и это больше похоже на трещину в облике, чем на выражение радости. — Возможно, ты права, — произносит он медленно, будто пробуя каждое слово на вкус. — Но всё же, я множество раз тебе говорил, что от того, кем я был, почти ничего не осталось. И вот тебе доказательство. Ты ловишь себя на мысли, что он сейчас говорит не с тобой, а с тем молодым человеком, который однажды лёг в гроб и так и не поднялся. — Два столетия, — продолжает он, взгляд скользит в сторону, туда, где зимнее небо растворяется в тумане, — Я как призрак бродил по улицам, а тот, кем я был, лежал здесь мёртвый и похороненный. Его плечи опускаются, и впервые за всё время он кажется тебе беззащитным — не в теле, а в самой сути. Это не маска, не роль: лишь оголённая пустота, из которой он сам себе ещё не придумал выхода. Астарион выдыхает глухо, почти сдавленно, и только тогда снова поворачивается к тебе, будто вспоминая, что ты стоишь рядом. И, словно, отбрасывает всю ту меланхолию, что сам же и навеял, продолжает: — Но, разве это не к лучшему? — голос его звучит вкрадчиво и приободрённо. — Я наконец стал тем, кем и должен был быть — и, признаюсь, это дьявольски забавно. Ты машинально берёшь его за руку — пальцы сами находят дорогу к его, и это движение выходит настолько естественным, что кажется, будто оно было предопределено. — Ты — тот, кого я люблю, — слова вырываются прежде, чем ты успеваешь обдумать их. — Тот, с кем я хочу быть. Голос звучит непривычно громко в мертвой тишине кладбища, и ты сама замираешь, поражённая тем, с какой лёгкостью эти слова сорвались с губ. Но сразу осознаёшь: страннее сегодняшний день уже не станет. Мир, каким он был, рухнул, и на его месте осталась пустота, холоднее окружающих тебя снега и ветра. А пустота страшнее всего. Взгляд Астариона цепляет твой, в рубинах мерцает странная смесь презрения и облегчения. — Всё это время ты была рядом со мной. — произносит он низко, тоном почти ровным. — Прошла со мной через жажду крови, боль и страдания. Ты была терпелива. Заботилась обо мне. Доверяла мне... — он тихо смеётся. — Когда это было откровенно безрассудно. Ты сжимаешь его ладонь крепче, и он чуть склоняет голову набок, словно примеряет себя к этой правде, пробует её на вкус. — Передо мной могут пасть города, цивилизации склониться к моим ногам. Но, потеряв контроль, я вдруг понял… — он хмыкает, словно сам иронизирует то, как же он облажался, — Что стоит потерять тебя, и всё остальное лишается смысла. Он склоняется ближе, почти касаясь твоего лба своим, и завершает, с той самой искрой, в которой всегда сплетаются нежность и игра: — Ты — моё отражение. Скажи же, моя дорогая, в кого мне вглядываться, любуясь собственной красотой, если тебя не станет? Ты выдыхаешь и не выдерживаешь — смех вырывается сам собой. Нервный, но настоящий. Потому что только он мог превратить даже это признание в шутку, которая принадлежала исключительно ему. Кладбище заливается искренним, почти девичьим смехом, ты торопливо стираешь влагу из уголков глаз, но, улавливая, как внимательно он следит за каждым твоим движением, собираешь себя и оборачиваешь смех в слова. — В таком случае, постарайся хотя бы в этот раз ничего не разрушить, — произносишь ты, не отводя взгляда. Фраза звучит мягче, чем ты планировала, но в ней всё же таится упрёк — тонкий, как лезвие под шёлком, напоминание о том, что слишком многое уже было испорчено. Вознесённый чуть приподнимает бровь. В уголке его рта появляется знакомая тень ухмылки, та самая, от которой твои колени всегда будто теряют опору. — Ах, моя дорогая, — его голос низок, пропитан ленивым, почти зловещим