Глава 3. Когда разбиваются сердца

Полину выписали из больницы почти три недели назад, и теперь она активно проходила курс реабилитации под присмотром лучших спортивных врачей Москвы. Максим, пожелавший лично контролировать все этапы лечения, много времени проводил с ней в клинике и следил за каждой ступенью восстановления фигуристки. Было бы глупо сказать, что это не задевало самолюбия Кости: долгие годы он был единственным мужчиной в жизни Полины, и поэтому принять то, что теперь кто-то другой мог заботиться о ней, касаться ее и проводить с ней почти все свободное время, было... немного сложно. И все же сделать он ничего не мог, да и не видел смысла: как бы тяжело не было это признавать, Максим действительно с особым трепетом относился к Полине — это Костя видел прекрасно. Он понимал, что сам никогда не сможет дать ей ничего из того, что так старательно делал Мечников, а потому решил, что стоило позволить всему идти своим чередом, не вмешиваясь в отношения других, ведь Полина как никто заслужила счастья — они оба так долго жертвовали всем ради спорта, что рушить столь удивительные отношения было бы неправильно, и еще одной ошибки Воронцов бы себе не простил. И пока Полина с Максимом проводили вечера вместе, Костя коротал их в одиночестве на катке, отрабатывая элементы, которые они могли бы вставить в программу уже в следующем, самом важном сезоне. Несколько раз он по просьбе Павла Александровича даже помогал тренеру с юниорами: устраивал мастер-классы, внимательно смотрел прокаты и с удивительной отдачей корректировал программы, добавляя в них больше драйва и эмоций. Костя чувствовал, что ему нравилось подобное занятие: это помогало отвлечься от происходившего в собственной жизни и карьере и не думать о том, что время тянулось до невозможности медленно. Одной из пар под его руководством даже удалось выполнить несколько поддержек четвертого, самого высокого, уровня сложности, и перебороть страх партнерши вращаться во время элемента. Глядя на это, Загорский в очередной раз убедился в том, что вырастил отличного спортсмена, который в будущем станет достойной заменой ему и воспитает новых чемпионов, используя свой собственный, выработанный за годы карьеры стиль катания для обучения юных фигуристов. Но Костя завершать карьеру перед олимпийским сезоном не планировал, а потому продолжал терпеливо ждать возвращения Игнатьевой. Одним из таких вечеров Костя заметил на арене знакомую темную макушку. Полина стояла, облокотившись на бортик катка, и с какой-то странной грустью наблюдала за тренировкой молодой спортивной пары. Воспоминания вспышками проносились в ее памяти, заставляя девушку все больше и больше сомневаться в возможности реализоваться вне спорта — кем она сможет стать, если вся ее жизнь прошла здесь? Тяжелые мысли уже которую неделю заставляли ее разрываться между желанием продолжить карьеру ради Кости, ведь она знала, что он расценит ее уход как предательство, и тем, чтобы наконец обрести свободу, о которой она так долго мечтала: без постоянного режима, без контроля, без необходимости ограничивать себя во всем ради минутного ощущения победы, что уже какое-то время не приносило ей удовольствия и даже чего-то отдаленно напоминавшего счатсье. Полина отчаянно хотела любить, проводить время с родителями и сестрами, получить образование, не связанное со спортом, и, возможно, построить собственную семью — особенно теперь, когда рядом появился тот, кто заставил ее подумать о себе в первый раз за многолетнюю карьеру. Она хотела жить, не завися от тренировок и не подстраиваясь под график важных стартов, мечтала о настоящих путешествиях и свободе от ограничений. И вот ей выпал такой шанс — быть может, лучший в жизни, — когда она могла выбрать себя. Окутанная мыслями, словно томительной пеленой, она не услышала приближавшихся со спины знакомых шагов. Костя, улыбаясь, радостно и почти бесшумно подошел к партнерше, мягко опустив руку на ее плечи. Игнатьева подскочила от неожиданности и тихо вскрикнула, прикрыв рот рукой, чтобы не отвлекать находившихся на льду спортсменов. — Костя! — Полина развернулась к Воронцову, вмиг изменившись в лице: теперь на бессовестно улыбавшегося партнера грозно смотрели вспыхнувшие глаза фигуристки. «Прямо, как раньше», — пронеслось в голове у нее, а в следующую секунду Костя неожиданно подхватил ее на руки, крепко прижав к себе. — Отпусти! Ко-о-стя! Отпусти, кому сказала! — заливисто смеясь, просила Игнатьева, но все ее попытки вырваться из цепких лап Воронцова были тщетны: тот слишком соскучился по таким очаровательно детским эмоциям Полины и по ней самой. Спустя еще пару оборотов, он все же аккуратно поставил девушку на пол, на всякий случай придержав, чтобы убедиться в том, что восстанавливавшаяся после травмы Полина крепко стояла на ногах — привычка страховать, казалось, въелась в его сознание, залегла где-то на подкорке и сопровождала даже бытовые движения. Полина же только шутливо ударила его в плечо, поправив сбившиеся короткие волосы. Костя не видел партнершу всего пару недель, однако сразу же отметил, что что-то в ней изменилось: привычно собранные в пучок волосы теперь легкими волнами спадали на плечи, уставшие карие глаза посветлели и вновь заблестели, а на лице появился здоровый румянец, к которому температура на катке не имела никакого отношения. — Что ты делаешь здесь? Разве ты не должна быть в клинике? — встав рядом и точно так же облокотившись на борт, улыбнулся и бодро спросил он. — Хотела увидеть тебя, — Полина обняла его за предплечье, уложив голову на плечо, и прошептала ответ на заданный только что вопрос: знала, что Костя услышит ее. Понимая, что сегодня она наверняка потеряет его навсегда, Игнатьева желала насладиться спокойными и молчаливыми моментами с партнером, вместе с которым они на протяжении тринадцати лет бок о бок превозмогали боль, слезы, горькие поражения и травмы и радостно встречали победы — в конце концов, им даже удалось увезти медаль Игр. Костя успел стать для нее лучшим другом и главным советчиком, самым близким человеком — она действительно считала его братом и могла положиться на Воронцова в любой момент. Но у такой близости был лишь один минус: Полина слишком хорошо знала Костю, чтобы с глупой надеждой ждать иной реакции, кроме как равнодушия и отстранения в ответ на новость о завершении карьеры. Он не сможет понять ее, что бы ни твердил Максим в попытках подбодрить фигуристку: для Кости жизнь не просто крутилась вокруг спорта. Спорт и был его жизнью — внешнего мира попросту не существовало. Полина же продолжать существовать так и дальше не могла — да и, если честно, не хотела. — Нам нужно поговорить, Бу, — взволнованно прошептала Игнатьева, сильнее прижавшись к плечу Кости. Она чувствовала, как ее тело начинало бить мелкая дрожь, а руки постепенно становились совсем белыми, точно обжигающе холодный лед, на который она смотрела в ту минуту. Воронцов с тревогой заглянул в глаза, полные страха — такой в последний раз он видел Полину на их первом взрослом Чемпионате мира, когда сотые балла отделяли