Глава 2. Повергнутые чемпионы

Костя стоял в подтрибунном помещении уже успевшего стать родным за долгие годы тренировок московского дворца спорта, ожидая, пока Полина выйдет из кабинета Максима. Им предстояло провести следующие два часа на льду, а затем — еще два в зале, и Воронцов очень не хотел задерживаться, ведь работы впереди было очень много. Но вот уже почти двадцать минут партнерша находилась в кабинете спортивного врача, а он вынужден был ждать снаружи, в который раз прокручивая в голове список элементов, которые им нужно было отработать в этот раз — Павел Александрович ясно дал понять, что необходимо было усложнять контент, если они планировали сохранять лидерские позиции. В последнее время с Полиной творилось что-то неладное, и Костя злился. Их отношения значительно испортились, появилось напряжение, которого не было в их паре никогда — даже в начале пути, когда они только начинали кататься вместе много лет назад. Воронцов и Игнатьева всегда понимали друг друга с полуслова, безоговорочно доверяли и верили, были друзьями, настоящими партнерами. Потому, в отличие от других парниц, Полина никогда не боялась поддержек, подкруток или выбросов, потому что знала: Костя рядом, он непременно поймает ее в случае падения и всегда подстрахует. За долгие годы вместе она ни разу не оказалась на льду по вине партнера и очень гордилась тем, что они смогли избежать того травмирующего опыта, через который приходилось проходить многим другим фигуристам, столкнувшись с жестокой правдой парного катания и его рисками. И несмотря на это, их последние сборы в Германии прошли неудачно впервые за много лет. Полина почти ни разу не приземлила тройной выброс: ни через сальхов, ни через риттбергер, что уж говорить о лутце. То же самое было и с прыжками: раньше для Полины и Кости параллельные прыжки были чем-то обыденным, привычным, а ее техника полностью совпадала с тем, как привык кататься Воронцов. Они часто говорили о том, что хотят добавить в программу тройной лутц в каскаде — и готовы были сделать это, однако Игнатьева начинала сдавать и здесь. Все попытки тройного прыжка заканчивались неудачами, потому программы они вынуждены были переделать, заменив планируемый лутц тройным сальховом. Костя, пытавшийся найти хоть какую-то причину подобного изменения с помощью разговоров, а потом и громких ссор, так и не смог ничего выяснить: Полина точно намеренно закрылась и старалась убежать от него, свет в ее глазах потух, а звонкий смех, придававший сил в самые сложные моменты, утих. Они катались так, словно им обоим надоело то, чем они занимались, а вместо шуток и привычного игривого флирта с катка теперь доносились постоянные пререкания и крики. Даже Павел Александрович, всегда присутствовавший на тренировках подопечных, велел им выяснить отношения до отправления на Чемпионат мира, иначе о золоте можно было забыть. В очередной раз глянув на часы и заметив, что их тренировка шла вот уже десять минут, Костя направился к двери, но не успел даже дотронуться до ручки — та открылась, а на пороге оказался серьезный и задумчивый Максим. Костя нахмурил брови, вопросительно взглянув на врача: — Вы там что, свидание решили устроить? — спросил Воронцов, одарив того раздраженным взглядом. — Где Полина? — Нужно поговорить, — проигнорировав вопрос фигуриста, Мечников вновь вошел в кабинет, где в углу, на высокой кушетке, закрыв лицо руками и поджав к груди ноги, сидела Полина. Костя прошел следом. Игнатьева, увидев озадаченное и хмурое лицо партнера, еще больше сжалась, словно пыталась спрятаться от него — от проницательного взгляда, от его огромной фигуры, от стального голоса, от которого мурашки пробегали по позвоночнику, а сердце замирало. Даже сквозь ее миниатюрные ладошки Воронцов видел, что лицо партнерши покраснело от слез, а побледневшие губы все еще била дрожь. Полина тяжело дышала, словно только что оправилась от длительной истерики. Максим, опустившийся на свое кресло, сидел молча, сложив руки на груди, и тщательно что-то обдумывал. — Мне кто-нибудь все же объяснит, что