Глава 5

Сырая земля. Едкий запах хвои внедряется в подсознание, в носу першит, как будто из него вот-вот хлынет кровь. Этот убийственный запах попадает из гортани в лёгкие — и маленький бегущий силуэт начинает так сильно хрипеть, падая, но продолжая движение в неизвестность, как будто прямо сейчас лёгкие выйдут через рот кровавыми ошмётками. Вокруг лишь темнота, настолько чёрная и непроходимая, что возникает только один закономерный вопрос: а здесь вообще есть выход? Сквозь плотные еловые ветви едва уловимо пробивается лунный свет — единственный источник вообще хоть какого-то света. Когда сил ползти нет, а в теле появляется ощущение, словно живот стёрт в кровь, как будто на пути твоего следования уже давно остались все жизненно важные органы, тело обмякает и последнее, что получается сделать — перевернуться лицом к черноте, среди которой стеклянному взгляду уже почти не видно даже малейшего намёка на лунный диск. И смотреть. Смотреть. Смотреть. Чувствуя спиной, как начинаешь увязать. Как будто там, где ты только что бежал и решился ползти — топкое, непроходимое болото, из которого тебе уже точно не спастись. И последнее, что твоё сознание улавливает — это жуткий смех, издёвка какого-то смутно знакомого голоса: «Это конец. Конеееец». И так каждую минуту, секунду. Каждую бесконечно долгую вечность, которую ты проклят медленно умирать, не в силах спастись. Когда сердце начинает отбивать такой пульс, что появляется ощущение, будто вены, по которым с такой скоростью несётся кровь, этого просто не выдержат, а метания по постели уже достигли своего пика, и цепляться уже просто-напросто не за что: одеяло сбилось в ногах, а простыней под мечущейся школьницей давно нет, скомкались, глаза распахиваются, а горло сдавливает болезненным спазмом от попытки закричать, чтобы тебе помогли. Грудь Кати вздымается с бешеной скоростью, а выдохи, резкие и свистящие, причиняют горлу ещё большую боль. Потому что в палате кромешная тьма. Она не сравнится с той могильной чернотой, какой бывает человеческая душа, но мозг отказывается воспринимать реальность такой, какая она есть: что это палата, а кошмар отступил. И всё равно, что только до тех пор, пока Фогель не предпримет попытку отдаться Морфею на растерзание вновь. И снова будет вынуждена проживать мучительное путешествие по хвойному лесу до тех пор, пока в венах не начнёт течь адреналин вместо крови. На крик, перед тем как Катя открыла глаза, прибежала молодая медсестра. Она аккуратно приоткрыла дверь, заглядывая в палату. После чего включила приглушённый свет, а не полный, и поспешила к кушетке, останавливаясь возле тумбочки и не наклоняясь, чтобы не сделать Кате ещё хуже, когда поняла, что девочка уже не спит. Осмотрела состояние постели, самой школьницы, и тихо сказала: — Девочка моя, тише. Аккуратно поднимайся в левую сторону, — Фогель перевела перепуганный взгляд на неё, но всё же выполнила просьбу. — А теперь пойдём со мной, пока тебе поменяют кровать, в такой спать нельзя. Она вся вымокла. Катя вдохнула, выдохнула. И так до тех пор, пока голова не начала кружиться от сильных вдохов. И пошла следом за Мартой — так звали эту медсестру — в ординаторскую. Там сидели другие медсёстры, но появление Кати их не удивило, поэтому от своей болтовни они не отвлеклись. Марта указала школьнице на небольшое кресло в углу, а сама начала хлопотать с электрочайником и поиском чистой кружки. Ей было не в первой видеть кошмары и их последствия у этой девочки, поэтому она всегда старалась усыпить их послевкусие болтовнёй без темы и чаем с чем-нибудь сладким. Именно благодаря таким работникам как Марта, которые явно знали, куда идут учиться и что потом их ждёт, Катя не так боялась оставаться в больнице одна. Обычные государственные больницы это тебе не частная клиника, где всё могут подогнать под тебя. И Фогель грело душу то, что работники этого отделения не плевали на то, что у неё будут приступы, стоит им прикоснуться к ней по неосторожности. Каждый анализ брался, когда она спит, если для этого требовался контакт. До тех пор, пока сама Катя не изъявила желание учиться сдавать их, как все люди. И, стоило заставлять себя дышать и убеждать, что это — необходимо, так получилось привыкнуть, что в больнице невозможно обойтись без тактила. — Машенька, поменяйте, пожалуйста, постельное на кушетке в третьей индивидуальной, — обратилась Марта к пожилой санитарке, когда та показалась в дверях. — Буду благодарна. Спасибо. — Это совсем не обязательно, — тихо сказала Фогель, рядом с которой стояла стойка капельницы. — Марта, ты же знаешь, что я не засну после такого. Зря напрягаешь Марию Дмитриевну. — И вовсе не зря. Вернуться в постель тебе придётся. Меня сменят к шести утра, а ты под капельницей, тебе положено лежать, пока она капает. Это я разрешаю тебе посидеть тут и выпить чай, спать заставлять не буду, что ты, малышка, просто нужно будет полежать, пока всё не прокапается. У тебя очень сильно упало давление, организм не справился с откатом, поэтому ты должна отдохнуть, если хочешь, чтобы тебя выписали завтра в районе обеда, — голос молодой медсестры был мягкий, как пуховое одеяло, что действовало умиротворяюще на воспалённый мозг. — Держи чай, я специально добавила кипячёную воду, чтобы быстрее пился. — Спасибо, за всё, — и Катя принялась за чай, внимая отвлекающей болтовне.

