Глава 7

— Так, псина плешивая, кабанчиком в аптеку, рецепт вот этот, деньги я верну, купи целую упаковку таких и как можно быстрее, — Аня посмотрела в сторону девочки, рухнувшей на диван и сжавшей в ладонях края своей джинсовки с недетской силой, и протянула рецепт, выуженный из кошелька. — Прошу тебя, только торопись. Иди же, чёрт возьми! Я попытаюсь помочь — кажется, у нашей малышки синдром отмены. Повторять больше не пришлось. Гриша, брови которого взметнулись вверх в немом изумлении, выхватил проклятый листок и выскочил из квартиры так, что уже через секунду было слышно, как он несётся по ступенькам вниз. Аня же быстро скинула свои ролики, защиту с ног, и ринулась к страдающей, аккуратно присаживаясь перед ней на колени и заглядывая в эти безумные глаза. Оценила, насколько помогут её методы, и тихо хмыкнула себе под нос. — Катёнок, он ушёл, поэтому собирай мозги в кучу и слушай меня внимательно: твой мозг не привык жить без подавления, разучился. Поэтому сейчас тебе буквально жизненно необходимо выпустить свои эмоции, все до единой, иначе будет очень плохо. Здесь очень хорошая звукоизоляция, прямо очень хорошая. Кричи. Да, так просто. Но вкладывай в это все свои чувства, которые у тебя есть. Или плачь. Или смейся. Главная цель для тебя сейчас — полностью погасить бушующую бурю, — методично и абсолютно спокойно инструктировала Анна, чуть отойдя, когда Фогель заставила себя принять вертикальное положение. И, пока малышка делала это, Ефремова сходила к своей сумке с вещами, которая так кстати была у Гриши в квартире, и порылась там. — Вот… Молодец, Катёнок. Теперь аккуратно опирайся на меня и пойдём в ванную. Иди сюда. Главное не бойся меня, малышка, я твой друг, и я всегда буду рядом, чтобы помочь. Ответственность на ней лежала огромная. Когда Аня сама переживала синдром отмены, он не был выражен так сильно. Потому что слезала с колёс она не так, как, видимо, Катя, которая просто взяла и перестала пить таблетки, которые ей выписывали. Но отвлечённая болтовня и состояние этой школьницы сыграли в её пользу, потому что она не обратила внимания на то, как Аня аккуратно придерживает её под локоть и ведёт в направлении ванной комнаты. Ефремова подвела школьницу к стулу, который стоял в полумраке, усадила девочку на него и на пару секунд выскользнула из ванной, чтобы найти выключатель и настроить свет, такой, чтобы не резало воспалённые глаза. — Так, давай теперь мы умоемся, — продолжала болтать Аня, помогая своей протеже встать около керамического умывальника и начиная аккуратно ополаскивать ледяной водой бледное лицо. — Молодец. Теперь раздевайся, будем купаться. Не смотри на меня так, дорогая. Гриша будет не против, а тебе это очень поможет. Пока раздеваешься, давай немного поиграем. Назови мне пять разных предметов, которые видишь. Потом четыре вкуса, которые ощущаешь: для этого можешь губу прокусить, пальцы облизать, раковину укусить, стул сгрызть, неважно, просто опиши их. Потом три любых звука. А ещё давай мне два тактильных ощущения: для них у тебя тоже есть стул или раковина. А на закуску опиши мне один запах, который чувствуешь лучше всего. Давай, а я пока найду тебе полотенце. Синька отошла к большому шкафу, в котором хранились полотенца, гели, масочки, пены, соли и всякая чухня, которой, в большинстве своём, у мужиков обычно не было. Распахнула нужные дверцы и уставилась туда, слушая ответы Кати. — Ладно… Пять предметов? Шкаф, ванная, прорезиненные коврики в виде пазлов, дверь и потолок. Вкусы: солёный, гадкий, холодный, не знаю, полотенечный. Из звуков слышу только твой голос, свой, а ещё звук скрипящих дверц шкафа, — раздеваться оказалось чертовски сложно, потому что тело всё ещё тряслось, было до сих пор холодно, мозг проясняться даже не собирался. — Тактильные ощущения… Хм. Ладно, деревянный