удовлетворением, — Если ты всё ещё рядом, значит, моё искусство разрушения не столь бездарно. Он поворачивается к надгробию, и взгляд его несколько тускнеет, будто он уже не здесь, а глубоко в собственных тенях. Его пальцы накрывают твою ладонь и сжимают чуть сильнее, чем нужно — в этом действии есть обещание, твёрдое и холодное, как сама кладбищенская земля под ногами. — Пожалуй, это следует исправить, — произносит он негромко. В голосе лишь сухая решимость, пугающе спокойная. Ты не сразу понимаешь, что он имеет в виду, пока он не отпускает твою руку и не достаёт из-под плаща кинжал. Знакомый до боли — с золотой инкрустацией и рубинами в рукояти. Тем самым он когда-то рассекал собственную кожу, капля за каплей проливая кровь на твоё тело, пока ты умирала и возрождалась в его власти. В памяти вспыхивает та ночь: холодные пальцы, глухой шёпот, ощущение, как жизнь вытекала из тебя, оставляя лишь новую сущность. Астарион не смотрит на тебя. Он делает шаг вперёд и опускается на одно колено перед камнем, словно приносит клятву земле, давно принявшей его прежнее «я». Кончик клинка упирается в плиту, и он начинает методично царапать по ней. Скрежет режет слух, пробирает до костей, отзывается внутри неприятным холодом. Ты смотришь на его движения — точные, упрямые, с нарастающим ожесточением, будто каждый штрих не просто царапина, а вырванный из прошлого клок. Его плечи напряжены, но движения уверенные, неторопливые: он стирает историю, оставляя вместо неё свою волю. — Астарион… — шепчешь ты, но он не отвечает. Ты делаешь шаг ближе, щурясь, и только тогда замечаешь свежую царапину на плите.

«1492»

Мысли носятся вихрем, но язык предательски немеет. Ты не находишь в себе смелости задать вопрос, не уверена, что готова услышать ответ. Остаётся лишь смотреть: на камень, на резкие линии цифр, на него. Он поднимается с колена, стряхивает с ладони крошки камня о тёмный камзол, будто вся сцена для него не более чем повседневная прихоть. Но в его взгляде нет привычной лёгкости. Он держит его на тебе дольше, чем обычно, и в этой задержке сквозит осторожность. — Полагаю, у тебя… — он наклоняет голову, и уголок губ едва заметно дёргается, — Появились вопросы. Это естественно. Вампир делает шаг в сторону, открывая тебе дорогу к камню с твоим именем, и горло пересыхает, когда ты приближаешься. — Я сделал это сам, — произносит негромко. Голос его звучит ровно, но каждое слово несёт в себе тяжесть прожитых лет. — Не своими руками, разумеется. Приказал вчера выкопать здесь свежую могилу и похоронить пустой гроб. Его ладонь ложится на твоё плечо и по телу пробегает едва заметная дрожь. — Я помню тот вечер, — продолжает он, — Когда ты ушла одна. Чтобы попрощаться. Не со мной, не с кем-то из наших… а с самой собой. — его голова слегка качается, и в глазах появляется непривычная в его манере тень печали. — Я видел, как ты скорбела. И понял: у тебя нет места, где можно оставить эту боль. Когда он приближается плотную, голос его становится тише, почти доверительным: — Поэтому я создал это место. Твою могилу рядом с моей. Чтобы ты могла оплакать то, что кончилось, не разрывая себя между прошлым и настоящим. Чтобы ты знала: здесь — всё, что умерло. А дальше — только ты. Он хмыкает, и в звуке этом только горькая мягкость, оттенок иронии над самим собой: — Возможно, это эгоизм. Но мне показалось правильным: если я похоронен здесь, то и ты должна быть рядом. Пусть даже лишь по имени на камне. Его пальцы ложатся на твои высеченные буквы, и он поднимает на тебя взгляд. — Теперь у нас обоих есть место, куда возвращаться. Когда всё остальное станет слишком тяжёлым.