***

Гриша возвращался из больницы домой в каком-то туманном состоянии. Да, его никогда не волновала чужая жизнь и судьба. Но конкретно эта ситуация, этот ребёнок что-то дёрнули, не получалось не думать, не прокручивать в голове всю ту информацию, которая попала в его руки. Почему-то он ожидал, что семейка у Екатерины — Аддамс, не меньше, но не ожидал, что там всё настолько запущено. Он не знал и не ожидал, что у самой Кати всё настолько плохо. Он вообще ничего, получается, не знал. И сейчас знает только самую малость, которая не помогала понять: а как, собственно, действовать дальше? Оказавшись в квартире, Лещинский остервенело скинул туфли, не удосужившись даже в обувницу их засунуть — а ведь он педант, каких поискать — и прошёл в гостиную, падая на диван и зарываясь в волосы на затылке. Ощущение было такое, как будто все его вековые, по меньшей мере, устои рухнули с одним днём, с одной встречей, с одной истерикой у него на глазах. Зажмурившись, Гриша думал о том, как сам жил, вспоминал отца, мать, детство, юношество, обучение. И всегда у него была поддержка и забота отца, даже если он никогда не старался найти работу, чтобы нормально прокормить их обоих. А тут мать больная на голову, а папаша — козлина, который позволил дважды довести дочь до полусмерти. И даже узнав, что она в больнице, посылает своих псов, чтобы они решили «проблему». Поняв, что один всю эту ситуацию не вывезет, он достал телефон и набрал знакомый номер. — Серафим, можешь заходить, я дома, — бесцветным голосом сообщил Гриша, когда на той стороне трубки отозвались. — Окей, дружище, жду. Через двадцать три минуты в квартире раздалась отвратительная трель звонка, заставившая хозяина квартиры вскочить и за два прыжка оказаться у входной двери. Гриша распахнул её, впуская рослого светловолосого мужчину под метр девяносто ростом, с двумя внушительными пакетами. Содержимое пакетов он знал наперёд. Уставился на друга странным взглядом, не зная сам, радушно ли поблагодарить за понятое состояние или же проклянуть, что завтра придётся в лицей с бодуна переть, даже если на четвёртый и единственный урок. — А вот и я, Гришань. Да, видок у тебя, конечно, жуть. Поэтому я с презентом, — Серафим посмотрел на друга, приподняв бровь, пока стягивал пальто и вешал его на крючок. — А, так ты уже понял. Ну вот, погнали. Я — единственный и неповторимый — весь внимание. — Да, понял. Погнали в зал. Они вошли в просторную комнату и расположились на диване. Серафим закинул ноги на журнальный столик, действительно обращая всё внимание на друга. — Я не знаю, как поступить, — сходу начал Гриша. — Понимаешь, эта девчонка… Будь она неладна. Я знаю, что меня никогда не парило, обижал ли я кого-нибудь, не парило, беда у человека или нет. Но в этот раз меня бесит вся эта ситуация. Меня раздражает та информация, которую мне удалось получить от Вильяма — это тот самый пёс на побегушках — раздражает вся её семья. Ты не видел её, Серафим. Это было, наверное, самое ужасное и жуткое, что я видел в людях, самое ужасное эмоциональное состояние, которое я видел. Она не соображала ни где находится, ни что перед ней я нахожусь, ни то, что я держал её, пока вёл в кабинет. Вообще ничего. Настолько её накрыло тем, что известно, насколько я знаю, только её подруге, соседке по парте. Катя выглядела так, словно пыталась убежать от чего-то, что ввергло её в эти неконтролируемые психозы. Или кого-то. — Да… Ты прав, это действительно не шутки. И не так «радужно», как пытается преподнести Алексей, когда ему задают вопросы о дочери. Но, чёрт возьми, какая тебе разница, Гриша? Ты никогда в такое не