стул. Что ещё можно сказать про него, кроме того, что он деревянный? А второе… Можно, я потрогаю твои волосы, Анна? — смущённо и чертовски неловко спросила Фогель, держащая в руках свой топ, в котором была, начиная приближаться. Почему-то её аккуратные невесомые шаги очень напрягли Ефремову. Было ощущение, как будто на неё надвигается хищник, готовый в любой момент наброситься на свою жертву. Вздрогнув, та сделала шаг назад, но Катя сразу же, и с таким же неловким ощущением на душе, остановилась в полуметре от Ани. Обе посмотрели друг на друга, чтобы, в итоге, Синька выдохнула и сделала небольшой шаг навстречу, разворачиваясь спиной к Кате. — Ладно. Для тебя — всё, что угодно сегодня. Акция «Спасение ближнего». Не забудь про запах, который чувствуешь лучше всего, дорогая моя. Пташка улыбнулась, вымученно, отстранённо, но очень даже искренне. Аня даже брови не удержала, которые вверх поползли. А девчонка, тем временем, протянула подрагивающие руки и аккуратно погладила синие волосы. Потом ещё раз. И ещё. Потом пропустила их сквозь пальцы. А потом поражённо выдохнула и произнесла: — Невероятно! Они такие мягкие и шёлковистые! Как же приятно их трогать, Аня! — и в этот момент Ефремова полностью расслабилась, прыснув со смеху, ведь услышать такое явно не входило в её планы. — Запах я чувствую лучше всего твой. Черникой и мятой пахнет. Очень уютно. — Спасибо, Катёнок, мне очень приятно. Так, раздевайся, дорогая, и подумай пока над тем, что ты чувствуешь сейчас лучше всего. Попробуй описать это словами, а я сейчас вернусь, здесь нет полотенца, которое тебе подойдёт, пойду принесу, — улыбнулась Мальвина, аккуратно выворачиваясь из рук своего маленького товарища. — Давай-давай, искупаешься, немного перекусишь, а потом пойдёшь спать. И не спорь, тебе необходим сон. Сказав всё это, Аня вышла, аккуратно прикрыв двери. Едва дверь закрылась, Катя заторможенно стянула с себя джинсовые шорты, оставаясь в белье. Взгляд метнулся к зеркалу, критично оценивая отражение. Всё-таки тяжело было поверить, что это почти выпускница лицея, что через полгода ей будет уже восемнадцать. Серая кожа, словно её только-только из гроба вытянули, острые скулы и торчащие, прекрасно различимые под кожей, косточки плеч, ключиц, лопаток, даже рёбра можно разглядеть без особого напряжения. И синие мешки под глазами, которые стали её спутниками ещё лет шесть назад, когда кошмары только начинали сводить её в могилу. Фогель ненавидела себя, терпеть не могла видеть своё отражение и каждый раз, стоило заметить, что этот скелет — она, становилось настолько мерзко на душе, что у неё было только одно желание: разбить эту дурацкую отражающую поверхность. Которая не была виновата в том, что одному подростку в один прекрасный день не повезло. Вздох, стремительно сброшенное на пол бельё, аккуратный присест в довольно горячую воду. Аня успела даже её набрать, пока Катя шаталась на самом кончике лезвия, раздумывая — когда же, наконец, упадёт. Школьница уставилась безучастным пустым взглядом на свои острые колени, торчащие из воды, и застыла в таком положении «кокона», пытаясь собраться в единое целое и снова сделать вид, что всё нормально. Ведь ты наркоманка, Катя. Григорий Александрович так тебя разозлил не этим сравнением, не тем, что так прямо говорил то, что думает, а тем, что прав — ты слабачка, которая ищет себе оправдания вместо того, чтобы начать что-то делать, чтобы взять волю в кулак и нагнуть мир, а не давать ему нагибать тебя. Ты такая жалкая, что стыдно в таком виде перед людьми будет появляться, лишний раз доказывая этому твоему Грише, что он действительно прав. Внутренний голосок, мерзкий и отравляющий, не желал замолкать, тем самым заставляя и без того маленькую Катю сжиматься ещё больше. Пытаться разделиться на