их от долгожданной победы, а впереди оставалась неизвестность произвольной программы, ошибиться в которой значило самостоятельно лишить себя медали. — Присядешь? — Костя стиснул ее похолодевшие ладони, почувствовав, что партнерше становилось все сложнее держаться на ногах. На секунду он подумал, что стоило подготовиться к тому, что Полина могла упасть — настолько потерянным казался ее вид. — Не здесь, пожалуйста, — попросила она из последних сил, собрав в кулак остатки былой воли и смелости. В тот момент в ней вряд ли можно было узнать трехкратную чемпионку мира и фигуристку, завоевавшую серебряную медаль Олимпийских игр. От той Полины осталась лишь оболочка — да и та покалеченная и истерзанная. — Идем в раздевалку. Костя начинал подозревать, что Полина пришла во дворец не просто так: уж слишком странным было ее поведение — за столь короткое время, всего за каких-то несколько минут, она так кардинально поменялась в лице, совершенно отчаявшись и едва сдерживая дрожь. Увидев ее на катке, Воронцов подумал о том, что это, должно быть, сложно — лишь наблюдать со стороны и не иметь возможности сделать самой, туго зашнуровав ботинки коньков, перешагнув порог трибун и ступив наконец на лед, с силой оттолкнувшись от него, чувствуя привычный скрежет под ногами и ветер, приятно бивший в лицо. И Костя искренне считал, что это атмосфера работы и тренировок, царившая во дворце, оказала такое влияние на партнершу: он думал, что дело в невозможности вернуться пагубно подействовала на Полину. Но ощутив, с какой силой она цеплялась за него, словно боялась потерять навсегда, словно этот вечер перечеркнет все, что было между ними, в его голове начинали рождаться мучительные подозрения, которые Костя всеми силами старался отогнать долгие недели. Только сидя в раздевалке Полина начала приходить в себя. Костя принес ей, кажется, уже третий стакан горячей воды, который она теперь крутила в руках в попытке собраться с мыслями и стараясь понять, с чего вообще стоило начать такой непростой разговор. — Полина, я не знаю, что заставило тебя так… — он поджал губы, пытаясь подобрать нужные слова. Игнатьева выглядела напуганной и растерянной, забито глядя куда-то вниз. —…нервничать, но я хочу, чтобы ты знала — я рядом, сейчас и всегда. Услышав последние слова, которые Воронцов произнес так серьезно, она только криво усмехнулась, продолжив разглядывать прорезиненный темный пол раздевалки, в которой провела столько часов в перерывах между тренировками. — Но будешь ли ты рядом, если я скажу, что ухожу? — сорвалось с ее все еще бледных губ так просто, будто сил сдерживаться и дальше вовсе не осталось. — Уходишь… куда? — он непонимающе уставился на Полину, нахмурив брови. — Я ухожу из спорта, Костя. Удар. Второй. Третий. Его словно оглушило, а сердце едва не перестало биться — последняя гайка, позволявшая его организму работать на износ в тот момент отлетела, дав ужасной боли растечься по венам. Он видел, что Полина что-то растерянно говорила, пыталась взять его за руку, даже кричала, желая получить в ответ хоть что-то, кроме молчания и хмурого взгляда зеленых глаз. Но слышать ничего из этого не хотелось — слова об уходе ранили физически, оставив на коже страшные, уродливые рубцы. Игнатьева продолжала тщетные попытки достучаться до партнера, однако тот будто и вовсе не замечал ее — Костя вообще вряд ли мог что-то заметить в тот момент. Теперь на месте, где когда-то было сердце — холодное, временами равнодушное, но все же живое — зияла дыра. Разрастаясь, она поражала все клетки его организма, уничтожала все хорошее, что было в нем когда-то, оставляя после себя лишь горькое, вязкое равнодушие и такое знакомое болезненное раздражение. — Ты не можешь винить меня в том, что я не хочу больше умирать здесь! Этот спорт разрушает меня! — отчаянно кричала Полина, наплевав на то, что их могли услышать. Ей было все равно, что юниоры, завершавшие вечерние тренировки, в скором времени должны были вернуться в раздевалки за вещами. Сейчас она хотела лишь одного: чтобы Костя понял ее, перестал закрываться в себе и просто выслушал то, о чем она молчала слишком долго. Чтобы он не ограждался, а остался рядом, разделил с ней столь важное решение, принял его по-настоящему, а не только на словах. — Мне тоже больно, ясно? Это была и моя мечта! И, как бы не думала Игнатьева, он понимал: то была попытка выкричать всю боль, что годами копилась внутри, запертая в глубине души, как самая страшная тайна, непозволительная для фигуристов их уровня. Как правда, признать которую было нельзя, потому что это сочли бы за проявление слабости. А слабости в спорте, как известно, не терпели никогда. Волна истерического плача вновь накатывала, набирая новую, еще большую силу, и Полине показалось, что еще минута — и она разрыдается прямо в душной раздевалке, чрезмерно яркие лампы которой нещадно резали по глазам. И все же ей удалось достучаться до Кости, потому как последние слова отчетливо отпечатались в его голове: это была и ее мечта. Зажмурив глаза до боли и попытавшись оградить себя от прорывавшихся сквозь пелену оцепенения надрывных криков партнерши, он облокотился на холодную стену, откинув отяжелевшую вмиг голову. Переведя заторможенный взгляд вперед и попытавшись сфокусироваться хоть на чем-то, он увидел перед собой страшную картину: большое зеркало, что висело напротив, открывало его затуманенному взгляду взор на происходившее в раздевалке. Сжавшаяся, совсем маленькая Полина, которая хваталась руками за него в тщетных попытках достучаться и заставить понять ее выбор, и он сам — страшно скалившийся собственному отражению. Воронцов попытался сосредоточить расфокусированный взгляд на этой картинке, чтобы найти ответ в своих же глазах. Но ни правильных решений, ни даже намека на эмоции не осталось — была только злость. Злость, боль и… обида. — Я не могу, Полина, — стальным, абсолютно неживым голосом произнес Костя, так и не убрав взгляда от зеркала. Он заметил, что после этих слов Полина сжалась еще сильнее и теперь казалась удивительно хрупкой, разом потеряв всю силу, наработанную за годы тренировок. Видел и то, в какой странной, абсолютно искусственной, жуткой и совершенно неудобной позе стоял он сам, не в силах сдвинуть окаменевшее тело — впервые за столько лет он был не властен над собственным организмом, владел которым, как ему казалось, в совершенстве. — Все это... Почему сейчас? Ты никогда не говорила, что хочешь... отказаться от этого, от нас. Дрожавшие прозрачные руки, закрывавшие заплаканное лицо Полины, тяжело рухнули вниз. Она подняла глаза, потратив на это, казалось, последние силы, и ее синеватые губы растянулись в пугающе сломленной улыбке: — Я никогда не отказывалась от нас, Костя. Я всегда, год за годом, делала выбор в пользу тебя, — еле слышно выдавила Игнатьева. Голос ее больше не выдавал никакого волнения, однако был совсем не похож на задорный и мягкий голос Полины — отныне он звучал страшно, искорежено и осязаемо болезненно. — Но когда-то нужно было остановиться — мне нужно было научиться выбирать себя.