лез, так зачем оно тебе сейчас понадобилось? Неужели тебе дерьма в собственной жизни не хватает? — Он понимал, что Серафим прав, но у самого ответа не было. — Мой тебе совет: не лезь и дальше в это. Это не твоя проблема. Да и плюс, зачем тебе связываться с девчонкой-малолеткой, чей папаша может, при желании, весь лицей, включая директора, стереть в порошок. Лещинский ничего не ответил, начиная приговаривать первую бутылку пива. Ему нужно было время. В первую очередь, чтобы всё обдумать. Лезть в это, пытаться лечить тараканов он не хотел — действительно не его проблемы. Но и закрывать глаза на то, что происходит, не хотелось. Попытаться поговорить ещё раз? Было ощущение, что школьница не станет снова так откровенничать, как после приступа. Спросить у Адель? Она будет защищать подругу и её секреты, снова будет ноль по фазе. Вильям рассказал всё, что знал. — Да, я знаю. Но и оставлять это просто так не хочу. Мне впервые жалко ребёнка. Ты ведь и сам знаешь, что мне, да и тебе, повезло с семьёй, насколько это можно считать везением. А ей — нет. Хочешь расскажу, какую информацию узнал? — Друг кивнул, Гриша издал ещё один вздох. — Когда Фогель было одиннадцать, она пыталась свести счёты с жизнью. Нашла на кухне нож, и из-за того, что родители не верили в то, что у неё действительно болезнь на прикосновения, вскрылась. Вильям сказал, что там было почти двести порезов на руках и ногах разной степени тяжести… Она полгода лежала в клинике, на реабилитации. И что ты думаешь? В тот день, когда её выписали и вернули домой, мать избила её. И Катерина снова в полусмертельном состоянии оказалась в клинике. И снова на полгода практически. Пятый класс в больнице. После этого они переехали из Германии в Россию. В шестом классе она уже пошла в русскую школу. Проще говоря, в мой лицей. У меня дрожит всё от ярости, когда я думаю об этом. — Так что ты сделать хочешь, если не лечить её проблемы с головой? — Серафим абсолютно точно недоумевал, так же не понимая, что делать, как и его друг. — Я не понимаю. Ты меня запутал. — Я и сам не знаю, дружище. Не знаю, — Гриша покачал головой, допивая бутылку. — Знаю, что нужно попытаться узнать у неё ещё хоть что-нибудь. Я не прошу у неё всю её историю, но хоть что-нибудь. Если она сможет понять, что мне можно доверять, глядишь, когда-нибудь доверится и я смогу узнать, что случилось. Тогда и буду делать. А если не выйдет, то, наверное, буду просто внимательнее именно к ней, чтобы приступы не случались так часто. Ведь не просто так её организм в этот раз не справился. — Я тебя не понимаю. Да, случай такой себе, ситуация неприятная. Но тебя, чёрт возьми, никогда, абсолютно никогда это всё не волновало, — изрёк Серафим, и нет, он не был сухарём, который не умеет сочувствовать, ему тоже было жаль эту девочку, но вмешиваться он бы не стал. — Я по-прежнему считаю, что лезть в это — гиблое дело. Одумайся, Потёмкин. Как бы тебе самому это боком потом не вышло. — Я сам себя не понимаю, Серафим. Честно, не понимаю, — пожал плечами Лещинский, откупоривая очередную бутылку. — Но обещаю быть аккуратным. Может, я так стремлюсь узнать, что к чему, потому что эта девчонка способна скрасить унылые серые будни, привнести хоть какого-то азарта в мою жизнь? Я готов поставить на то, что там история от начала и до конца будет выглядеть настолько плачевно и жалко, что я заявлю тебе после её пересказа: «Я так и знал, что там всё хуже некуда». — Я тебе напомню об этом, если ты своей рожей не напугаешь её настолько, что Фогель эта начнёт шарахаться от тебя, как от Дьявола, — засмеялся Ангелочек, когда друг толкнул его в бок.