***

Ты долго вглядываешься в холодные буквы, словно надеясь, что они смогут ответить вместо него. В груди щемит — но это не страх и не боль. Это странное, тяжёлое чувство, которое одновременно заставляет смеяться и плакать, будто внутренние границы разрываются от собственных переживаний. Твоё имя. Вырезанное в камне рядом с его. Как будто всё, что ты потеряла, что ушло навсегда, что нельзя вернуть, теперь обрело свою форму. Теперь у этой боли есть не просто воспоминание — у неё есть материальное воплощение. Ты можешь прикоснуться к этому граниту, и понять: часть тебя действительно умерла и лежит здесь, под покровом земли. Ты проводишь пальцами по шершавой поверхности камня, и в груди поднимается горькое тепло. В памяти всплывает тот вечер, когда ты сбежала, чтобы проститься с собой, как с живым существом. Тогда это было безымянное горе, неведомая тень, с которой не было ничего, кроме тёмной пустоты. А теперь у этого всего есть тело, имя, и оно вырезано в камне. Глаза предательски наполняются влагой, и ты не прячешься. Пусть он видит. Пусть знает, что всё, о чём он заботился, что сделал тебе — вот оно, и ты не в силах скрыть это больше. Ты чувствуешь, как губы дрожат, и, не в силах сдержать себя, вырывается тихий смешок. Он горький, сломленный, как нечто давно умершее, но не исчезнувшее. — Ты даже лишил меня права на забвение, — выдыхаешь ты, уже не зная, кому обращены эти слова. — Теперь у меня всегда будет место, где я мертва. И при этом, впервые за всю свою жизнь, ты ощущаешь, что теперь тебе есть куда вернуться. Анкунин улыбается — так, как умеет только он: с тем оттенком, который стоит на грани насмешки и скуки, будто твои слова не касаются боли, а кажутся лишь нелепым актом театра, столь часто имитируемым. — О, моя дорогая, — произносит он, тянув каждое слово, словно готовясь исполнить ещё один монолог. — Не будь такой мрачной. Ну, раз уж у тебя теперь есть могила, я, полагаю, могу рассчитывать на твои визиты. Цветы, траурное платье, скорбный взгляд… ты ведь понимаешь, как это великолепно будет смотреться? Он смотрит на тебя сверху вниз, будто только что исполнил лучшую роль в своей жизни. Его взгляд полон удовлетворения. — А если серьёзно, — добавляет он с театральным вздохом, — Не вижу повода для жалоб. У тебя есть надгробие рядом со мной, и это куда более интимный союз, чем любой храм мог бы предложить. Разве не прекрасно? Он, кажется, собирается продолжить, уже готовый вложить в следующие слова ещё больше язвительности, но ты не даёшь ему этого удовольствия. Ты шагаешь вперёд, без предупреждения, и прижмёшься к нему. Руки обвивают его так крепко, что кажется, будто ты боишься, что он исчезнет, растворится в этом холодном, влажном воздухе. Твоё лицо скрывается в его шее, и ты чувствуешь знакомый запах: смесь бергамота, розмарина, виски и чего-то едва уловимого, что принадлежит только ему. Астарион замирает, не ожидая этого, и в его позе исчезает вся прежняя бравада. Он на мгновение теряет свою уверенность, но через секунду его руки оказываются на твоей спине, сжимаются сильнее, чем следовало бы. Дыхание касается твоих волос, и ты чувствуешь, как его попытка скрыть неловкость исчезает в воздухе. Только после этого он позволяет себе расслабиться и вернуться к прежней иронии. — Ты обнимаешь меня прямо на кладбище, у наших могил. Признайся, ты нарочно выбираешь самые драматичные моменты? Ты ощущаешь, как его грудь слегка дрожит под твоей щекой — неясно, то ли от смеха, то ли от того, что он ещё не вполне поверил в твой жест. Его пальцы, по-прежнему скользящие по твоей спине, двигаются медленно, почти небрежно, лишённые той привычной жадности, что обычно придает жестам особую остроту. Он словно боится, что прикосновение будет слишком настоящим. — Нарочно? — бормочешь тихо и глухо, не отрываясь от его плеча. — Нет. Просто здесь, кажется, мы оба настоящие. Без масок, без игр, без обещаний, которые исчезнут с первым лучом солнца. Он слегка наклоняет голову, губы касаются твоих волос. — Настоящие… — повторяет он это слово, словно пробует его на вкус. — Интересно. Ты, похоже, нашла способ победить меня. Не клинком, не заклятьем, а вот так. Ты поднимаешь лицо, ловишь его взгляд, и красные глаза в полумраке снегопада кажутся почти мягкими, хотя это редкость, когда в них нет ни игры, ни скрытой угрозы. Это странный, пугающий момент — редкий миг, когда он действительно не играет. А затем — без театральных жестов, без привычной удали — он прижимает тебя к себе крепче, чем прежде. Вы оба замолкаете. Снег ложится на камни вокруг, и тишина кладбища становится почти уютной, несмотря на всё, что между вами было и будет. Никаких обещаний, никаких планов, только этот момент. Минуты тянутся, как вечность, и впервые за долгое время тебе кажется, что можно просто стоять вот так — и этого будет достаточно.