***

— Ирина Андреевна, пожалуйста! — взмахнула руками Аня, когда тренер вновь сказала, что не желала слушать ничего, что хотя бы косвенно касалось планов фигуристки на следующий сезон. — Еще слишком рано говорить о твоем включении в состав сборной, Аня. Ты не восстановила и половины прыжков, — женщина отвела взгляд от ученицы, внимательно вглядевшись в дальний угол катка, где одна из девочек выполняла заход на четверной тулуп. — Лучшее, что ты можешь сделать — продолжать тренировки. Голос Захаровой звучал достаточно строго и уверенно, чтобы Аня поняла: поддержки от тренера на этот раз ждать не стоило. Призрачная надежда на то, что Ирина Андреевна продолжала верить в нее, считала, что Преображенская еще хоть раз смогла бы представить Россию на мировых соревнованиях, с каждым днем угасала все больше и больше, и огонек, оставшийся от пожара, который совсем недавно пылал внутри, теперь превращался в дотлевавший жалкий уголек, не оставив в душе и следа от былой силы, что двигала спортсменкой долгие годы. — А если я перейду в пары? — вдруг выкрикнула Аня, в голове которой одна за другой проносились мысли, которые могли бы хоть как-то увлечь тренера, привлекая внимание щебетавших рядом девочек, разминавшихся перед началом ледовой тренировки. Ирина Андреевна коротко усмехнулась, даже не оторвав взгляда от ученицы на арене. Откуда-то послышался глухой удар об лед и тихий всхлип, едва различимый среди гула фигуристок и скрежета коньков. Четверной тулуп закончился неудачей — как и карьера самой перспективной фигуристки России. — Ты слишком долго была одиночницей, Аня, чтобы теперь встать в пару, — пугающе ядовито отозвалась женщина, одновременно с этим одним лишь резким хлопком призвав упавшую пару секунд назад ученицу подняться и продолжить программу. А затем развернулась к Преображенской, с кривой улыбкой всмотревшись в ее упрямые глаза, полные желания что-то доказать: — Ты чересчур уперта и самонадеянна для того, чтобы позволять кому-то брать контроль над твоим телом, пускай даже на несколько секунд. — Вы ошибаетесь, — сквозь зубы прошипела фигуристка в ответ. — О, Аня, — буднично и очень искренне рассмеялась Захарова, вновь отвернувшись и сжав борт руками, облаченными в черные кожаные перчатки. — Когда-то и я была такой — чересчур упрямой и гордой. Сумей вовремя остановиться, иначе все запомнят не блистательные победы, а твое триумфальное поражение.

***

«Сегодня стало известно о распаде главной спортивной пары страны — серебряных призеров Олимпийских игр 2018 года и трехкратных чемпионов мира, Полины Игнатьевой и Константина Воронцова. Никаких комментариев по этому поводу от Федерации или самих фигуристов мы пока не получили. Остается лишь надеяться на то, что эта новость — очередной слух, а Игнатьева\Воронцов продолжат совместную карьеру, принеся стране золото Олимпийских игр в Турине, которые состоятся уже в следующем сезоне» — Аня! Анечка, скорее иди сюда! — закричала Татьяна, чьи руки, сжимавшие телефон, замерли в ожидании прихода дочери, чтобы показать ей репортаж с известного спортивного канала, который вышел только что, шокировав не только мать фигуристки, но и всех поклонников этого вида спорта. Преображенская вбежала в комнату, обеспокоено взглянув на Татьяну. Сердце билось так, словно она пробежала тридцатиминутный кросс на время, показав не лучшие результаты, несмотря на все свои старания. В голове роем проносились страшные мысли, и Аня ожидала увидеть все, что угодно, но никак не размахивающую телефоном женщину, которая, завидев в дверях гостиной дочь, тут же начала эмоционально рассказывать про какой-то очередной скандал в мире фигурного катания, разворачивавшийся прямо на ее глазах. — Мама, пожалуйста, перестань так пугать, — Аня с облегчением опустилась на диван рядом с женщиной, которая в следующее мгновенье начала извиняться, уверяя, что совсем не хотела беспокоить дочь, но просто не могла не поделиться с ней такими новостями. — Что случилось? — Пара Полины Игнатьевой и Константина Воронцова распалась! — встревоженно произнесла Татьяна, обеспокоенная тем, что такой замечательный спортсмен остался без достойной партнерши, а причины так и не были объявлены. Аню всегда удивляло то, с каким интересом ее мать следила за каждым прокатом спортивных пар и танцоров и как безразлично относилась к выступлениям фигуристов-одиночников — казалось, женщина даже не всегда оставалась смотреть программы во время посещения важных стартов, лишь изредка задерживая взгляд на особо важных для сборной спортсменах. Обижаться на подобное сама Аня перестала уже давно, да и какой в этом был смысл? Татьяна с волнением и замиранием сердца наблюдала за всеми программами дочери, с искренним восторгом и гордостью радовалась каждой ее победе, могла поддержать разговор о тренировках или элементах, пусть и не так увлеченно, как отец, однако ни одна из соперниц ни разу не зацепила внимание Татьяны и не тронула женщину, в то время как в парном катании она всегда видела что-то особенно завораживающее. Аня знала, что в глубине души мать мечтала видеть ее на месте этих хрупких девочек в руках высоких партнеров, но никогда не говорила об этом вслух, потому что знала: Аня свой выбор сделала давно и менять что-либо не собиралась. По крайней мере, Татьяна об этом ничего не знала. — Я уверена, что Воронцов быстро подыщет себе новую партнершу, — только хмыкнула в ответ Анна, покинув комнату. Говорить о спорте ни с кем не хотелось, а обсуждать чужую карьеру в то время, как рушилась собственная — тем более. Она знала, что о несносном характере фигуриста ходили едва ли не легенды: каждая девочка в группе Захаровой и вне ее считала своим долгом обсудить очередной слух, касавшийся Кости. Все точно сходили с ума от его мастерства и еще больше — от харизмы, но вряд ли когда-либо всерьез задумывались о том, каково было кататься с ним в паре. Алиса как-то рассказывала, что во время одной из тренировок на чемпионате Европы Воронцов и Игнатьева поссорились так, что чуть не сорвали выступление просто потому, что Косте показалось, что Полина могла бы устоять в сложнейшей поддержке на одной руке, вместо двух, получив повышенные надбавки, и уже это говорило о многом. Аня же видела Константина всего несколько раз: на жеребьевках чемпионатов России и на ежегодных приемах в Федерации, но почему-то фигура Воронцова никогда не вызывала у нее интереса — слишком надменным и самовлюбленным он ей казался со своими вечно нахмуренными бровями и цепким взглядом. В отличие от подруги, которая, казалось, следила за каждой новостью, в которой так или иначе упоминалось имя спортсмена — Алиса всегда любила обсуждать коллег по сборной и могла рассказать