***

Ночь пролетела незаметно, когда Катя впала в прострацию. Сон даже не думал возвращаться, что несказанно радовало. Она много раз думала о том, что лучше будет проводить ночи вот так, чем страдать от кошмаров, уставая, тем самым, ещё сильнее. Капельница ритмично капала, солнце разжигало линию горизонта, больница оживала. Электронные часы над входом в палату резюмировали, что было всего 7:03. Даже температуру утреннюю измерять рано. Есть не хотелось, вставать или шевелиться — тоже. До обеда время так и тянулось. Температуры не было, лицу вернулась вся возможная краснота, капельницу сняли. В двенадцать пришли, чтобы проверить давление, пульс и всю ту чехарду, которую вечно проверяли первым делом. Всё, как обычно, пришло в норму. Давление как обычно пониженное, медсестра как обычно сетует на «нерадивых подростков, которые не думают о своём здоровье», врач как обычно наигранно улыбается, хотя, судя по лицу, хочет послать всё живое и неживое в своей жизни. В два принесли выписку, выдали на руки и отпустили со словами, что у чёрного входа её ждёт «брат». Закатив глаза, Фогель накинула на себя пиджак формы, рюкзак и поплелась к нужной двери. Открыла её, скептически оглядываясь в поисках этого вруна, и пошла сразу на стоянку. Вильям и ягуар — это из разряда: «мы с Тамарой ходим парой», поэтому сомнений, что идёт она в правильном направлении, отнюдь не было. — Как ты, Ласточка? Даже не поздоровалась. — Да, прости, Вильям. Просто очередные кошмары, просто очередная бессонная ночь. Я в порядке. Давление как обычно, всё уже хорошо. Сказали, чтобы не забывала принимать таблетки, иначе, рано или поздно, окажусь в клинике для душевнобольных с нервным срывом, — ответила Катя, вздохнув. — Завтра в лицей, а после него нужно будет заехать в клинику, отдать выписку. — Выпиской я займусь, не переживай. Я подъеду к врачу, а потом тебя заберу. Ты уверена, что стоит уже завтра идти на уроки, может, ещё денёк побудешь дома? – Обеспокоенно спросил Вагнер, открывая для Кати дверь машины, после чего сел сам. — Я знаю, что ты отличница, просто ты выглядишь ещё немного болезненно. — Правда? Буду благодарна, — улыбнулась Фогель одними уголками губ. — Да, я уверена. Во-первых, не желаю слушать тираду о том, что я неблагодарная такая, плохо себя чувствую и пропускаю занятия, что я не имею будущего из-за этого, а во-вторых, я сама хочу, по возможности, не пропускать уроки в выпускном классе. Я, конечно, на все сто уверена в результатах ЕГЭ, но я лучше буду уверена ещё и в учителях, а они очень не любят прогулы и вообще пропуски. — Эх, Ласточка… Ладно, просто, если вдруг почувствуешь, что тебе действительно нехорошо — обязательно отпросись у медсестры, договорились? Оставшуюся дорогу Катя молчала, подперев лицо рукой, и смотрела за окно, думая о том, как лучше извиниться перед Григорием Александровичем за то, что доставила ему столько неприятностей. После его откровения в кабинете Фогель чувствовала себя очень паршиво из-за того, что так с ним обошлась на уроке. Он, как ни крути, на совсем новом месте, знает только, что есть какая-то малолетка с поехавшей кукушкой, не зная даже имени, и саму «кукушку», которая так взбесилась на закономерный вопрос. А потом, мало того, что спрятал в кабинете во время приступа и пытался его компенсировать, так ещё и скорую вызвал, её в больницу доставил, родственникам сообщил. Дома тоже всё было, как обычно. Никто не заметил её отсутствия, никто не заметил и возвращения. К ужину разрешили не спускаться, поэтому вместо этого школьница просидела за учебниками. Сделала домашнее задание на завтрашний день, порешала те задания по естественным наукам, которые пропустила, и то лишь для галочки, попрактиковалась в английском по видеосвязи с дочерью компаньона отца из Америки, приняла вечерний паёк из таблеток и легла спать. В этот раз, благодаря таблеткам, кошмары не мучали. Была лишь звенящая пустота, позволившая Кате выспаться хотя бы за предшествующую бессонную ночь. И утром не стоять под потоком ледяной воды, успокаивая этим сердце, рвущееся из груди, и панически дрожащие руки. Катя сразу поднялась, умылась, расчесала волосы и спустилась завтракать. Снова гробовая тишина. Снова пренебрежение, витающее в воздухе. Снова лицемерное подобие семьи, от которого начинало тошнить. И точно такое же быстрое ретирование, когда Вагнер отписался, что ждёт её у дома.