***

Домой вы возвращались медленно, будто не желая отрезать этот день, как неизбежно поблекший узор, что не хочется терять. Снег продолжал падать, его перламутровые искры танцевали в воздухе в безветренной тишине, устилая улицы пустого города мягким, хрустящим покрывалом. Вы шагали рядом, твоя рука, едва касаясь его локтя, излучала нечто привычное и спокойное, как если бы вы были двоими аристократами, неспешно прогуливающимися перед вечерним ужином, отстранённо наслаждаясь моментом. Однако, за каждым шагом таилось напряжение, что нависало над вами, как неведомая пропасть, в которой, казалось, не было ни спасения, ни пути назад. Никто из вас не осмеливался первым признать его существование. Поместье встретило зловещей тишиной. Слуги исчезли, как если бы их никогда и не было, и пустота, заполнившая коридоры, была такой глубокой, что не слышалось ни шагов, ни шороха. Ветер не проникал в стены, и лишь потрескивание каминов, едва прорывающее мрак, нарушало эту странную, надломленную тишину. Вино было налито, ужин съеден, и все происходящее словно не имело своей значимости. Слова не возникали в воздухе, не было нужды в них. Тяжёлое молчание заключало вас в тиски, не позволяя забыть лишь пару часов назад виденные тени кладбища, заснеженные могилы и следы, оставленные смертью, что продолжала и в этот момент тесно связывать вас. Позже, под тяжестью времени, вы легли рядом. Его тело, привычно холодное, но невидимо манящее, оказалось за твоей спиной. Ты чувствовала, как ночь нарастала вокруг, но не стала задавать больше ни одного лишнего вопроса, понимая, что скорый сон — твой единственный союзник в этой тягучей атмосфере. Шторы, касаясь окон, скрывали весь мир за их толстой плотной тканью, не оставляя ничего, кроме ваших дыханий. И вот — сон. Ты стоишь, и рука поднимается сама, как если бы в ней была чужая воля, чужая сила. Холод стали, знакомый, до боли привычный, пронизывает твои пальцы, прежде чем ты успеваешь понять, что происходит. Клинок пробивает плоть, его сопротивление ощущается в рёбрах, пронзая ткани, унося последние звуки. И вот ты видишь его лицо. Астарион. Мысли твои путаются, но взгляд его остаётся ясным, словно незамутнённый, холодно изумлённый и с едва скрытой, предательской нежностью, как если бы он никак не ожидал удара от тебя. Кровь хлынула, густая и горячая, разливаясь под ногами в потоке. И ты стоишь посреди этого, не жертва, не возлюбленная, а убийца — вот что ты видишь в отражении каждой капли. Ты — не герой, а совершенно другой человек. — Превосходно, — голос за спиной разрывает этот момент. Ты оборачиваешься. В полумраке коридора, как неведомая тень, стоит Скелеритас Гнус, его медленные аплодисменты словно скользят по воздуху. Улыбка на его лице спокойна, будто он всегда знал, что всё будет именно так, что ты сделаешь это в конце концов, и он лишь ждал, когда ты наконец поднимешь руку. — Именно так, госпожа, — говорит он, и его голос наполнен уверенностью, будто он был с вами всегда, всегда подталкивал, всегда знал, как должно закончиться. — В конце концов, это Ваша истинная роль. Клинок дрожит в твоей ладони, и теперь ты понимаешь: ты не кричишь, не сопротивляешься. Ты смотришь на тело Вознесённого, на пол, залитый кровью, и осознаёшь, что даже в этом сне тебе отняли право на отчаяние. Ты оглядываешься и понимаешь: ты «дома». Если это слово вообще имеет смысл в месте, где каждый камень пропитан кровью. Перед тобой возвышается храм — твой храм, возведённый в честь твоего Отца, твоего бога. Баала. Колоссальный каменный череп, вырезанный в самой стене, пронзает мрак пустыми глазницами. Они вспыхивают алым светом, который будто сам по себе обжигает твое сознание, расплавляя его до невозможности воспринимать. Ты хочешь отвернуться, но взгляд этих глаз удерживает тебя, как древняя ловушка, готовая поглотить в свою бездну. Шаги