Глава 4

— Катя! — Ответа не последовало. — Этого ещё не хватало! — выругался Гриша, вытаскивая из заднего кармана брюк телефон, чтобы набрать скорую. За несколько минут бригада была вызвана, а он сам, подложив под голову ученицы её достаточно мягкий рюкзак, подошёл к столу и начал копаться в нём, чтобы найти в листочках, где дети писали о себе, номер телефона её отца. Вытянул нужный лист и сразу же набрал Алексея. Звонить пришлось несколько раз, и то, что с той стороны не поднимают, начало его раздражать. Однако, после четвёртой попытки трубку всё же взяли. Оттуда послышался грубый мужской голос, который явно был раздражён неугомонностью звонившего. А объяснялось это тем, что Фогель был на работе, и он никогда не отвечал на неопределённые номера в рабочее время, чтобы не отрываться от рабочего процесса и сделать в итоге как можно больше. Настойчивость, с которой до него пытались дозвониться, взяла верх, именно поэтому он и отозвался: — Алексей Фогель слушает. Только быстро, у меня нет времени на пустые разговоры. — А тон-то такой, словно он барин, а к нему посмел холоп обратиться! — Ну? — Я Григорий Александрович, учитель Вашей дочери, Катерины. Ей стало плохо, она упала в обморок, сейчас скорая отвезёт её в ближайшую больницу, — с ухмылкой отозвался Лещинский на эту грубость. — Я очень надеюсь встретить Вас в больнице, чтобы пообщаться. До свидания. — Какую больницу? Зачем ей в больницу, для этого… — Но с той стороны уже были только гудки. — Вот это наглый пацанёнок попался. Вильям, узнай, в какую больницу привезут Катю, и реши все возникшие вопросы. Свободен. Потом вернёшься в офис, ты ещё нужен мне сегодня. Мужчина под два метра ростом поднялся из кресла, схватил пиджак и телефон и вышел из кабинета начальника. Спустился на подземную парковку, сел в ягуар и залип в телефон. Решил подождать минут пятнадцать, чтобы скорая успела доехать, и тогда позвонит в ту больницу, которая ближе всего к лицею. В это же время Гриша засунул телефон обратно в карман брюк и стянул с кресла пиджак, надевая его. Забрал свою рабочую сумку, вернулся к бледной школьнице и, вздохнув, поднял, прихватывая с собой и её рюкзак. Вышел из кабинета, закрыл его и попросил проходившего мимо ученика отнести ключ на вахту. И ушёл по направлению к выходу, чтобы встретить врачей на пороге и им не пришлось шататься по учебному заведению. И не прогадал. Едва он оказался у дверей, как увидел, что спешат врачи с перевозкой. Гриша обратился к ним, выслушал всё, что они говорили делать, чтобы правильно и аккуратно опустить школьницу на перевозку, к которой её сразу же пристегнули ремнями, чтобы безопасно транспортировать. — Простите, можно ещё один вопрос задать? — Один из врачей остановился, оборачиваясь. — В какую больницу её везут? — В пятую. Если хотите, то можете проехать с нами, как ответственное лицо. — Нет, спасибо, я своими силами доберусь до больницы, — учитель быстро дошёл до своей машины, закинул вещи на заднее сиденье, сел за руль и выехал с парковки. — Алло. О, прости, Серафим. Сегодня никак. Да у подопечной в новом классе обморок. Выглядит плохо. Везут в больницу. Заеду проверю, как там и что, и поговорю с её родителями. Если приедет кто-то из её семьи, а не какой-нибудь крысёныш на побегушках. Кстати об этом. Ты что-нибудь о Фогеле слышал? — О Фогеле? Конечно слышал. Он за восемнадцать лет вывел свой бизнес на мировой уровень и продолжает делать успехи. Камера, которую тебе подарила бывшая, — это продукт его компании Schwarze Linse. А что? — Григорий вздохнул, останавливаясь на светофоре и объясняя ситуацию с ученицей. — А, я понял. Екатерина Фогель, да. Это дочка его. Единственная наследница компании, но, насколько известно, у неё какие-то проблемы с головой, не то, что там шизофрения или биполярка, а что-то связанное с посттравматическим синдромом, поэтому она не появляется с отцом на публике. И не умеет улыбаться. Так это ей плохо? Видимо, слухи не врут. Однако, никто не знает, следствием чего стал этот синдром. — Вот как, я в танке, значит. Да, я теперь классный руководитель Катерины. Я уже понял, учителя то же самое говорили. Но там всё не настолько безобидно. Прости, расскажу подробнее с глазу на глаз, ты-то с ней не знаком, так что можно. Спасибо за