происходит? — наконец спросил Костя. Разбираться в каких-то глупостях и вытягивать слова хотелось меньше всего: завтра нужно было вылетать на Чемпионат мира, а у них в арсенале теперь не было даже стабильной короткой программы. — Присядь, — Мечников кивнул на стул рядом с рабочим столом и начал искать что-то среди кучи разложенных на столе бумаг — Костя сразу же отметил странный беспорядок в обычно педантично убранном кабинете врача. — Я постою. У нас тренировка, если ты забыл. — Сядь, Костя, — требовательно произнес Мечников, подняв потемневшие глаза на Воронцова. Они знали друг друга давно, еще со времен, когда Максим работал в этом же ледовом дворце, но со сборной по хоккею, но таким Костя видел его впервые: вены на руках врача проступили, глаза пылали каким-то холодным, ядовитым огнем, а движения были резкими и размашистыми, несмотря на то, что внешне он оставался совершенно спокойным. — Дело серьезное. Воронцов перевел многозначительный взгляд на Полину, так и не сдвинувшись с места и оставшись стоять. Она все же осмелилась поднять заплаканные глаза и взглянуть на партнера. Мечников едва заметно кивнул, дав понять, что ей придется рассказать Косте обо всем самой, а потому Игнатьева развернулась, опустив ноги, не касавшиеся холодного кафеля, чтобы иметь возможность смотреть в выжидающее лицо напротив. — Нужно сниматься с чемпионата, Костя. — Что? — раздражение нарастало все больше и больше, а непонимание лишь усугубляло и без того тяжелую ситуацию. — Мы не можем выступать. Я… — она сглотнула, собираясь с силами, чтобы произнести слова, которые больно ударят Костю, полоснут по сердцу, словно остро заточенное лезвие, и она навсегда потеряет его: как друга, партнера, человека, который всю сознательную жизнь был рядом, поддерживал и помогал даже в самые сложные моменты. — Я повредила бедро и… Услышав это, Воронцов только громко рассмеялся, высоко подняв темные брови. Сколько раз он выходил на лед с поврежденным голеностопом! Сколько раз катался на блокадах, потому что травмы спины у фигуристов-парников — обычное дело. Сколько раз сама Полина выдерживала программы на соревнованиях лишь с помощью компрессоров и тейпов, какой бы плохой эта идея не казалась тренерскому штабу. Ему казалось, что это все происходившее оказалось неудачной шуткой: не могли же они пропустить Чемпионат мира из-за какого-то бедра! Тем более это было поправимо: он возьмет максимум нагрузки на себя, а Полине останется лишь чисто исполнить прыжки и выброс. — Костя! — вдруг громко произнес Максим, вырвав фигуриста из пугающего остолбенения и заставив его вернуться в реальность. И без того испуганная Игнатьева, шокированная реакцией партнера, едва не подскочила на кушетке от громкого и требовательного обращения. Воронцов поднял полные гнева заледеневшие глаза. — Последние несколько месяцев Полина жаловалась на боль в бедре, но ни разу рентген и МРТ не выявили ничего критичного. Однако на сборах без моего наблюдения и в результате высоких нагрузок на бедро во время отработки прыжков и выбросов Полина растянула связки. Ситуацию ухудшает и обострившаяся старая травма. Максим поднял со стола снимок, сделанный с помощью портативного рентген аппарата, который был необходимым устройством для спортивного врача, постоянно наблюдавшего переломы и трещины, и приложил его к висевшему на одной из стен негатоскопу. Щелкнув кнопку сбоку, Максим включил прибор, и взору Кости предстал снимок бедра партнерши: разглядев на месте, где пять лет назад был перелом, две микротрещины, он лишь покачал головой, плотнее сжав челюсть. — Еще одно падение, и на этом месте, — Мечников указал на изображение, ткнув в нужное место, — будет серьезный перелом. А с такой травмой она не вернется в спорт никогда. Воронцов закрыл глаза, медленно, но крепко сжав кулаки. Не хотелось видеть никого: ни Максима с его заумными формулировками и глупыми снимками, ни Полину, которая все это время скрывала от него травму, которая в итоге стоила им медали Чемпионата мира. Хотелось лишь выйти из этого маленького душного кабинета, оказавшись во власти