***

— Григорий Александрович! — Учитель рефлекторно обернулся на своё имя, оглядывая ученицу. — Здравствуйте. У нас сегодня нет урока, я принесла справку из больницы. — Здравствуйте, Катя, — отозвался историк, забирая у неё справку. Она протягивала её, держа за один край, чтобы у него была возможность взять бумажку за другой. — Да, спасибо, что не забыла. Можешь идти, надеюсь, что тебе уже лучше. Вчера ты меня слегка… Ошарашила, когда потеряла сознание. — Простите… Мне жаль. Я и сама такого не ожидала. Перед глазами поплыло, мир перевернулся и всё, я даже закричать не успела, –смущённо опустив взгляд, ответила школьница. — И это… спасибо. Что не остались в стороне во время этого . И за скорую тоже. До свидания. И Катя, резко развернувшись, зашагала прочь, когда рядом с ней возникла защитница и заступница в лице Адель. Гриша даже попросить её зайти после последнего урока не успел. Ну ладно, не беда. Значит сам перехватит, ему не сложно. В голове набатом стучало голосом друга: «Не лезь». Только не получалось и всё тут. Действительно хотелось добраться до правды. Учитывая, что Катя шарахнулась даже от подруги. «А они вообще подруги?» — пронеслась внезапная мысль в голове историка, который до сих смотрел в ту сторону, куда ушла Фогель в сопровождении Двоеглазовой. Эти чёртовы уроки шли донельзя медленно! Гриша то и дело смотрел на часы, через каждые пять минут ожидая увидеть, что, наконец, его уроки закончились и остался последний у объекта его заинтересованности. Ведь интересовать можно не только как объект для воздыхания. Когда и последний урок, наконец, закончился, он лениво собрал вещи, накинул на локоть пальто и вышел из кабинета. Судя по расписанию, сейчас у девочек должны были закончиться труды. Поэтому Лещинский спустился на первый этаж и сделал вид, что изучает расписание на следующую неделю, пока не заметил нужного человека. Она шла в компании Адель, но это не помешало Грише подойти и спросить: — Катерина, можно Вас на пару слов? — Фогель вздрогнула, когда услышала своё имя из его уст, но остановилась. — Не переживайте, у меня просто есть несколько вопросов. Адель, если хотите, то можете подождать на улице. — Если с ней ничего не случится после вашего диалога, то я побегу, у меня тренировка, — та посмотрела на Катю, кивая, когда ей дали понять, что всё будет хорошо. — Пока, Ласточка. Завтра увидимся. И ушла, а Катя, поравнявшись с классным руководителем, пошла к турникету, чтобы выйти из лицея, гадая, что же такого срочного было у Григория Александровича, чтобы ждать её после уроков, учитывая, что у него последний был ещё час назад. Значит, всё это время он просто ждал, пока закончатся уроки именно у неё. Что же Вы ещё хотите от меня, Григорий Александрович? Я ведь уже сказала Вам, что вызывает приступы. И где-то ошибиться снова не могла. Только, если что-то случилось, пока я была под капельницей вчера.

Ну и зачем я окликнул её? Я даже не знаю, что хочу сделать, не говоря уже о том, что спросить и сказать. Просто нужно попробовать узнать ещё хоть что-нибудь. Прав Серафим, я зря лезу в это. Но теперь уже поздно. Нужно придумать, что спросить… Точно. Адель.

Историк вздохнул, пиная камень под ногой. А потом остановился и обернулся к идущей слегка позади Кате, зависая. Кажется, то, что он сейчас скажет, будет звучать странно. И он может её этим напугать, но говорить о ней и её особенности посреди двора лицея как-то странно будет. — Екатерина, я хочу выпить кофе. Не составите мне компанию в кофейне на углу? — вполне ожидаемый ступор. — Не подумайте ничего такого. Там более располагающая к разговору атмосфера. — Я не могу, — ответила Катя, доставая вибрирующий телефон. Быстро пробежалась глазами по экрану и вздохнула, засовывая мобильник обратно. — Судьба на Вашей стороне, Григорий Александрович. Уже могу. Пойдёмте. Только если сможем занять место как можно дальше от скопления людей. Возражений у него не было. До кофейни её шагом дошли за десять минут. Фогель повезло: место было только одно. Как раз в углублении зала, за стенкой, которая скрывала от других столиков. Лещинский посадил её за стол, после чего сходил к бариста и заказал американо. Пока его не было, школьница сняла пальто, устроив его на коленях, и уставилась в окно, размышляя о том, что тоже могла быть обычным человеком, такой же серой массой, как и те, кто сейчас заходил и выходил в двери кофейни. Она тоже могла сейчас забежать сюда с друзьями, смеясь и радуясь жизни. Ей тоже могло быть доступно пить кофе, любое, если бы она была чёртовым обычным человеком. А не больной на голову отличницей, которой жизнь не мила, как она сама не мила собственной матери. Взгляд мазнул по небу, прошёлся по депрессивному пейзажу за окном. Петербург славился своей