информацию. Теперь я уверен уже на 200%, что отца, которого попросил подъехать в больницу, не увижу. Бьюсь об заклад, что приедет близкий к Фогелю человек, — усмехнулся учитель, подъезжая к зданию медучреждения. — Так, до связи, ангелочек, я подъехал. Вижу скорую. В здании он прошёл, куда ему указал тот самый врач, который отвечал про больницу, и стал ожидать. За час всё было улажено и ученица была отправлена в отдельную палату, рядом с которой и сел историк, в ожидании приезда отца девочки залипнув в телефон. Вильям уже подъезжал. Ровно через двадцать минут он позвонил в больницу, в которой действительно подтвердили наличие девочки, и выехал. От офиса компании до той самой больницы ехать было почти тридцать минут. А если учесть послеобеденные пробки — все сорок. Поэтому, когда чёрный ягуар въехал на территорию больницы, а его владелец нашёл нужную палату, прошло полтора часа. Едва он дошёл до скамейки, его окликнул врач, который принимал Катю. — Здравствуйте, Вильям. Катя в порядке, но, сами понимаете, формальности, — и оба мужчины ушли в нужном направлении. — Что я могу сказать: у неё снова эмоциональное истощение, причём на голодный желудок. Организм не справился с тяжестью приступа, итогом стал обморок и давление очень низкое. Поэтому на ночь она останется у нас под капельницей. Завтра в обед, если всё будет хорошо, мы её выпишем, Вам нужно только следить за тем, чтобы не было таких частых нервных потрясений, и за её давлением. Вот, подпишите. На все рекомендации врача Вагнер кивал, принимая к сведению. Что-то в последнее время у его маленькой подопечной действительно участились приступы, что очень пагубно влияло на неё. Подпись там, распишитесь здесь — и Вильям, наконец, возвращается к палате Кати. И только тогда замечает на скамейке какого-то мужчину. Складывает два и два и делает вывод, что это именно тот человек, который дозвонился до начальства на работе. Подошёл, протягивая руку для рукопожатия. — Здравствуйте. Вы, я так понимаю, Григорий — учитель, который вызвал скорую для Ласточки, — и Лещинский не выдерживает, начиная нервно хохотать в кулак. — Я Вильям Вагнер. Ближайший друг семьи и правая рука господина Фогеля. Что-то не так? — Да, Григорий — это я. Не могу сказать, что рад встрече и знакомству, не бери на свой счёт, — пренебрежительное «ты», высокомерный взгляд на собачонку на побегушках. — Нет, всё в порядке. Просто кое в чём нашёл подтверждение своих мыслей. — Вы что-то хотели? — Кажется, собеседник был монолитно спокоен, даже не дёрнулся ни один мускул на его лице от вопиющей наглости Гриши. — Я зайду к Ласточке, и тогда всё решим.

Ласточка, значит. А ты умело не договариваешь, Катя. Точнее, ты абсолютно умело не сказала мне ничего из того, что хотелось бы знать.

Лещинский провёл этого напыщенного индюка взглядом, пока тот входил в палату, и еле сдержал желание снова рассмеяться в голос, повторяя одну точную фразу: «Ну я же, чёрт возьми, говорил!» Как будто выиграл у кого-то спор, хотя Серафим даже слова против не сказал. Достал телефон и даже напечатал другу то пресловутое «я угадал» и хитрый смайлик. Через секунду пришёл ответ: Ангелочек: «Фогель прислал свою собаку решать проблемы?» Григорий Лещинский: «Именно. Какой-то напыщенный молодняк с таким видом, как будто ему чуждо снисходить до простых смертных. Так, вот и он, давай позже встретимся и поговорим». — Так что Вы хотели? — Поговорить, — с насмешкой ответил Гриша, как будто это само собой разумеющееся. — О Кате. — Тогда… Пройдёмте в более располагающую обстановку, — предложил Вильям, направляясь в сторону выхода и скидывая с плеч белый халат. — Да, конечно, пойдём. — О чём конкретно Вы хотите узнать? Едва они вышли на улицу и достигли забольничной территории, Лещинский достал из кармана пачку сигарет, прикуривая одну из них. — Для начала нужно представиться нормально. Я — Григорий Александрович, учитель истории и обществознания. Также, до конца обучения Фогель — её классный руководитель. Поэтому я хочу знать, чем она больна. И прошу не врать мне. Я не идиот, состояние, в котором она была — ненормально, это проблема, у которой должна быть причина. И я уверен, что серьёзная. Вильям тяжело вздохнул, раздумывая над вопросом, после чего пригласил Григория Александровича