льда, изнурить тело и разум настолько, чтобы забыться и не думать об этом — не думать вообще ни о чем. Он упустил свой шанс выиграть главные старты перед олимпийским сезоном, который, вероятно, станет последним в его карьере. — Костя, пожалуйста… — тихо прошептала Полина, протянув руку, чтобы дотронуться до него, коснуться теплого и сильного плеча Воронцова, который всегда готов был предотвратить любое ее падение, но встретилась лишь с ядовито-холодным взглядом его пустых глаз, а затем отвела ладонь, резко прижав ее к груди. Он предотвратил бы любое ее падение — кроме этого. Спортсмен развернулся, намереваясь молча покинуть кабинет Мечникова: он разберется со всем потом, иначе наговорит Полине и Максиму лишнего — просто не сможет сдержать эмоции, только не теперь. Конечно, он понимал, что в пропущенном чемпионате, который мог бы стать для их пары уже четвертым выигранным во взрослом зачете и седьмым в карьере, не было ничего страшного. Последние три сезона они неизменно занимали верхнюю строчку рейтинга спортивных пар мира, уступив лишь золотую медаль в личном зачете на Олимпиаде 2018 в Ванкувере канадской паре. И все же перспектива серьезной травмы, выбивавшей их из привычного тренировочного процесса как минимум на несколько месяцев, не радовала. Винить в этом Полину он не имел никакого права, потому как знал: партнерша ничего не говорила ему как раз оттого, что понимала, какая реакция последует за подобной новостью, и надеялась закончить сезон, как они и планировали. — Костя, — Полина все же нашла в себе силы встать, а потому вцепилась в вышедшего из кабинета Воронцова, заставив его остановиться, и умоляюще посмотрела в помутневшие от отчаяния зеленые глаза, в которых плескался ураган эмоций. — Костя, пожалуйста! Скажи хоть что-нибудь! Не молчи! Она стояла, крепко обхватив его руку, и с мольбой и страхом смотрела в спокойное, нечитаемое лицо партнера. Игнатьевой всегда казалось, что хуже кричащего, разъяренного Воронцова, не скупившегося на красноречивые слова, не было ничего. Но она ошиблась: хуже был только опустошенный, равнодушный ко всему — к ней — Костя. Его молчание невозможно было выдержать: оно давило сильнее любого, даже самого громкого крика, не давало понять, что чувствовал Воронцов, какие эмоции его одолевали и как она могла помочь партнеру справиться с этим. — Хочешь, выскажи мне все прямо сейчас! — воскликнула она, увидев, что из кабинета вышел Максим, стиснув зубы в попытке не одернуть ее руку в тот же момент, чтобы она перестала ставить чувства Воронцова выше собственного страха перед неизвестностью, что касалась и ее. — Только не молчи, Костя, прошу! — Хватит, — сквозь сжатые зубы выдавил он. Полный раздражения стальной голос отрезвил Полину, заставив отпустить его тяжелую ладонь. Он с неподдельным отвращением смотрел на нее, не признавая в этой жалкой, заплаканной девушке своей партнерши — удивительно задорной, смелой и вечно подначивавшей его. Хотелось поскорее закончить это все. Хотелось уйти, избавиться от этого липкого чувства поражения и злости на самого себя за столь длительную наивность в отношении состояния фигуристки: должен же был он догадаться, а не вести себя, как последний идиот и игнорировать ее немые просьбы о помощи. — Перестань вести себя так, унижаться передо мной — это отвратительно. Игнатьева сделала несколько шагов назад, едва не уткнувшись спиной в Максима: ноги не гнулись, а сердце, казалось, перестало биться вовсе. Он в последний раз взглянул на нее, а затем быстро направился к выходу, забыв и о тренировке, и о том, что нужно было сообщить обо всем Павлу Александровичу, и о сумке с вещами, которая так и осталась лежать в раздевалке. — Ты спортсменка, Полина, так оставайся ею до конца, — сорвалось с губ прежде, чем он успел одернуть себя. Едкая ненависть за подобную несдержанность пронзила грудь, но Воронцов не мог и дальше смотреть в заплаканное лицо партнерши, а потому, не оглядываясь, быстро скрылся в темноте подтрибунного помещения. Он обязательно извиниться за все позже — как только сумеет мыслить трезво.