уже не твои — они ведомы этим взглядом, и ты не можешь покинуть это место. Дворецкий обходит тебя полумесяцем. Взгляд его холоден, лицо неподвижно, но теперь не присутствует и тени той лёгкой улыбки, которая когда-то была его отличием. Он не произносит более ни слова, и молчание это становится пугающим. Воздух вокруг наполняется тяжёлым, зловещим гулом, и вдруг в его теле появляется первый клинок. Сталь, как яростное воспоминание, входит в его грудь, пронизывает его насквозь, и его тело, поднятое в воздух, оказывается распятым на острие. Глухой стон вырывается из его горла, но он не сопротивляется. Этот звук — не просьба, не отчаяние, но экстаз. Второй клинок. Он пробивает его бок, чуть выше бедра, и тело снова дёргается, как марионетка, подвешенная на нитях. Третий — в плечо. Четвёртый — в живот. Пятый — в бедро. Каждое новое лезвие в его теле звучит как удар колокола, громкий, пустой и пронизывающий, как звон, который оглушает и не даёт забыть. Шестой. Седьмой. Из его тела льётся густая, чёрная, горячая кровь. Капает, как дождь, образуя под ним озеро, багровое и зловещее. Ты смотришь вниз, и в этом озере кровь как зеркальная поверхность отражает его тело, леветирующее в воздухе, изломанное и беспомощное. Но отражение живёт своей жизнью, оно дергается, выгибается, как существо, отчаянно пытающееся прорваться наружу, вырваться через этот алый барьер, что его удерживает. Лицо дворецкого в кровавом зеркале по-прежнему принадлежит ему, и в то же время — нет. В этих глазницах залитых красным не отражается ни жизнь, ни боль, лишь пустота, заполненная властью твоего Отца, пустота, что поглощает всё живое и подчиняет своей воле. Голос раздается из самой бездны, вибрируя в костях, эхом отзываясь в черепе и сердце. — Дитя резни… — он тянет эти слова, как мягкую ласку, но в этой ласке нет ничего человеческого, лишь стальной, холодный отпечаток чего-то древнего и неумолимого. — Я пришёл вручить тебе дар твоего наследия. Ты невольно делаешь шаг назад, но взгляд, как загнанный зверь, тянет к кровавой глади, словно к зеркалу, от которого невозможно отвести глаз. — Прими мой дар, дитя. Используй его, чтобы иссечь этот мир. Пусть каждое сердце будет биться только для того, чтобы быть разорванным твоими руками. Ты понимаешь: дар твоего бога, твоего Отца. Свидетельство его любви к тебе — или того, что он властвует над тобой. Его слова проникают в тебя, как когти, вгрызающиеся в твой мозг, и в груди поднимается нечто тёмное и знакомое. Это жажда — та самая, что всегда была рядом, но теперь она раскрывается шире, как зияющая рана, готовая поглотить всё. Ты с усилием находишь голос, он звучит глухо, почти сквозь зубы: — И что за дар… предлагает Владыка Убийств? В отражении губы дворецкого растягиваются в кривую, невозможную улыбку, но это не выражение радости — это предвкушение. — Самый чистый из всех. Самый исконный. Дар, что возвёл меня в божество и сделает таковой тебя. Слова начинают превращаться в ритм, в пульс, который пронизывает твоё тело, заставляя кровь застывать в жилах. Отражение тянется к тебе — не рукой дворецкого, а нечто гораздо более мощным. Тень, лишённая плоти, её очертания растворяются в крови, но она продолжает стремиться, вытягиваясь всё ближе, пока не заполняет пространство вокруг. Голос, не хриплый, но безмерный, выходит за пределы возможного, его волны сливаются с этим миром, поглощая его. — Моя убийца. Моё дитя. Ты станешь сильнее. Твоя жестокость не будет знать границ. Ты будешь не человеком, не отродьем, а воплощением убийств, моим дыханием на этой земле. Ты осознаёшь, что не дрожишь. Нет страха. Только ледяная ясность, пробивающая сквозь этот жуткий туман. Губы сами шепчут, как будто подчиняясь чужой воли: — Как хочешь ты, чтобы я использовала этот дар? Отражение меняется. Из красной глади начинают подниматься силуэты, как будто вылепленные