в кофейню на углу, чтобы переговорить там. У Лещинского, который мог сейчас узнать чуточку больше, причин отказываться не было, поэтому через пять минут оба джентльмена ждали кофе, сидя друг напротив друга. Гриша сверлил Вагнера взглядом, сам Вагнер сверлил взглядом стол, размышляя, как ответить на вопрос. Пока кофе несли, он барабанил пальцами по столу, собираясь с мыслями. Наконец он начал: — Что ж, Григорий Александрович, я не могу рассказать всего. Потому что это не моя тайна, не моё решение скрывать, что произошло. Но и оставить Ваш вопрос без ответа было бы некрасиво, — тяжёлый вздох и отстранённый взгляд, пока Вильям переносился на 6 лет назад. — Я не могу сказать, что конкретно случилось, потому что и сам не знаю. На тот момент я ещё не попал в дом Фогелей, знаю только, что что-то случилось, когда ей было всего десять лет. Однако, когда я начал у них работать, у Кати уже была фобия на прикосновения. Она проявлялась в истерических припадках — сперва они были похожи на обычные капризы, но чем дальше, тем хуже… В один декабрьский день Катя, отчаявшись из-за того, что родители не верили ей, не видели, что она действительно страдает от этой фобии, после очередного проявления приступа, насколько мне известно, навредила себе. Очень сильно навредила, Григорий Александрович. Как она выжила, врачи и сами не знают. Почти двести порезов на руках и ногах… Мне тогда был двадцать один год, я всего год работал у них, а тут несётся начальник, весь в крови, а у него на руках — маленькая, беззащитная, умирающая девочка, у которой не заляпано кровью только лицо. Помню, как гнал в клинику, нарушая мыслимые и немыслимые правила вождения. Однако… Её мать избила её за этот поступок, едва её отпустили домой спустя полгода, вогнав снова в полусмертельное состояние, из-за чего шестой класс Катя закончила «на дому». Из-за этого теперь её фобия проявляется при случайном, намеренном контакте, и… Если нарушают её личное пространство. Если приблизиться к ней намеренно больше, чем на расстояние вытянутой руки — начинается приступ, чуть легче, чем от самого касания. Потому что она помнит, что сотворила с ней родная мать, потому что теперь на такое приближение её организм реагирует, как на нападение. Чем дальше рассказывал Вильям, тем сильнее Гриша сжимал руки в кулаки, едва контролируя желание всадить кулак в лицо этим горе-родителям. И по мере наблюдения за самим рассказчиком, мнение Гриши менялось. Судя по болезненно зажмуренным глазам, сжатым на столе рукам — Катя для него нечто большее, чем просто «маленькая подопечная». Что-то сказать, хоть как-то отреагировать — было выше его сил. Лично ему повезло с родителями, хотя бы с отцом, поэтому такое не могло уложиться в его голове. Нужно было переварить эту информацию, понять, как теперь действовать дальше. — Кхм, прости, мне кажется, что какие-либо комментарии тут излишни, — ответил, наконец, Григорий, выпив весь свой кофе за три глотка, даже не поморщившись от температуры. — Я, конечно, ожидал, что всё плачевно, но чтобы настолько… Теперь понятно, почему вместо отца явился ты. Вильям согласно кивнул на его слова про ненужность комментировать ситуацию и задумался, поворачивая голову в сторону окна. Дождь пошёл. Как это чертовски неудивительно для города разводных мостов. Но именно сейчас он определял состояние души самого Вагнера, который снова стал тем завидным монолитом спокойствия, что Лещинского аж покоробило. Он и сам превосходно контролировал мимику, поэтому угадать его собственные мысли и эмоции было почти невозможно, но контролировать эмоции до такой степени было удивительно и вызывало уважение. — Спасибо, Григорий Александрович, за то, что выслушали, и за то, что помогли Кате, — прервал через какое-то время тишину Вагнер. — Простите, мне нужно вернуться на работу. Ласточку завтра выпишут, послезавтра она уже будет на занятиях. — Спасибо, что рассказал такие подробности, — Гриша поднялся следом, пожимая, наконец, протянутую руку. — Да, хорошо. И сразу после рукопожатия оба разошлись. Точнее, в немом молчании вернулись к воротам больницы и уехали в разных направлениях. А Грише теперь необходимо было выпить и поговорить с лучшим другом, потому что поступившая информация была для него какая-то… Ну, слишком.