***

Костя открыл глаза от звуков жуткой трели, которая била по вискам не хуже похмелья. Солнечные лучи, проникавшие в комнату сквозь высокие окна, не завешанные на ночь плотными серыми шторами, неприятно светили прямо в глаза, доставляя еще больше дискомфорта. Приподнявшись на подушках, он принялся искать разрывавшийся телефон, но спустя пару мгновений понял, что звук доносился из коридора — кто-то настойчиво и совершенно бестактно звонил в дверь. Глянув на наручные часы, он с удивлением отметил, что была уже половина двенадцатого утра, и откинулся на подушки, тихо простонав. Просыпаться в такое время для спортсмена — непозволительная роскошь, а потому Костя давно забыл, каково это: размеренно вставать, готовить себе завтрак, а не перекусывать чем-то на ходу, в спешке натягивая спортивные штаны и пытаясь не швырнуть в стену телефон с навязчивым будильником. Поднявшись с кровати и натянув первые попавшиеся шорты, которые были небрежно оставлены на кресле рядом, он направился в коридор, где его ждал жуткий бардак: обувница была перевернута, и по всей прихожей были разбросаны кроссовки и немногочисленные ботинки, а вещи на столике, что обычно служила Воронцову тумбой для спортивной сумки и прочей мелочевки, были так же разворошены. Он тяжело вздохнул, вспомнив вчерашний день, и покачал головой. «Еще легко отделался», — подумал Костя, открывая дверь. Ужасная трель все еще пронзала коридор, отдавая неприятными ударами по вискам. На пороге стоял Павел Александрович. Недовольный взгляд его серых глаз сверлил не хуже трели звонка, и Костя понял: ему конец. Усмехнувшись собственным мыслям, фигурист отошел от двери, приглашая тренера войти в квартиру. Воронцов давно перестал бояться гнева Загорского, не трепетал от одного только голоса, доносившегося из коридоров ледового дворца, как когда-то в детстве, и не страшился быть уличенным в чем-то, что, по мнению тренера, не подобало делать спортсмену. Страх маленького Кости сменился большим уважением и признанием заслуг Павла Александровича и его знаний, что тот ежедневно передавал ученикам. Он привык во всем полагаться на тренера и безукоризненно доверял ему — человеку, который буквально воспитал Костю, научил всему и сделал из него чемпиона, чье имя прославилось на весь спортивный мир. — У тебя пять минут, Константин. Собирайся, я жду внизу. Не успел Воронцов возразить или сказать хоть слово, как мужчина захлопнул дверь прямо перед мученическим лицом спортсмена. Спорить с тренером в тот момент хотелось меньше всего, особенно после того, что произошло вчера между ними с Полиной, а потому ровно через пять минут Костя, успевший закинуть в рот только таблетку от головной боли, уже стоял внизу, облаченный в черное классическое пальто. Только в тот момент он понял, что так и не нашел телефон в бардаке спальни: похлопав по карманам одежды, он разочарованно покачал головой, пытаясь вспомнить, где мог забыть его вчера. — Это ищешь? — с долей насмешки и укора в голосе поинтересовался Павел Александрович, протянув ему смартфон. Костя благодарно кивнул. Телефон второй день разрывался от звонков и сообщений: Полина, Иван Анатольевич, мама, журналисты, откуда-то прознавшие о случившемся — каждый из них посчитал нужным позвонить несколько десятков раз и написать едва ли не сотню сообщений вместо того, чтобы просто оставить его в покое хотя бы на несколько часов. Стоило отдать должное дяде — тот ограничился простым, лаконичным сообщением: «Жду тебя в федерации завтра в 14:00. Нужно решить вопрос со штрафом из-за снятия с чемпионата». Решив, что он обязательно ответит на все позже, Костя поднял взгляд на хмуро стоявшего рядом тренера, который, сунув руки в карманы серого пальто, с грустью смотрел на детскую площадку, что располагалась в центре жилого