из самой крови. Они падают, режутся, ломаются, разрывают друг друга, взрываются потоком алой жидкости. В этом хаосе, в ритме невообразимого кровавого танца, его голос звучит всё громче, захватывая пространство: — Завоеваний. Резни. Горы трупов, на вершине которых будешь стоять ты. Каждый крик — твоё имя. Каждая смерть — твоя молитва. Глаза каменного черепа на стене вспыхивают ярче, ослепляя светом, и ты слышишь его приговор, как смертельный суд: — Тебе надлежит уничтожить этот мир. Тебя создали для этого. На миг твое сознание проясняется. Умереть: упокоиться, спасти мир от себя. Согласиться: стать его пророком… и при малейшей оплошности отведать его кнута. И кровь вокруг тебя, как живой организм, будто ждёт ответа. Ты открываешь рот, и слова срываются сами собой, низким, чуждым эхом, которое не принадлежит тебе. Эти звуки, резонирующие в твоей груди, заставляют тебя почувствовать их глубину, но не твою собственную волю: — Я подчиняюсь тебе, Отец. Этот мир будет выпотрошен до конца. Храм дрожит, воздух становится густым, вязким, в нём нет ни малейшего намёка на возможность вдохнуть полной грудью. Пол под ногами трескается, но невидимые цепи, цепи, что прочно сковывают твоё тело, не дают тебе отступить. Отражение в крови улыбается — его улыбка пуста, бездонна, голодна. В ней не осталось ничего человеческого. Тьма сгущается, воздух словно сжимается в единую точку, и из этого сгустка начинает формироваться нечто, одновременно знакомое и чуждое. Скрежет металла и костей пронизывает пространство, запах гнили и крови заполняет лёгкие, а за спиной вздымается облик Убийцы, как продолжение тебя самой. Высокая, искажённая фигура, окутанная когтями и клыками, как если бы сама тьма ожила и воплотила ненависть в плоть. Она поднимается, становясь твоей тенью, твоим отражением, но гораздо более зловещим, чем ты могла себе представить. Ты знаешь этот силуэт, знаешь каждую его линию, каждое шипастое ребро. Это он — твой Дар, отнятый, когда ты осмелилась отвернуться от Отца. Теперь он возвращён. Сила проникает в тебя, волной, хлёсткой и жестокой. Тело содрогается, но не от боли. Это дрожь решимости, в которой нет ни капли сомнения. Мышцы, словно наполненные железом, кости, как каменные блоки. Ты ощущаешь, как легко было бы вырвать сердце у любого смертного, как просто — прорезать насквозь любую плоть. Баал вложил в тебя не просто кровь — он вложил оружие. Голос Отца, тот самый голос, который не оставляет места сомнению, раздаётся в храме, громче, чем твои мысли, заполняя пространство. — Моя Избранная. — его голос, нисходящий, будто звук из самой преисподней, раздается с бездушной неизбежностью. — Убийца. Воплощение насилия. Ты станешь моим кровавым заветом. Ты не чувствуешь страха. Только ясность. Холодную, прозрачную решимость, пронизывающую все твои мысли. Больше нет вопросов о том, что будет, если ты откажешься. В этот момент кажется, что выбора и не существовало. — Слушай, дитя Баала. Возьми Рапсодию, принеси его сердце, вознесись. Собери орду, которая зальет этот мир кровью во имя моё. И тогда время исчезает. Нет часов, нет смены картин, нет возможности пробуждения. Только бесконечные стены храма, та же вечная тишина, которая поглощает всё вокруг. Красные глаза черепа сверкают, как последний взгляд на мир, наполненный огнём. Гул в голове становится таким мощным, что он больше напоминает удары сердца, но это не твое сердце. Это его. Ты осознаёшь: тебя заперли здесь, в вечности, в этом храме, и выхода нет, нет конца, нет начала. Сон не завершается. Ты не просыпаешься. Ты не можешь. Каждая попытка — как удар в каменную стену, как бессмысленная борьба с тем, что поглотило твою душу. Ты зовёшь, кричишь, молишься о пробуждении, но из твоих уст вырывается лишь эхо того же самого:

«Я подчиняюсь».

И эта мука длится вечность. Или секунду. Но разницы больше нет.