атомы, потом на молекулы, раствориться в круговороте частиц мироздания. Ведь, однажды попросив о смерти, она не смогла обрести покой, и теперь её плата за грех — качаться на лезвии осознанности над пропастью тьмы, сотканной из обезумевших демонов прошлого, и не знать, сколько осталось до стремительного падения вниз. Когда небеса рухнут на землю, Ад и Рай поменяются местами, а она — окончательно и бесповоротно сойдёт с ума. — Вот, молодец, теперь держи вот это, — послышался вдруг мягкий знакомый голос, и Фогель дрогнула, поднимая взгляд: Аня стояла около тумбочки, на которой лежал блистер таблеток, выдавливая пару на ладонь, — Теперь бери и пей. Ну как. Это рассасывать под язык. И без вопросов мне тут. — Нет! Я не буду их пить! — Наркоманка. Наркоманка. Наркоманка. — Я могу без них! Не хочу. Нет. Нет. Нет! Аня посмотрела на неё, сжав челюсть. Медленно вдохнула и так же медленно выдохнула, пытаясь справиться с бурей. Гриша уничтожил этого птенчика одним тупым сравнением, и теперь это может стоить малышке здоровой крыши. Потому что если сейчас не дать ей эти таблетки, крыша помашет белым платочком на прощание и съедет. А если Мальвина сейчас расскажет правду об этих седативных — будет в разы хуже и поможет, в лучшем случае, только врач. Очередной вдох-выдох, и она присаживается на бортик ванной, положив свободную ладонь на щёку Кати, испытующе смотря ей в глаза, и говорит: — Я понимаю тебя, Катя. Очень хорошо понимаю. Но, пожалуйста, ещё хотя бы один разок прими таблетки. Синдром отмены — очень серьёзная штука. Очень. Особенно, если приходит резко и никак не контролируется. Ведь ты хочешь жить, я вижу. И жить в трезвом уме, наслаждаться отведённой тебе порой. Но, если сейчас ты не примешь таблетки — у тебя действительно съедет крыша. Ты просто сойдёшь с ума, потому что твой мозг на самом деле разучился контролировать все эти эмоции, он отвык генерировать столько нервных импульсов одновременно. Если ты боишься, то, я понимаю, как это прозвучит, но всё же, поверь мне. Поверь человеку, который однажды справился и теперь хочет, чтобы справился ещё один, — мягкий голос, как будто старшая сестра или мама, мерное поглаживание, которое снова не вызвало истерической реакции, и Фогель тает, сдаётся под напором этих зелёных глаз, протягивает раскрытую ладонь, признавая, что верит Ане. — Спасибо, Катёнок. За доверие, за то, что позволила мне помочь тебе хотя бы с этим. Не забудь. Обе нужно под язык — рассасывать. Я оставлю тебя, можешь спокойно мыться, а я пока заварю себе кое-что необходимое. Катя заторможенно кивает, рассматривая зелёные таблетки на ладони, вновь уходя глубоко в свои мысли и приходя в себя только после хлопка двери в ванную. Хлопает ресницами пару секунд, скидывая жуткий морок, и закидывает по очереди обе таблетки, чтобы рассосать, как и было велено. И вторая из них идёт уже, можно сказать, с удовольствием. Если бы Аня сказала, что они с ментолом и эвкалиптом, малышку не пришлось бы уговаривать принять этот травмирующий фактор. Моется школьница достаточно быстро, по её меркам, и проблема оказывается не в том, что она в квартире своего нового классного руководителя, а в том, что от этих седативных чертовски клонит в сон. Если бы она здесь заснула, то напугала бы Аню. Кто знает, что она могла придумать, когда заметила бы, что оставленная в ванной «больная» долго не выходит? Аккуратно перекинув себя через борт, Катя шагнула к оставленным Ефремовой вещам, ни на секунду не задерживая взгляд на себе в зеркале. Натянула скинутое бельё, красные шорты и пижамную кофту с рукавом три четверти, и высушила, насколько могла, волосы полотенцем. Повесила его на подобие сушилки для полотенец, и напряжённо приоткрыла дверь. Откуда-то слева доносились приглушённые голоса, перебиваемые свистом чайника. — Аня?