комплекса. — Закончил? — кивнув на телефон, спросил мужчина, достав из кармана ключи от машины. — Простите. — Просить прощение будешь у Полины. Мне достаточно твоего присутствия на тренировках. Павел Александрович быстрым, размашистым шагом направился в сторону припаркованного возле подъезда черного мерседеса. Костя, до сих пор не понимавший, что заставило тренера лично приехать к нему домой ради того, чтобы тут же уехать, направился следом: Загорский никогда не отличался желанием возиться с личными проблемами взрослых спортсменов и оставался за рамками конфликтов, однако на этот раз дело явно было серьезнее. Костя до сих пор не отделался от жуткой боли в висках и ломоты в теле, оставшейся после вчерашнего: выйдя, или, лучше сказать, выбежав из ледового дворца в ярости и с чувством глубокого разочарования в себе и собственной глупости, Воронцов направился в спортивный зал сборной по хоккею, находившийся неподалеку — буквально в соседнем корпусе ледового дворца, разделенного на две части. Он знал, что команда находилась на выездных сборах, а потому мог в одиночестве и тишине, так необходимым в тот момент, оставаться там сколько угодно, изнуряя тело нечеловеческими нагрузками и пытаясь разгрузить рассудок, отогнав от себя мысли о том, что ждало их с Полиной пару дальше. — Зачем вы приехали? — все же решил осведомиться Костя, уже сидя в теплом салоне машины Загорского. — Ты, кажется, забыл вчера, что она твоя партнерша, Константин. Константин. Павел Александрович всегда называл его исключительно полным именем, всячески игнорируя просьбы маленького Кости обращаться к нему иначе. Со временем Воронцов привык и, сдавшись, более не придавал значения столь официальному обращению, но до сих пор случались моменты, когда он чувствовал, что тренер назвал его подобным образом исключительно потому, что хотел задеть, проучить за что-то или показать разницу их положения, напомнив о том, за кем всегда оставалось финальное решение, несмотря на возраст и статус самого спортсмена. А потому долгое время Косте казалось, что из уст Загорского его имя всегда звучало иначе: более грозно, требовательно и иногда жестко. — Это она, кажется, все это время не думала о том, что мы — партнеры, и что от ее здоровья зависит и моя карьера тоже, — глухо отозвался Костя, переведя потухший взгляд за окно. Он понимал, что был неправ и им стоило бы спокойно поговорить, чтобы разобраться во всем, однако в тот момент казалось, что того, что он сделал, уже было слишком много. Хотя теперь, прокручивая в памяти события вчерашнего дня, он понимал, что Полина просто боялась: она испугалась сказать ему очевидно неприятную правду и получить в ответ подобную реакцию, почувствовать от близкого человека лишь холод и безразличие, которые вчера сковали его, лишив возможности думать и действовать рационально — так, как он делал обычно. Возможно, именно поэтому она так долго молчала, скрывая от него боль в бедре: знала, что в результате все обернется именно так, ведь за долгие годы совместной работы Полина видела Костю с совершенно разных сторон и могла предугадать каждый его шаг, как бы не хотелось самому спортсмену думать иначе. — Я должен извиниться, — наконец произнес он. Павел Александрович одобрительно кивнул, не отрывая сосредоточенного взгляда от дороги. Иногда в голове его ученика все же мелькали правильные мысли, пусть даже после того, как он наделал глупостей — значит, Загорский приехал не зря. — Она дома? — В больнице. Максим настоял, чтобы операцию провели сегодня утром, — все так же спокойно и чересчур буднично, словно его подопечные каждый день переносили операции, сказал мужчина, но в ответ получил лишь непонимающий взгляд. Воронцов помнил, что вчера Мечников говорил о растяжении связок и микротрещине, но не