обо всем, что произошло в сезоне. Теперь же, услышав о том, что Полина Игнатьева завершила карьеру, Аня только покачала головой: зачем думать о том, чего не случится и надеяться, что Воронцов, открыто заявлявший о своей нелюбви к одиночницам, перешедшим в парный вид спорта во взрослом возрасти ради того, чтобы хоть немного продлить карьеру, станет всерьез рассматривать возможность кататься с ней? К тому же Ирина Андреевна ясно дала понять, что парницы из нее не выйдет, как бы Аня не старалась, и не доверять словам тренера не было причин: Преображенская и сама понимала, что ей было бы слишком тяжело кататься в паре и доверять кому-то, проявив слабость или уязвимость. Но злость и горькая обида от слов, сказанных Захаровой во время их последнего разговора четыре дня назад, все еще не отпускали. Аня не понимала, почему Ирина Андреевна так охладела к ней за столь короткий момент передышки и реабилитации после травмы. За все это время она не посетила почти ни одной тренировки ученицы, не дала ни одного совета по восстановлению квадов и не высказала ни слова поддержки в адрес так нуждавшейся в этом Анны. И потому Преображенская чувствовала, что засевшая на подкорках мысль все же оказалась правдивой: Ирина Андреевна разочаровалась в ней, перестала видеть перспективную спортсменку, которая могла принести стране и тренерскому штабу медали. Золотые медали грядущей Олимпиады. В распространенные в мире фигурного катания слухи о том, что Захарова «штамповала» учениц, словно на конвейере, а когда те переставали представлять интерес для сборной и Федерации, выставляла их, Аня никогда не верила. Хотя бы потому, что у нее самой случались взлеты и падения, но Ирина Андреевна неизменно оставалась рядом: выслушивала, поддерживала, ругала, но никогда не оставляла в одиночестве. Именно она помогла Ане найти врача в Швейцарии, чтобы сделать сложнейшую операцию после перелома ключицы в прошлый олимпийский сезон, а затем помогала ей с реабилитацией и едва ли не каждый день проводила индивидуальные многочасовые тренировки и подкатки, находила лучших постановщиков и подолгу задерживалась, анализируя ошибки и продумывая контент. Поэтому мысль о том, что ее могли выгнать из группы, точно надоевшую старую игрушку, казалась абсурдной. До того разговора. От размышлений о злополучном вечере ее отвлек неожиданно громко завонивший телефон, небрежно оставленный где-то в комнате после того, как шокированная новостями Татьяна позвала дочь в гостиную. Аня в спешке откинула смартфон, напуганная криками матери, и поэтому теперь была вынуждена искать его среди многочисленных вещей, разбросанных на кровати. — Черт! И кто просил ее… — на днях Татьяна обмолвилась о том, что Ане срочно нужно было разобраться в куче вещей и отдать часть из них, ведь они только занимали место в шкафу, и именно этим фигуристка и занималась до того, как узнала о последних новостях в мире спорта. Оттого среди этих бесцельно пылившихся вещах непрерывно и очень настойчиво теперь жужжал ее телефон. — Да где же он? Отыскав наконец разрывавшийся мобильный, Аня едва не опешила, увидев высветившееся на экране имя: ей звонил президент московской Федерации, связаться с которым она даже не надеялась, когда просила сотрудников комитета предоставить список свободных партнеров пару недель назад. Это была лишь глупая мысль, навязчиво всплывавшая в ее голове снова и снова после разговора с Алисой, но Аня совершенно не рассматривала переход в парное катание всерьез — скорее просто хотела знать, были ли у нее шансы в принципе. — Алло, — решительно произнесла она, ответив на звонок, хотя внутри все отчего-то дрожало и замирало: Аня и не предполагала, что столь высокопоставленный чиновник вообще обратит внимание на ее метания и позвонит ей лично. — Анна, здравствуйте. Меня зовут Антонов Иван Анатольевич, я президент московского отделения Федерации фигурного катания на коньках, — голос на том конце провода звучал уверенно, но доброжелательно и сразу располагал к себе. Она встречалась с представителями Федерации много раз, но еще ни один из них не вызвал у нее доверия или хотя бы положительных эмоций: надменные лица и слишком умный вид никогда не соответствовали тому, что обычно делали чиновники. — Сергей Алексеевич передал, что вы интересовались возможностью перехода в парное катание. Она не знала, что отвечать и что в принципе стоило говорить о своих планах совершенно незнакомому человеку. Не понимала, что ей делать и каково было ее положение как одиночнцы — осталось ли для нее место вообще. Когда Аня звонила в Федерацию, она и подумать не могла, что все это окажется настолько серьезно: неужели среди членов сборной нашелся свободный партнер, который согласился бы встать в пару, когда этот сезон все еще не был официально закончен? Но она все еще не была готова оставить попытки восстановить прыжки и прийти в форму для возобновления соревновательной деятельности в одиночном катании, а потому... — Я действительно рассматривала такую возможность, — скрыв нотки волнения в голосе, кивнула она. Давать ложных обещаний Аня не любила, потому что знала: не было ничего хуже, чем пустая надежда, изначально обреченная на провал. — Но окончательного решения вы так и не приняли? — Простите, Иван Анатольевич, — Ане хотелось бы дать ему положительный ответ, попробовать себя в чем-то новом, но она понимала, что достойного партнера попросту не найти, ведь все пары были сформированы задолго до олимпийского года, чтобы успеть скататься и показать себя на мировых аренах. К тому же, она не готова была отступаться: слишком многим ей пришлось пожертвовать, чтобы стать той, кем она являлась сейчас. — Но я пока не готова уходить из одиночного катания. Интерес к парам был вызван тем, что я долгое время не могла вернуть спортивную форму. Антонов тихо рассмеялся: «Все спортсмены до смешного одинаковые», — подумал он. Ни один из них до последнего не хотел смотреть правде в глаза, никогда, казалось, не искал легких путей, а затем, оказавшись на обочине былой славы, с одной лишь горькой печалью осознавал, сколько ошибок совершил на своем пути. Только исправлять их уже было слишком поздно — это Иван Анатольевич помнил на собственном опыте. — Что ж, — немного раздосадовано вздохнул он, — тогда надеюсь увидеть вас на Олимпийском пьедестале в следующем сезоне, Анна. Всего доброго. — До свидания. Она опустилась на кровать, закрыв тяжелые веки и шумно выдохнув в тот момент, когда мужчина на том конце сбросил вызов. «Я только что отказалась от, возможно, единственного шанса продолжить карьеру в парном катании», — пронеслось у Ани в голове. Ей оставалось только надеяться на то, что это решение стало верным.