пасмурной погодой, всеми оттенками серого и унылого, и был, чаще всего, романтизированным центром депрессивных подростков из русских реалий. И ведь не зря. Небо вновь было затянуто агрессивно тёмными грозовыми тучами, асфальт не успел высохнуть после вчерашнего ливня. Люди были такие же серые, как будто их нарисовали как дополнение, чтобы Питер не выглядел, как город-призрак на Неве. А потом по позвоночнику пробежались мурашки, заставляя перевести взгляд на учителя. Он в упор пялился на неё, что и вызвало у Кати такую реакцию. Немая картина продолжалась минут пять: она ждала, он медлил. Наконец, после короткого вздоха, Гриша начал: — Катя, а ты — прости, что тыкаю — когда-нибудь касалась кого-то сама? Не потому что это получилось случайно, — спросил Гриша, кивком поблагодарив официанта, который принёс кофе. — В том плане, что коснулась сама, по своему желанию. Вот захотелось тебе — и ты прикоснулась к кому-то, а не потому что нужно и так далее. — Хм… Нет. Никогда. Не хотела проверять, станет ли это провокацией на приступ, да и нет людей, которых мне хотелось бы трогать. Звучит ужасно двусмысленно, но всё же так и есть. Единственный человек, прикосновения которого не вызывают во мне этот кошмар — Адель. Кхм, она сидит со мной, — добавила Катя, не помня, что происходило на уроке и успел ли он узнать имена своих учеников. — Мне кажется, что будет та же самая ситуация, как и на прикосновения ко мне. Не знаю. Гриша выслушал её ответ, глядя в тёмную жидкость в чашке, раздумывая над её словами. Ему было нереально странно видеть бегущую в её глазах строку «error 404» на свой вопрос, признавать ответ «нет». Сложно было поверить, что ей ни разу не пришло в голову прикоснуться к кому-то самостоятельно. — Как это? Совсем ни разу? А как же Адель… Неужели у тебя никогда не возникало желание поправить ей волосы, юбку, или что ещё можно поправить? — Кажется, его удивление привело Фогель в смятение. — Действительно ни разу не хотелось? Нет, я говорю не про опасения, они имеют место быть, но именно сейчас я говорю про твоё желание коснуться кого-нибудь. Совсем ни разу? Даже меня ударить не захотела, за наглость и такой характер? — Адель? Она рядом со мной с первого дня, как я переехала в Петербург и пошла в лицей, поэтому да, бывало. Но… — и тут, кажется, Катя начала понимать, что Адель ей уже не просто соседка по парте, потому что она неоднократно видела приступы, единственная в лицее знает прошлое Кати и что делать при приступах. — Хотя нет. Я уверена, что иногда хочется броситься в её объятья, когда кажется, что уже слишком больно, если кажется, что я слишком устала от всего этого. Но я боюсь столкнуться с барьером своей болезни, ведь сейчас приступы во мне не вызывает только она. А что касается Вас, учитель, то нет. Меня не так воспитывали, чтобы у меня возникали такие желания. Тем более, когда Вы рассказали мне свои мотивы… Было бы странно после этого хотеть ударить Вас. Тут, скорее, меня не мешало бы стукнуть, чтобы не вела себя неподобающим образом. — Вот, Катерина! Вот оно. Нужно иногда давать волю физическим желаниям. В такой момент главное помнить, что Ада не угроза для тебя, — Гриша пытался анализировать и выдавать Кате более правильные идеи, чтобы она хотя бы подумывала о них. — Ты ведь здорова, попробуй позволить себе хотя бы к пальцам её руки прикоснуться. — Хватит. Я не так уж и здорова. То, что Вы назвали всего лишь гипертрофированным страхом не просто страх, это ужас. Вы ведь уже знаете об этом, — осадила его Катерина, смотря таким взглядом, как будто перед ней враг номер один. — Я болею прошлым, которое не прошло. Потому что больно, потому что не затянулось, не переболело. Отсюда и необходимость в таблетках. Если есть таблетки, значит, уже не здорова. — Слушай, Катя. Если для тебя триггером не является столовая, лицей и так далее, ты не пробовала уменьшить дозу лекарств? — спросил вдруг Лещинский, наконец, обращая внимание на очевидное: такие серьёзные психотропные вещества отпечатались внешне — синие круги под глазами из-за недосыпа и таблеток, болезненная худоба, заметная по ногам, до бедра скрытым форменными гольфами, бледность кожи и в целом отсутствие какого-либо румянца на щеках вне приступа. Да и взгляд был слишком… Неживой. Такой не может быть, даже если не хочется жить. И такое тяжёлое восстановление после приступа — тоже следствие таблеток, которые тормозят работу центральной нервной системы. — Нет, я не говорю тебе идти против врачей и моментально снижать. Я не идиот. Я имею в виду, ты не пробовала постепенно снижать дозу лекарств? Просто притупление работы ЦНС — не выход в данном случае, потому что, не ощущая эмоций, ты не можешь понимать и контролировать их. Примерно так же происходит с детьми. Они