более, а потому о необходимости хирургического вмешательства речи не шло. — На рентгене, который Полине сделали вечером в клинике, видна трещина тазобедренного сустава. Ей срочно нужно было поставить протез, поэтому было принято решение о госпитализации, — пояснил тренер. Костя кивнул. Сейчас он понимал: сняться с Чемпионата мира было единственным верным решением в этой ситуации, и обсуждению это не подлежало. Однако где-то в глубине души он все еще злился на Полину за ее упрямство, хотя в груди все отчаянно сжималось от осознания собственной вины: как он мог допустить, чтобы она так замкнулась и перестала доверять ему, боясь гнева фигуриста? Они ведь всегда делились друг с другом всем — с самого начала, с первого дня, когда вышли на лед. — С ней ведь все будет в порядке? — Об этом спросишь сам, — Загорский остановил машину у ворот хирургического отделения спортивной клиники, где из года в год наблюдались и проходили реабилитацию все члены сборной России. Полина исключением не стала. — Третий этаж, четвертая палата слева. Костя, отстегнув ремень безопасности и бегло попрощавшись с Павлом Александровичем, пообещал, что завтра с утра возобновит тренировки, уделив внимание элементам, которые обычно западали во время прокатов, а затем открыл дверь автомобиля, встречаясь с холодным мартовским ветром и противным моросящим дождем. — Что бы Полина не решила, не забудь, сколько она сделала для тебя за эти годы, — по-отечески мягко, но в то же время настойчиво напомнил Павел Александрович, глядя во внимательные глаза ученика. Пора бы давно принять, что Костя вырос, став по истине великим спортсменом, который вряд ли нуждался в подобном обращении, но Загорский, зарекшийся привязываться к ученикам, совершил вторую главную ошибку в жизни — отнесся к тому испуганному и потерянному мальчишке, которого увидел шестнадцать лет назад на юниорских соревнованиях, как к сыну.

***

Найти палату Полины труда не составило: Костя хорошо знал хирургический корпус, так как ему самому не раз приходилось проводить в этих стенах долгие дни после операций, что позволяли фигуристу до сих пор оставаться в мире большого спорта и не чувствовать прострелов в спине и плече после каждой тренировки. Пройдя по длинному светлому коридору, несколько раз приветственно кивнув знакомым медсестрам и остановившись у двери нужной палаты, он на секунду замер в нерешительности. В голове вихрем проносились тягостные догадки, самой страшной из которой была мысль о том, что после полученной травмы Полина может уйти навсегда — к чему иначе были последние слова Загорского. Они и без того являлись не самой молодой спортивной парой, и изношенное здоровье периодически давало о себе знать: из раза в раз происходившее пугало все больше своей неожиданностью и степенью серьезности, напоминая о том, что они были всего лишь людьми. «Нет. Травма далеко не самая страшная, она успеет восстановиться до начала следующего сезона», — покачал головой он. Костя никогда не имел этой дурной привычки додумывать за кого-то. Ему всегда казалось, что проще было просто спросить напрямую, узнать правду, чем гадать, что мог бы сделать другой человек — со своими мотивами и эмоциями. Потому и сейчас, отогнав от себя навязчивые мысли, комом путавшиеся в голове, Воронцов приоткрыл дверь в палату. Однако увидел он там совсем не то, что ожидал. На кровати Полины сидел Максим, руку которого фигуристка крепко сжимала, с необычайной надеждой глядя в его глаза: на ее все еще бледном после наркоза лице читалась нескрываемая усталость, а губы были поджаты. Укол ревности мгновенно кольнул сердце Воронцова — на месте Мечникова должен был быть он. Ведь именно так было вот уже тринадцать лет. И непременно будет и дальше, потому что Полина всегда доверяла ему, как