***

Костя, казалось, потерялся во времени. Он не помнил, какое было число и какой день недели, не знал, сколько часов проводил в зале и на льду, безбожно убивая свое тело нагрузками. Он хотел только одного: чтобы все вновь вернулось на свои места. Он все еще по-детски глупо надеялся, заходя по утрам в спортивный зал, что Полина ждала его там, привычно разминаясь на своем ярко-желтом коврике, который ему вечно приходилось таскать во время соревнований из раздевалки в номер. Ступая на лед, он оборачивался, чтобы подать ей руку, но тут же одергивал себя — старые привычки теперь лишь сбивали, возвращая в суровую реальность, и заставляли вспоминать, что он оказался всего лишь человеком: все вокруг давило, напоминая о годах, что они провели во дворце вместе, плечом к плечу. Телефон разрывался от звонков журналистов и представителей Федерации, которые желали услышать от него хоть какое-то объяснение произошедшему, ведь фигуристы-парники обычно заканчивали спортивную карьеру вместе, а не прекращали сотрудничество столь резко и так непредвиденно. Первые несколько дней Костя просто не брал в руки мобильный: тот звонил каждую минуту, чем жутко раздражал и без того пребывавшего в печальном расположении духа атлета. И Воронцов был безмерно благодарен дяде за то, что тот взял все формальности на себя, и Косте не пришлось разбираться еще и с кучей бумаг в Федерации, глядя в эти бестолковые лица чиновников, которые ничего не понимали в спорте, но почему-то имели возможность рушить карьеры и жизни многих спортсменов. Не донимал расспросами и Павел Александрович. Костя не знал, что сказала ему Полина, но Загорский с того момента ходил хмурый, словно ушел в себя — точно так же, как и его лучший ученик. Ледовый дворец точно замер вместе с ними: не было больше заливистого смеха Полины, который доносился с арены каждое утро, не было нарочито серьезного взгляда Загорского, который пытался напомнить ученикам о важности соблюдения субординации на тренировках, не было громко звучавшей из колонок музыки, которую обычно включал Костя во время разминки, не было и любимых всеми юниорами и новисами открытых тренировок и небольших шоу, что традиционно устраивали фигуристы пару раз в месяц, чтобы подбодрить юных спортсменов. Не было ничего — жизнь замерла, оставив после себя лишь горькое послевкусие и выцветшие фотографии, развешанные в коридоре главного холла. Остановившись однажды, чтобы проверить, не забыл ли он ключи от машины в раздевалке, Костя вдруг заметил, что над диванчиком, прямо в центре зала, висела большая фотография, на которой были запечатлены они с Полиной: Воронцов, крепко обнимал партнершу за талию, широко улыбался, а Игнатьева, едва сдерживая слезы, прижимала к губам серебряную медаль Олимпийских игр. Точно такую же фотографию она опубликовала в социальных сетях тогда: такими счастливыми они, еще совсем молодые фигуристы, выглядели на снимке, радуясь триумфу на своей первой Олимпиаде, после которой тут же поставили перед собой новую цель — завоевать золото через четыре года. И именно это фото Полина выбрала вновь, написав о завершении спортивной карьеры несколько дней назад. Воронцов с силой ударил по стене, желая отогнать воспоминания о злополучном дне, когда его жизнь остановилась, став похожей на однообразную пытку, конца которой просто не было. Он тяжело выдохнул и провел ладонями по мокрому от долгой тренировки лицу. Стрелка часов перевалила уже за одиннадцать вечера: он вновь забылся, с новой силой выполняя один подход за другим и не обращая внимания на то, что тренировочный зал опустел, а за окнами стемнело. — Константин, — вдруг где-то в дверях раздался знакомый голос, заставив фигуриста обернуться, удивленно вскинув брови. Перед ним стоял Павел Александрович, привычно облаченный в строгие брюки и рубашку — как и всегда после тренировки или во время соревнований, тренер предпочитал удобным спортивным костюмам деловые вещи, выгодно подчеркивавшие его высокую статную фигуру, даже с возрастом не потерявшую величия и внушительности. Он наблюдал за учеником уже некоторое время и печально замечал, как похож был спортсмен на своего учителя: иногда излишне эмоциональными повадками, способностью из раза в раз превозмогать себя, манерой тренироваться часами напролет, желая забыться и убежать от проблем. — Я уже ухожу, — резко произнес Костя, не в силах слушать долгие нотации о том, что такие нагрузки могли навредить даже ему, опытному и крепкому спортсмену. — Я пришел не за этим. Нужно поговорить. Воронцов знал: если тренер звал «поговорить», это наверняка не закончится ни чем хорошим — все это он проходил уже тысячу раз, а перепроверять свои предположения не очень хотелось теперь. Однажды, когда Косте было шестнадцать, и он уже несколько лет катался под руководством Загорского, мальчишка связался с не самой удачной компанией. Вряд ли это было возможно среди спортсменов училища Олимпийского резерва, но общительному Косте, желавшему найти друзей в постоянном потоке смены состава юношеской сборной, удалось вляпаться в неприятности: тогда он впервые попробовал алкоголь и сигареты. Их компанию, как это обычно и бывало, застали прямо в тот момент, когда юный фигурист прикуривал одному из дзюдоистов, что жил в соседней комнате, а потому уже на следующее утро Воронцов был вызван в кабинет тренера перед тренировкой. Тогда Загорский пугающе спокойным голосом объяснил, что ждало Костю, если он еще хоть раз «возьмет в рот подобную дрянь». Тогда мальчишка еще две недели оставался после основных тренировок, убирая по указанию тренера инвентарь в залах и собирая в раздевалках коньки для заточки. — Послушай, — начал Павел Александрович, сидя уже в кабинете. На столе, всегда педантично убранном и аккуратном, прямо на самом видном месте стояла фотография, сделанная после награждения на Олимпийских играх: Костя и Полина, обнимая тренера с двух сторон, надевали на него свои медали, заливисто смеясь. Воронцову тогда казалось, что он никогда не видел столько гордости в глазах Павла Александровича, как в тот день. — Я знаю, что потерять партнершу в преддверии, возможно, главного в карьере сезона — это тяжело, но… — Тяжело? — рассмеялся Костя, перебив тренера и с недоумением вглядевшись в спокойные серые глаза. Раз Загорский решил поговорить по душам, сдерживаться спортсмен не планировал, а потому слишком запальчиво произнес: — Тяжело — это проиграть чемпионат Европы. А это страшно, непоправимо, отчаянно — как хотите, но точно не тяжело! — …но мне казалось, что я воспитал в тебе спортсмена, — невозмутимо продолжил Загорский, не обратив внимания на перешедшего на крик Костю, глаза которого сияли раздражением. — Воспитал в тебе мужество и умение достойно принимать поражения и удары судьбы. — Только если это не удары от близких. Павел Александрович покачал головой, когда уголки его губ изогнулись в печальной полуулыбке, и встал из-за стола. Он неспешно подошел к массивному деревянному шкафу, на многочисленных полках которого были ровными рядами расставлены книги, посвященные тренировочному процессу, педагогике и теории фигурного катания, и достал оттуда небольшой бархатный альбом — совсем старый, но оттого не менее красивый и совершенно не казавшийся пыльным или забытым. Костя, внимательно следивший за каждым движением