умеют и чувствуют, но не понимают, а потому не способны контролировать свои эмоции. Я спрашиваю с той точки зрения, что слезть с седативных очень сложно. У меня, к сожалению, был наглядный пример, который, слава Богу, справился. Стоит отметить, что Гриша не давил. Ему было нужно не это, а то, что он пытался узнать ситуацию с разных сторон. Тем более, раз уж Катерина продолжает отвечать на его вопросы. Помогать он и не думал. Ну действительно не его проблемы, да и Фогель может быть против помощи. Только вот он не был уверен в этом «не помогать» в случае, если она когда-нибудь сама попросит его о помощи. И для этого ему нужно было знать как можно больше. — Пробовала. Однажды. Это было отвратительно, поэтому больше этого делать я не буду, — резко ответила школьница, сверля взглядом поверхность стола, за которым они сидели, ведь в голове набатом забила эта фраза про «слезть», как будто она заядлая наркоманка, которая не может слезть с иглы. Её дикие мысли, кажется, бегущей строкой на лбу отразились, когда Катя сказала: — Они необходимы мне, чтобы дышать среди людей, учитель. Я и так белая ворона среди социума, который никак не желает меня принимать, какая я есть, а с ними нет никаких проблем, если соблюдать элементарные меры предосторожности и дозировку. Они действуют на меня, как валерьянка, только такой тупой не делают. И как-то слабо верится в то, что мне они когда-то перестанут быть нужны, потому что всё становится только хуже. Я не кто-то. Слезть с них означает для меня перейти на домашнее обучение и забыть про мир. Гриша посмотрел на неё с удивлением. Ну не могло же ни разу в жизни ей не приходить в голову такое сравнение. Оно столь очевидно, сколь и обидно. Люди под сильными седативными — ничуть не отличаются от наркоманов: ежедневно принимают «дозу», без которой не могут, если не приняли — начинаются крайне неприятные, если не ужасные, последствия, и с этого всего нужно «слезать». — Ты сама говорила, что раньше было слабее и проще, в итоге, в «целительных» целях тебя начали пичкать чем посильнее, накачивать, скажем так, и всё стало в разы хуже. И после этого ты мне говоришь про «необходимость»? Рано или поздно они вызовут привыкание, реакция организма на них «притупится» и в ход пойдут наркосодержащие. Помимо этого ты не представляешь себе жизни без них, чем делаешь свою зависимость от них сильнее. Тебе слабо верится или ты хочешь продолжать в том же духе? — Голос стал холоднее и резал этим льдом без ножа, как говорится, ни капли пощады. Взгляд, ранее снова устремлённый на небо, опустился на стол, на руки, на которые Фогель опирала свой вес, пока настроение снова сменялось в геометрической прогрессии на диаметрально противоположное. Да ещё и голова очень болела, поэтому старшеклассница потирала виски, зажмуриваясь довольно-таки часто, а потом уставилась на цветок на подоконнике, пока Лещинский не выдал, что она наркоманка, которая реально, как на игле, и не может слезть с таблеток. Корка льда на месте сердца затрещала, разрастаясь ещё больше, пока сама Катя ловила пули, искры и, что самое отвратительное, логичные обвинения. И, когда он закончил это нести в глаза ребёнку, Катя очень судорожно и болезненно вздохнула, сжимая руки до врезавшихся в кожу ногтей, переводя взгляд на нового учителя. Блестящий из-за влаги в глазах. — Я не сказала, что в этом виноваты таблетки. Хуже стало именно из-за того, что меня лечили «спустя рукава», плевать им было, что мне плохо, что я медленно схожу с ума. И их счастье, что клиника была под боком, потому что не спасли бы. Вот как мне помогали успокоительные и обычные антистрессовые стимуляторы. Никак, ровным счётом. Истерика за истерикой, истощение за истощением, больницы чуть ли не каждые два месяца, катетеры, иглы, борьба за моё желание жить и так по кругу. Пока мне не назначили седативные, в маленьких дозах, пока не стали поддерживать силы, чтобы жить, медикаментозно. Я не наркоманка! Не зависимая, как наркоманка, от них! Я не ищу чёртовы причины пить эти таблетки! Я просто, чёрт возьми, хочу жить! Не рыдать каждые сутки, отчего водный баланс не успевает восполниться, и в итоге больницы, не бояться в лицее и среди людей каждой чёртовой тени! Потому что посттравматический синдром легко приобретает очертания паранойи. И убивает одним чересчур удушающим ударом. Я знаю, что они вызывают привыкание. Именно поэтому я не пью одни и те же таблетки больше месяца. Я как раз-таки очень хорошо представляю, какая меня ждёт жизнь, которая закончится, дай бог, чтобы хотя бы в восемнадцать, похоронами в закрытом гробу, если я перестану принимать таблетки. Хотелось снова разрыдаться. Она снова убедилась, что нельзя прикасаться к людям, нельзя показывать свои приступы и никогда, чёрт возьми, не