***

Получасом ранее

Разъярённая, Ефремова подлетела к Грише, стоящему у окна в глубокой задумчивости, схватила его за предплечье, агрессивно дёрнув на себя, чтобы тот развернулся, после чего вцепилась пальцами в чужие скулы, явно оставляя там следы от ногтей, и процедила: — Лещинский, я тебя уничтожу. Ты вообще включаешь мозги, когда говоришь, или ты привык, что можно говорить, не думая, а потом всё станет само собой нормально, или после идиотского: «Извини, я был неправ»?! Как ты посмел, чёрт тебя разорви, осуждать её, собака плешивая, и, того хуже, сравнивать её с наркоманом?! Она не Мурад! Она не слабачка, которая подсела на иглу, она ребёнок! Понимаешь ты это, нет?! Какого чёрта ты сказал ей этот бред? Как тебе вообще позволила твоя чёртова совесть? — в зелёных глазах плясали черти, и они были настроены крайне яростно и агрессивно — будь её воля, и она просто задушила бы друга на месте, но ярость её была не настолько сильна, пока что. — А теперь услышь и живи с тем, что твои бредни и паранойя, которая основана исключительно на предвзятости и проецировании всего и каждого на брата, чуть не стоили ей, может, и не жизни, но здоровой головы. Потому что, едва я попросила её выпить таблетки, она закричала, что может без них, и категорически отказалась их брать. И в её глазах было написано всё, о чём она думала, истерично отказываясь забирать с моей ладони спасение от потёкшей крыши. Какая же ты мразь, я просто не могу! Забыл ты, Гриша, как несколько лет назад бегал за мной, умоляя о прощении, после ровно такой же ситуации. Тебе нельзя работать с детьми, просто нельзя. Ты способен своим отсутствием такта уничтожить в любом веру в себя и свои силы. Так нельзя. Но тебе всё равно, тебе же правила не писаны, Лещинский. Тебя никогда не волновали другие люди, так откуда ж должно было взяться сочувствие к маленькой девочке, которая явно была уничтожена, и желание хоть раз сказать что-то хорошее. Я сейчас в ярости, ты слишком хорошо меня знаешь, чтобы не понять этого, поэтому, я тебя умоляю, просто закрой рот. Потому что, если ты сейчас скажешь хоть что-нибудь в попытке оправдаться, то я сяду за тяжкое преступление, а Катя — за соучастие. Резким движением руки Мальвина почти отбрасывает чужое лицо, что со стороны выглядит так, словно Грише сейчас влепили хорошую такую затрещину. Он держит голову в таком положении, даже не реагирует на то, что скулы в местах приложения чужих пальцев нещадно жжёт. Что там явно остались полумесяцы от ногтей. Как его и просили — молчит. Тишина звенящая, давящая на перепонки, но он не решается её прервать. Молча, пусть и с грохотом, отставляет стул от стола, и падает на него, смотря немигающим взглядом в мраморную столешницу. Упирает лоб в свои ладони и начинает с силой тереть лицо, как будто только что умылся и на лице остались неприятные капли холодной воды. Вздрагивает, когда тишина вновь прерывается Анной. — Запомни, теперь Катя и моя забота тоже. Ты не привык и не желаешь лезть в чужие жизни, такой у тебя принцип похуиста, но я — не ты, а это значит, что я буду её другом. И я не позволю какой-то блохастой шавке уничтожать в ней всякое стремление к борьбе за жизнь. Я остаюсь в России на неопределённый срок. Теперь хорошо подумай. Я знаю, что ты умеешь. Я тебя очень люблю, Потёмкин несчастный, но в этот раз даже ты перегнул палку. Мне не всё равно, что будет с этой малышкой, я хочу ей помочь, но я не смогу достучаться до неё, если ты будешь продолжать вести себя, как индюк, — посмотрев на его лицо, она добавила: — Прости, я тоже переборщила. Давай обработаем. Аня достала из знакомого уже шкафчика аптечку, присела на стул рядом с ним и, чуть повернув серое в тусклом свете догорающего дня лицо к себе, сразу же аккуратно приложила ватный диск с каким-то антисептиком. Гриша стоически терпел, когда ранки защипало, и по-прежнему молчал. Только в этот раз уже не потому, что ему так велели, а потому что думал. Активно, быстро. Шестерёнки вертелись с такой скоростью, что он не поспевал за ними. Когда же экзекуцию закончили и выдали несколько