тренера, попытался вспомнить, видел ли он хоть раз что-то подобное в руках мужчины, но так не смог найти в памяти ничего похожего. Когда Загорский положил альбом перед учеником, тот обомлел: на бордовой обложке красовалась выведенная от руки красивым почерком надпись «Полина и Константин», а внутри оказались собраны десятки, если не сотни их фотографий, вырезки из газет и спортивных журналов, освещавшие победы и успехи спортсменов, с любовью и заботой вставленные в бумажные резные рамочки. Каждая фотография была аккуратно подписана снизу, на специальной строке, отчего сердце у Кости болезненно сжалось. — Посмотри, — наконец произнес тренер, открыв самое начало альбома и указав на старую, давно потерявшую яркость фотографию, — это ваш первый совместный прокат. Тебе тогда едва исполнилось пятнадцать, а Полине было и того меньше. Вы выступили отвратительно, — рассмеялся Загорский, а его взгляд, прикованный к фотографии, поразил Костю: он совсем не часто видел тренера таким — улыбавшимся, мягким, открытым. — Я думал, что из вас ничего не выйдет, но продолжал работать, потому что, несмотря на все поражения, вы были готовы трудиться дальше. А это, — он перелистнул страницу, открыв взору Кости фотографии, о существовании которых он и не догадывался раньше, — юниорский финал Гран-при. Вы тогда катали программу под Рахманинова и считали ее самой скучной среди всех участников. Но именно она принесла вам золото. Еще совсем юный Костя, вдруг ставший чемпионом, радостно улыбался и махал рукой зрителям и болельщикам, которые громко аплодировали им с трибун, с гордостью показывая миру свою первую серьезную награду значимого чемпионата, открывшего им дорогу в большой спорт. Полина стояла рядом, в простом сером платье, почти не украшенном стразами, а ее черные, тогда еще длинные волосы, красиво собранные в пучок, открывали длинную шею, на которой висела такая же, как и у Кости, медаль с красивой гравировкой «ISU Junior Grand Prix 2007». Он помнил, как счастливы тогда они были, сколько гордости светилось в глазах дяди и как радовалась мама, специально прилетевшая из Воронежа в Москву, чтобы встретить сына и лично поздравить его с победой. В те недолгие несколько дней она смогла вновь стать собой, забыв о страшной трагедии, сломившей ее и оставившей маленького Костю на попечении Ивана Анатольевича. — А это та самая программа, которой вы доказали всем, что умеете быть не только бойкими и энергичными, но и очень романтичными. Тогда она тронула всех, — улыбнулся Павел Александрович, с теплотой глядя на фото из журнальной вырезки. «Трехкратные чемпионы России и чемпионы мира среди юниоров, Полина Игнатьева и Константин Воронцов, во второй раз выиграли золото чемпионата Европы, доказав всем, что они намерены стать абсолютными лидерами мирового фигурного катания. Вчера завершился чемпионат Европы, проходивший в Осло, победителями которого стала молодая российская пара. Юные, энергичные, яркие и, несомненно, талантливые спортсмены вырвали победу у китайских соперников, безупречно откатав произвольную программу под несвойственную для их пары лиричную и медленную музыку, удивив не только поклонников, но и судей». — Павел Александрович, это… — он с трудом мог подобрать слова, чтобы описать восторг и удивление, которые удалось вызвать тренеру подобным откровением. Это было настолько неожиданно — узнать, что все эти годы Загорский, который мог наказать за малейшую провинность, который не отпускал их, еще школьников, домой на новогодние каникулы из-за плотного тренировочного графика, который всегда довольно сдержанно реагировал на победы, не желая разбаловать учеников, все эти годы с трепетом собирал статьи и хранил фотографии с каждого из их прокатов. —…невероятно. — Ты великий спортсмен, Константин, — с удивительной легкостью прозвучали слова. — Но, кажется, ты стал слышать это слишком часто, а потому забыл, кто помог тебе стать тем, кем ты являешься. — Я безмерно благодарен вам за все, что… — нахмурился Костя, оторвавшись от альбома. — Я тут не причем, — покачал головой Загорский, на лице которого не осталось прежней мягкости. — Но вот Полина — та, кто помогла тебе стать чемпионом. И ты должен быть благодарен в первую очередь ей. — Я никогда не умолял ее заслуг, и вы это знаете, — голос Кости вновь звучал холодно, отстраненно, а яркий взгляд зеленых глаз тут же потух и стал пугающе жестким, оставив после откровенной беседы лишь горькое равнодушие. – Услышь меня, Константин, — Павел Александрович закрыл альбом, намереваясь поставить его на место, но все же передумал, вновь развернувшись лицом к ученику. — Я хочу, чтобы ты сохранил его, несмотря на свое неоправданное и ненужное сейчас упрямство. Воронцов встал, поняв, что продолжать разговор о Полине было бессмысленно: как бы он не старался, перебороть чувство предательства от самого близкого человека не получалось, хотя в глубине души что-то отчаянно ныло, просило извиниться за то, как он повел себя, и спокойно поговорить, отбросив гордость и обиду. Загорский осознавал это, понимал Костю и его поведение, потому что и сам знал, каково это — лишиться партнерши в самый важный момент, как знал и Костю с самого детства. Он был уверен, что Воронцов все же сможет справиться с этим — нужно было лишь подтолкнуть его, помочь вновь найти смысл, который приведет его к мечте, вновь даст силы бороться и совершенствоваться. Но то, что сказал Костя в следующее мгновенье, заставило тренера усомниться в возможности этого и болью отдало в сердце. — Мне предложили работу в США, — все тем же ровным голосом произнес Воронцов, не оторвав руки от ручки двери. — Академия, где мы тренировались, предоставляет хорошие условия. — Ты уже дал ответ? — Нет, — честно признался Костя. Он сомневался в правильности этого решения, боялся, что в таком случае потеряет еще и Павла Александровича, но сегодня убедился в том, что карьера профессионального спортсмена для него закончилась с уходом Полины, а потому он должен был двигаться дальше. — Но других вариантов у меня нет. Костя вышел из кабинета, оставив Загорского в одиночестве. Альбом, не тронутый, так и остался лежать на краю стола. Павел Александрович горько вздохнул, понимая, что упрямство Кости было единственным, что ему, как тренеру, так и не удалось обуздать — но это было не плохо, ведь только благодаря этому качеству Костя смог достичь столького, не опустив рук. Встав из-за стола, мужчина аккуратно поднял дорогой сердцу альбом, намереваясь вернуть его на место, но заметил, что из-под обложки выпал небольшой пожелтевший от времени клочок бумаги, вырванный из простой тетради в клетку, исписанный кривым и торопливым мальчишеским почерком: «Павел Александрович! Пожалуйста, простите меня! Я обещаю, что буду стараться больше всех, стану лучшим из ваших учеников, только не выгоняйте меня! Я буду приходить на тренировки на час раньше и оставаться после, чтобы доказать, что вы не ошиблись, взяв меня к себе. Я больше никогда не подведу вас!

Константин В.»

— Константин, — усмехнулся Загорский, бережно вложив листочек на место, в самый конец альбома, куда был приделан специальный кармашек, в который тренер вкладывал все, что нельзя было вставить к фотографиям и газетным вырезкам. — Кажется, пришло мое время доказать, что и ты не ошибся, выбрав меня.