никому другому: свои тайны, секреты, свое здоровье и тело, свои мысли и чувства — делилась всем и получала в ответ поддержку и необходимую опору. И еще не поздно было все исправить, наверстать упущенное и просто поговорить о том, что произошло за то время, пока между партнерами росла, распространяясь и укрепляясь, невидимая стена. Но то, что сказал в следующую секунду Мечников поразило Костю еще больше, заставив едва утихшую тревогу вновь бушевать внутри. — Он поймет, Поля. Ты должна сказать ему — дальше тянуть нельзя. — Ты не понимаешь, Максим… — она грустно улыбнулась, опустив глаза, под которыми залегли темные круги после длительной операции. — Золото Игр для него — мечта всей жизни. Это то, к чему мы шли тринадцать лет. — Еще несколько падений, и ты можешь лишиться подвижности тазобедренного сустава, подумай, что тогда будет? Максим хотел было сказать еще что-то, но в палату тут же вошел Костя, которому было до жути страшно услышать то, к чему он упрямо отказывался готовиться. В руках спортсмена виднелся большой букет ромашек — любимых Полининых цветов, которые он по счастливой случайности смог купить в магазинчике на первом этаже. Увидев партнера, фигуристка вмиг просияла: Игнатьева всегда удивлялась способности этого человека достать что угодно и где угодно в кратчайшие сроки — хватило бы одного желания. Так случилось и теперь: где он смог найти ромашки в начале марта было для нее приятной загадкой. Мечников сдержано кивнул вошедшему Воронцову, что-то тихо прошептал напоследок Полине, стиснув ее маленькую ладонь, и вышел из палаты, понимая, что им двоим действительно нужно было поговорить о многом — особенно о том, что делать дальше. — Как ты себя чувствуешь? — опустившись на небольшое кресло рядом и аккуратно поместив цветы на тумбе, поинтересовался он. Забота о самочувствии Полины не была простой вежливостью или глупой попыткой начать неловкий разговор — Воронцов искренне беспокоился о состоянии партнерши. Оглядев просторную и светлую палату, краем глаза Костя заметил, что на подоконнике уже стояла ваза с пышным букетом белых роз. «Как банально», — пронеслось у него в голове, но от комментариев Воронцов все-таки воздержался: это, в конце концов, было не его делом. — Намного лучше, бедро почти не болит. Врачи говорят, что через пару недель можно начинать курс реабилитации. — Рад слышать, — кивнул Костя, не зная, как подбодрить заметно уставшую после эмоционального потрясения партнершу. Она протянула ему руку — так, как обычно делал он сам, стоило им ступить на лед. Воронцов тихо рассмеялся, но ладонь все же развернул, чтобы Полина могла обхватить ее. Именно это девушка и сделала, крепко сомкнув их руки вместе. В ее памяти вихрем проносились моменты совместной карьеры: долгие тренировки, изнурительные часы подготовки к соревнованиям, постановка программ, подбор музыки и костюмов, бесчисленное количество выступлений, громких побед и досадных поражений — в их жизни было так много счастливых моментов, которые они неизменно делили друг с другом. Партнеры проделали огромный путь вместе, и путь этот однозначно стоил того, ведь теперь они считались сильнейшей парой в мире, стали серебряными призерами Олимпийских игр, являлись признанными и известными спортсменами, навсегда оставившими след в истории фигурного катания. И глядя на Костю, Полина была не уверена в правильности решения, которое приняла несколькими часами ранее, как бы не пытался Максим убедить ее в том, что Воронцов поймет. — Когда ты сможешь вернуться к тренировкам? — Должно пройти какое-то время, поэтому я не хочу давать тебе обещаний, Бу… — она посмотрела на него взглядом, полным сожаления и растерянности, получив в ответ понимающее и такое нужное в тот момент: — Просто знай, что я не тороплю тебя. — Спасибо.