овощей для салата, начал чистить их. Вздохнул. — Прости, Ань. Ты знаешь, что после истории с Мурадом я чертовски предвзято и агрессивно отношусь ко всем таким вещам, которые вызывают привыкание. Но, правда, я изначально даже не думал так говорить. Я стал свидетелем этого жуткого приступа, смог привести девчонку в более-менее нормальное состояние, и пока она честно отвечала на мои вопросы, стал узнавать, что случилось, пыталась ли она как-то влиять на это всё. А потом что-то щёлкнуло, я совсем на автомате сказал что-то про то, что это как наркоманы, которым сложно слезть с иглы, она посмотрела на меня таким убийственным взглядом, а потом я напрямую спросил, не приходило ли ей самой в голову такое сравнение. Честно, в этот раз, в отличии от нашей с тобой ситуации, у меня не было цели назвать её наркоманкой. Я не знаю, что со мной случилось, но, кажется, мне тоже не всё равно. Не в этой ситуации. Пару дней назад я даже Серафиму то же самое сказал. Он посоветовал в это не лезть. И, если честно, так я и планировал поступить. Пока не узнал от Аделины, её лучшей подруги, что Катя уже несколько дней не появляется дома, у неё, и перестала брать трубку. Вот тогда я примерно и осознал, что ценой моим словам чуть не стала человеческая жизнь, — глухо отозвался Гриша, механически приготовив то, что ему выдали, после чего принял из девичьих рук доску для нарезки, и начал рубить овощи. — У меня стойкое впечатление, что всё плохо у этой мелкой. Всё внутри сопротивляется, кричит не лезть в это, всё-таки, а мозг понимает, что её ещё можно спасти, если попробовать. Аня, стоявшая около газовой плиты, внимательно слушала своего лучшего друга, прекрасно понимая его переживания. Она знала его уже около десяти лет, и поэтому точно знала, насколько сильно его рвёт противоречие, знала, что могла переборщить, но он должен понять, что пора думать прежде, чем что-то говорить. Тем более, когда ты учитель. Пару минут Ефремова просто молча брякала посудой, пока готовила кружку, свои травы и ставила чайник. Потом так же молча стояла над плитой в ожидании, когда металлический колобок оповестит о том, что вскипел. Она раздумывала, что можно сказать Грише, чтобы он понял, чтобы перестал так метаться. Но в голову упорно ничего не шло, по крайней мере, дельного. Наконец вздохнув, она устремила на чёрный вихрастый затылок взгляд и сказала одну простую истину: — Если ты готов лезть в чужую трясину, чтобы попытаться спасти утопающего, должен понимать, что обратной дороги может не быть, и твои старания могут оказаться тщетными, пустой тратой времени и сил, — Аня передала небольшую тарелку, чтобы Гриша смог скинуть туда импровизированный салат для Фогель. — Если ты чётко знаешь, что не готов и тебе это не нужно — не лезь. Но если уж начал, то доведи дело до конца, иначе в этом точно так же не будет никакого смысла. Лично я приняла окончательное решение. Пока я могу чем-то помочь, пока могу показать, что пережить и переступить можно через абсолютно всё, кроме смерти, я буду это делать. И не потому, что жду чего-то взамен, а потому что Катя — девушка, которая имеет право на нормальную жизнь. Он медленно, но достаточно громко, втянул носом воздух, а потом так же шумно выдохнул, как будто пытался успокоиться, и обернулся к Мальвине, чтобы понять, как действовать дальше. Столкнулся с прямым, открытым и абсолютно уверенным взглядом напротив. Стало понятно, что эта малая настроена решительно, и она серьёзно даёт ему право выбора, натолкнув на верную мысль. Осталось только сесть и хорошо подумать, готов ли он влезть в трясину, чтобы отыскать там девчонку, рискуя утонуть самому. На кон встали принципы и убеждения, которые годами росли вместе с ним, крепли и которым он очень часто находил подтверждения. А на другой чаше весов была нормальная жизнь одной проклятой девчонки, которая так резко и неожиданно пошатнула в Грише все его устои. Из раздумий его вырвало потерянное: «Аня?», донёсшееся из коридора. Оба повернули голову в ту сторону, потом Ефремова сделала пару шагов к арке, ведущей к ванной, и высунулась туда.