***

Аня переступила порог ледового дворца, перебирая в голове все, что ей предстояло сделать сегодня — планы у нее были по-настоящему грандиозные. Где-то в глубине души она чувствовала, что этот день станет особенным: проснувшись с утра, она впервые за долгое время не ощущала этой вязкой, противной слабости в теле, не казалась себе жалкой — силы вновь наполнили ее тело, заставив скорее встать с кровати и начать делать что-то, куда-то бежать, поддавшись бешеному ритму столицы. К тому же Аня помнила, что вчера Ирина Андреевна вернулась с последнего этапа Чемпионата мира, на котором ее подопечные завоевали золотую и бронзовую медали. Это должно было смягчить настрой тренера по отношению к Преображенской, ведь Аня планировала безупречно откатать свою короткую программу, доказав, что она еще была способна составить конкуренцию лучшим ученицам Захаровой. И если четверные ей все же не удадутся, то коронный тройной аксель она одолеет — в этом фигуристка не сомневалась. Она с какой-то легкой, давно забытой мечтательностью вышла на лед, почувствовав, что даже коньки сжимали ноги как-то особенно крепко, страховали и помогали сохранять устойчивость на выездах. На ней были любимые гетры, порванные в нескольких местах, но все такие же теплые и красивые, как и несколько лет назад, когда Аня купила их в маленьком спортивном магазинчике в Мюнхене, где проходил один из этапов Гран-при. Они всегда были ее талисманом — фигуристка надевала эти гетры на каждую тренировку перед важными стартами, придавая себе таким образом правильный боевой настрой. Ей не нравились эти глупые, абсолютно детские салфетницы в виде зверушек или героев мультфильмов, поэтому в качестве вещи, которая приносила удачу, она выбрала именно эту вещицу. Выдохнув, она сделала первый толчок. За ним — второй и третий. Она была готова. Это — ее последний шанс доказать Ирине Андреевне, что она достойна остаться в группе, достойна отобраться на Олимпиаду и завоевать медаль, о которой мечтала так долго. Оглянувшись по сторонам, Аня увидела, что Захарова вышла из подтрибунного помещения и теперь направлялась в сторону арены. «Значит, сейчас», — решила Аня. Махнув стоявшей у борта девочке, которая видела в Преображенской эталон фигуристки и спортсменки и потому согласилась помочь с музыкой, она встала в начальную позу, закрыв руками лицо и привлекая внимание тренера, которая в этот момент обсуждала что-то с хореографом и еще не видела того, что происходило на льду. Voilà – Barbara Pravi Слушайте меня, Наполовину певицу, Говорите обо мне Своим любимым, своим друзьям. Слушая знакомые, уже давно заученные наизусть слова, Аня изящно двигалась по льду. Ее тело чувствовало музыку каждой клеточкой, а она сама полностью отдалась танцу, стараясь вложить в него всю свою боль, бесконечно сильное желание стать той, кем ее хотели видеть другие и кем хотела вновь стать она сама. Она не просто каталась — Преображенская рассказывала слишком знакомую историю, передавала застывшим у бортов девочкам и тренерам рассказ о сложной и тернистой судьбе, полной сомнений, страхов и разочарований. Расскажите им о той черноглазой девушке И ее безумной мечте. Мечта… Олимпийские игры с самого детства являлись ее главной целью, ее смыслом. И когда Ане пришлось пропустить конец первого олимпийского сезона и сами Игры из-за травмы, она была в страшном, всепоглощающем ужасе — не могла ведь она, главная надежда сборной, пропустить событие всей жизни! Но тогда фигуристка оступилась, заупрямилась, слишком поспешила ради того, чтобы выглядеть лучшей в глазах того, кто этого совершенно не заслуживал. Ирина Андреевна поначалу предупреждала ее, пыталась вмешаться, но было бесполезно: Аня видела перед собой цель и упорно шла к ней под руководством того, кого считала истинным тренером и самым близким человеком, не обращая внимание на разговоры за спиной. Потому по своей же глупости она не поехала на сборы с Ириной Андреевной и перешла в другую группу — впервые за много лет. В итоге все закончилось страшной травмой и разочарованием во всем, что Аня считала настоящим. Но более она не была той маленькой наивной девочкой и не могла допустить, чтобы подобное случилось вновь — она должна бороться до конца. Что я хочу — так это писать истории, которые дойдут до вас, Вот и все. Заход на первый прыжок — тройной лутц, что многие годы являлся ее любимым элементом, тем, что всегда удавался легче остальных, несмотря на специфичность захода и необходимость большей концентрации. Рискнув, она набрала достаточную скорость и оттолкнулась зубцом правой ноги. Первый оборот. Второй. Третий. Она чисто приземлила элемент, выдержав идеальный выезд, радостно улыбнувшись и победно вскинув руки в стороны. Первый рубеж был пройден — осталось еще три прыжка и два каскада. Вот, вот кто я есть, И вот я здесь, хоть мне, обнаженной, и страшно, да, Вот она я — здесь, и в шуме и в тишине. Небольшая передышка перед заходом на следующий прыжок — ее любимая дорожка шагов. Быстрая, красивая и сложная, но проработанная до мелочей, исполненная точно в такт музыке и с невероятным артистизмом, за который так любили спортсменку судьи. Это определенно была одна из самых удачных программ Ани, и она на мгновение подумала о том, чтобы оставить ее на олимпийский сезон. Посмотрите на меня, или хотя бы на то, что от меня осталось. Посмотрите на меня, прежде чем я возненавижу себя, И все же волнение начало пробирать ее, заставив улыбаться нарочито искусственно, даже вымученно. Аня шла на заход на тройной аксель, который не удавался ей с самого чемпионата Европы, несмотря на то, что все остальные элементы она стабилизировала. Преображенская понимала, что это был обязательный прыжок нее, как для одиночницы такого уровня, поэтому всеми силами заставляла себя верить в то, что у нее получится на этот раз — риск должен стоит того. Главное лишь докрутить, а выезд она как-нибудь вытянет — она ведь давно привыкла отвоевывать у льда заведомо обреченные прыжки, вытаскивая их всем телом, вырывая зубами у притяжения арены. Что вам сказать такого, что другие уста вам не скажут? Это не так уж много, Но все, что у меня есть, я оставляю здесь, вот и все. Беговые для набора нужной скорости, разворот лицом вперед — заход на прыжок, толчок левой ногой и плотная, отлаженная группировка. Обычно она исполняла аксель в усложненном варианте, подняв вверх обе руки, но сегодня на кону стояло слишком многое, чтобы так рисковать — она еще успеет довести элемент до идеала. Сгруппировавшись и прижав обе руки к груди, она зажмурила глаза. Только бы не недокрут! Ане почти удалось выполнить все идеально, но на последнем, половинчатом обороте ее вдруг выкинуло из круга и она приземлилась на обе ноги. Тройной аксель был сделан, но выезд был исполнен грязно, что не позволило бы элементу войти в плюсовую зону. Вот кто я есть, И вот я здесь, даже если с обнаженностью покончено. Это мое горло, мой крик, и я сама, так тому и быть, Вот она я, прямо тут: Аня чувствовала, что ее начинало трясти: тело, отвыкшее от таких нагрузок, постепенно каменело, мешая красиво исполнять хореографическую сторону программы. Выполнение элементов отнимало слишком много сил, которые должны были быть потрачены на финальный прыжок в конце программы. Но Преображенская упрямо не желала сдаваться: у нее еще будет несколько драгоценных мгновений отдыха, чтобы понять, что делать дальше. А пока она должна была сосредоточиться на вращениях. Я, моя мечта, мое желание, И как я от этого умираю, и как над этим смеюсь, Вот она я — здесь, и в шуме и в тишине. Бедуинский прыжок для более сложного захода во вращение, либела вбок с вертикальным отводом плеч — так, чтобы образовалось кольцо, затем — идеальный бильман. Преображенская чувствовала, как щелкнуло плечо в момент, когда она отводила руку, чтобы ухватиться за лезвие