рассказывать о себе и своей болезни. Потому что будет вот так. Не зная, что и почему случилось, перевернув все факты вверх дном, не поймут. И ранят посильнее, чем прикосновения. А она будет сидеть, смотря сквозь пелену из слёз, не позволяя им пойти, сжав руки до того, что ногти с силой вопьются в кожу, и давить в себе эти эмоции. — Насчёт наркотиков, то это простая параллель, ведущая туда же — в гроб раньше времени. Не ищешь причин пить их? Ну так, по твоим же словам, выход ты тоже не особо ищешь. Нет, я не имею в виду прочтение какой-то литературы, поисков в интернете, а про тебя саму. Всё, что я вижу в твоих словах — обречённость и кроткое смирение, — кажется, в эту секунду в нём обнулили все эмоции, на которые может быть способен человек. — И не смотри на меня так. Кстати, менять таблетки каждый месяц тоже не особо хорошо. Но, главное, никогда не соглашайся на уколы, они пагубно влияют на мозг. — Спасибо, учитель, за откровенность. И за учение и правду, что я больная зависимая старшеклассница, я бы не догадалась. Я же настолько не имею мозга, что вообще не понимаю, что со мной происходит и что делают таблетки, которые я принимаю уже больше года, — вздох, и по-прежнему немигающий взгляд, чтобы не зарыдать. И после этого Фогель замолчала, вокруг неё ощущалась эта аура боли, одиночества и льда, которым неизменно покрывалось сердце. Она молча приняла свой любимый чай, который заказала несколькими минутами ранее, но в стучащем куске льда теперь не отозвался даже любимый успокаивающий запах. Из-за этого хотелось застонать и удариться головой об стол, ну, или стену. Катя смотрела на свой стаканчик, зависнув. Не двигалась, не моргала, не пила его. Пока не услышала то, что не ищет выхода. Здесь её дёрнуло, как от пощёчины, как от удара электрошокером. Глаза моментально затянуло слёзной пеленой, очень защипало в носу, губы дрогнули. — Пыталась! Когда боролась за правду, за чёртову справедливость! Когда на меня орган клали все! Пыталась, когда в мою болезнь не верила семья! Пыталась, пока однажды не сломалась окончательно! Пока не взяла в руки нож и не исчезла в ванной, откуда меня выносил уже папа! Пыталась, пока в меня никто не верил! И пока женщина, которая меня родила, не убила во мне веру в будущее и то, что я смогу вернуться к нормальной жизни! Её прорвало. Вот сейчас она даже не старалась понизить голос, забыла про правила приличия, и с каждым немым криком о помощи между строк её трясло всё сильнее. И, наконец, слёзы нашли выход. Ей снова больно, только теперь не от прикосновений. И, как только слова закончились, она уткнулась в сгиб локтя, рыдая. Как же было больно от того, что она боролась, как могла, но этого оказалось недостаточно, чтобы никто и никогда не сказал ей, что она не делала. Что сдалась. А потом просто вскочила и убежала в туалет, выливая это всё в раковину. Беспощадно обливая лицо ледяной водой, чтобы снова вернуть себе пустоту. Только не этих рысей, до крови расскребающих душу. И вернулась уже абсолютно точно пустая, безэмоциональная, с красными глазами и бездумным рассеянным взглядом. Гриша дёрнулся, когда Катя взорвалась, понимая, что сказал, кажется, что-то не то и, вскочив, хотел было пойти за ученицей, но понял, что теперь ей необходимо остаться одной на какое-то время. И он уж точно не ожидал, что обратно вернётся вот эта тень. Это не живой человек. Не может быть живой человек таким. Первый раз ему было не всё равно, что он кого-то мог обидеть. Только что-то сказать, как-то исправить ситуацию он не успел. В кофейню вошёл Вильям. — Катя, прости, поехали домой, — кажется, старого знакомого он не заметил, потому что, вернувшись, школьница сразу бросила деньги на стол, и взяла в руки пальто и рюкзак. — Мне жаль, что я так опоздал. Ты плакала? — Пойдём, — и ушла с ним, накидывая пальто на плечи. — Нет. Я в порядке. Давай просто поедем домой, я очень хочу спать. Кажется, дождь снова будет. Гриша ждал, что она станет ненавидеть его, начнёт истерить в лицее. Только вот было одно но. Очень большое но — Катя, сев в ягуар, положила голову на стекло, закрывая глаза. И, отъезжая от этого заведения, прошептала: — Я покажу Вам, что такое эти таблетки для меня, и что я не зависимая от них, — и после их диалога Фогель исчезла. Она не появилась в лицее ни на следующий день, ни через три дня, ни даже через пять. Адель не знала, где подруга, и постоянно переживала, родители не поднимали трубку, а номера того самого Вильяма не знал никто, кроме самой Кати. Но волновало его другое. Вот такое совпадение: он достаточно прямо назвал её наркоманкой — и сразу после этого ученица исчезла, как будто пыталась показать, что её никогда не существовало.

Но Катя ведь существует, Гриша. И в том, что она пропала, виноват ты…