конька и выпрямить ногу, но решила, что разберется с этим позже — как и со всем остальным. Ключица не беспокоила ее уже долгое время, поэтому Аня решила, что виной тому послужило ее безрассудство и слишком быстрая разминка перед выходом на лед. Не уходите, умоляю, останьтесь надолго, Это, может, меня и не спасет, нет, Но я не знаю, как мне обойтись без вас, И снова дорожка шагов, во время которой предстояло принять решение, которое могло повлиять на ее будущее в спорте. Но Аня твердо решила еще тогда, когда самолет сборной России приземлился в Москве после чемпионата Европы — она должна хотя бы попытаться. Разогнавшись и красиво вытянув руки, подняв ладони вверх, она заходила на четверной тулуп. Это был один из самых легких ультра-си прыжков, который безошибочно удавался ей всегда, а потому Аня решила: что бы ни случилось, она исполнит его. Пусть на соревнованиях они никогда бы не вставили квад в конец, теперь это стало личным вызовом для фигуристки, продемонстрировавшим бы всем ее силу и выносливость. Вальсовая тройка, толчок левым зубцом и… осознание, что высота для четверного прыжка оказалось чересчур низкой, но скорость — достаточно высокой для того, чтобы остановиться. Она не смогла правильно рассчитать силу толчка и слишком поздно поняла, что элемент обречен на провал. С глухим, поразившим слух всех присутствовавших на трибунах ударом, она упала на лед. Приземление вышло болезненным и жестким: бедро нещадно ныло от такого резкого соприкосновения с холодной материей, пока Аня быстро поднималась, а руки тяжелели и тряслись, отказываясь слушаться. Любите меня, как любят друга, который уходит навсегда, Я хочу, чтобы меня любили, Потому что мне не очень нравится моя фигура. Еще одна короткая дорожка, вращение в заклоне с оттяжкой ноги назад, что всегда так нравилось Ане: она считала эту позицию одной из самых красивых среди всех, что исполняла сама, — затем толчок, переход в волчок с разворотом корпуса и отставленной в сторону ногой. Красиво закрыв ладонью лицо, она оттянула левую руку назад, продолжив вращаться, пока к горлу постепенно подступала тошнота. Однако дело было не в том, что она сделала не меньше десяти оборотов на огромной скорости, нет — настало время двух сложнейших каскадов, а ее тело не было способно выполнить даже элементарные прыжки. Вот кто я есть, И вот я здесь, даже если с обнаженностью покончено, Вот она я — здесь, и в шуме, и в ярости тоже. Твиззлы, петли, крюки — все это Аня делала точно автоматически, рефлекторно, даже не задумываясь. Сейчас все ее внимание занимала техника, которую она обязана была соблюсти с идеальной точностью, чтобы выполнить дорогой каскад. Она знала, что исполнит тройной риттбергер без особых усилий, однако первым элементом был лутц. Рискуя, чувствуя, что силы на пределе, она все же прыгнула, но докрутила лишь два оборота, вновь оказавшись во власти обжигающего тело льда. Но сдаваться она не собиралась даже после столь сокрушительного поражения — на очереди был второй, последний каскад прыжков. Посмотрите на меня, наконец, и на мои глаза и на мои руки, Все, что у меня есть — это мое горло, это мой крик. Никто из фигуристок не исполнял каскады с четверными прыжками в конце программы, когда даже у самых выносливых спортсменов силы были на исходе. Никто, кроме нее. Именно в этом и заключалось отличие Анны от других — она никогда не равнялась ни на кого и не желала вписываться в рамки привычного, не боялась пробовать что-то новое. Теперь она должна была сделать хотя бы сольный квад — особенно после глупой ошибки на предыдущем элементе. Дорожка, полная пластики и артистизма, вновь твиззлы — чистые, изящные и такие легкие, словно все это не стоило Преображенской титанических усилий. Но Аня давно запомнила главное правило фигурного катания: даже если ты разваливаешься на части во время проката, даже если чувствуешь, что травма уже неминуема, но все еще можешь катать — делай это так, чтобы ни один зритель не увидел твоей боли. Заход на злополучный четверной сальхов, за которым следовала финальная позиция, вышел нервным. Оттолкнувшись, Аня поняла, что совершила ту же ошибку, что и на тренировке в тот злополучный день — во время толчка она не успела развернуть плечи достаточно сильно и оттянуть ногу, потому просто не смогла докрутить нужное количество оборотов и упала. И вот я и здесь, Вот она я!.. Преображенская быстро поднялась, собрав остатки сил и не помня, как доехала последние несколько секунд программы. Аня открыла глаза, когда по ее щекам текли слезы, а на льду стояла абсолютная, пугающая тишина. Ирина Андреевна смотрела на нее пронизывающим взглядом, от одного вида которого у Ани по телу пробежала дрожь. Она все еще стояла посреди огромного льда, гордо вскинув подбородок и распрямив плечи, как того требовала программа, но внутри ощущала, что от гордости в ней не осталось ни капли. Она все оставила здесь — выплеснула все свои эмоции, всю боль, всю себя на этот лед. — Анна, — позвала ее Захарова, заставив наконец расслабить плечи и опустить голову. В руках она крепко сжимала чехлы ученицы — точно так, как делала обычно во время соревнований — то ли по привычке, то ли за тем, чтобы та поскорее вышла со льда. — Идем, нужно поговорить. Аня уходила со льда под громкие аплодисменты девочек разных возрастов: от совсем небольших, только пришедших в этом году в команду Ирины Андреевны, до взрослых фигуристок, которые уже несколько сезонов выступали наравне с ней, но продолжали видеть в Преображенской эталон спортсменки. И Аня боялась, что это были последние аплодисменты, которые она услышит на льду. Что это станет последним разом, когда она сумела прокатать соревновательную, сложную программу, а не прогоняла выступление для шоу. — Помнишь, о чем я говорила тебе перед отъездом? — спросила тренер, сложив руки на груди и пристально вглядевшись в опустошенные голубые глаза напротив. — Что я должна остановиться, чтобы мой триумф не закончился провалом, — повторила слова Захаровой Аня. Ей казалось, что она никогда не сможет забыть фразу, накрепко врезавшуюся в память болезненным приговором. В ответ Ирина Андреевна кивнула, не сводя твердого взгляда с фигуристки, — такого, что становилось по-настоящему жутко, страшно, холодно и хотелось укрыться от этих строгих, всевидящих глаз. — Аня, пойми меня правильно, я ведь не желаю тебе зла. Чемпионат Европы стал лишь первым в череде неудач, которые в итоге сломили тебя, — грустно сказала Захарова, внимательно следя за реакцией Ани и старательно подбирая слова: обидеть ученицу ей не хотелось, но она понимала, что иначе было нельзя — в спорте не было места жалости и слабостям. — Ты должна уйти сейчас, пока еще не поздно. — Что… что вы такое говорите? — Преображенская сделала несколько шагов назад, упершись спиной в стену. Холодный бетон, облаченный в тонкий слой светлой краски, обжигал не хуже слов тренера. — Как вы можете?.. — Как спортсменка ты закончилась, Анна. Ты не восстановишь квады, потому что твое тело истощено. Тебе нужен отдых, иначе ты вновь окажешься на больничной койке. Кто бы что не говорил, но своих спортсменов я не калечу — и ты исключением не станешь. — Нет… — замотала головой фигуристка, подняв руки и отказываясь слушать дальше то, что говорила Захарова. До этого момента Ане казалось, что самые обидные слова, какие только может услышать ученик от тренера, она уже слышала, но то, что твердила теперь Ирина Андреевна, резало по сердцу, выворачивая наизнанку то, что Аня так тщательно старалась скрыть долгие годы. Ее мир рушился, но рушился постепенно, не давая ей передышек и возможностей прийти в себя, чтобы понять, что делать дальше и как выбираться из-под тяжело лежащих на душе обломков ее прошлой, блистательной карьеры. Карьеры, которой больше не существовало. Карьеры, у которой больше не было будущего.