***

— Я здесь, Катя. Иди сюда, перекусишь немного и пойдёшь спать. Не спорь, тебе ведь уже хочется? Не переживай, это действуют таблетки, потому что тебе нужно нормально поспать хотя бы пару часиков. Тогда твой организм войдёт в привычное состояние и перестанет впахивать на грани возможностей, — Аня помахала девочке рукой, чтоб она сориентировалась, куда идти, и вновь появилась на кухне, заваривая ароматные травы в кружке. — Как ты? Должно было стать чуть полегче. Фогель, услышав знакомый голос и увидев по руке, куда надо идти, двинулась в нужную сторону и застыла в дверях, если арку между коридором и кухней можно было так назвать. Остановилась там, опуская пустой взгляд в пол и заламывая руки за спиной, чтобы только на неё не смотрели, не видели бессчётное количество шрамов на руках и ногах, чтобы не акцентировали внимание на ней. Ей неудобно. Она напугана, разбита. Она ненавидит внимание, прикованное к ней, и ещё больше ненавидит себя за своё существование. Ей тяжело стоять сейчас перед ними. Тяжело поднять взгляд и посмотреть на человека, который вынудил её в приступе психоза выкинуть все таблетки в мусорное ведро в доме матери. На вопрос не отвечала достаточно приличное количество времени, потому что не знала, что сказать, как объяснить. Единственное, что Катя ощущала, было ровное ничего. Хотя… Ну разве что спать ужасно хотелось и не было ощущения, что мозг выдаёт ошибку за ошибкой. Смятение и недоверие девочки было почти осязаемое, его, кажется, можно было потрогать, ощутить. Поэтому Ефремова обернулась с кружкой в руках, и уставилась на Фогель. Вздохнула, подходя к столу и оставляя на нём своё сокровище, села за него, намеренно устремляя внимание на ложку, которой начала помешивать свой ведьминский отвар. — Проходи, садись. Если тебе холодно, просто скажи Грише. Здесь автономная система отопления, он сделает его мощнее, — улыбнулась ей самой беззаботной улыбкой, на какую была способна, придвигая вперёд ещё более маленькую тарелку с салатом. — Кстати, по поводу волос. Твои тоже шикарные. Тебе очень идут длинные волосы. Фогель оторвалась от разглядывания пола, когда Аня снова пригласила её присесть. Появилось ощущение, что некрасиво продолжать стоять в такой ситуации. Однако в душе колыхнулась благодарность, что Ефремова сделала всё возможное, чтобы она лично не чувствовала себя некомфортно под прицелом двух пар глаз. То, что он смотрит — факт, Катя помнит и не спутает такое ощущение ни с одним другим во Вселенной. Взгляд не поднимает, молча подходит к аккуратным удобным стульям и садится напротив Анны и Григория, раздумывая над ответом. Если честно, то по ногам действительно бегут мурашки, как и по позвоночнику под кофтой. Но она не чувствует холода, не чувствует, как леденеют пальцы на руках и как в мертвецкие превращаются ступни. Организм не подаёт ей уже почти ни один сигнал. Именно поэтому в тарелку с салатом школьница просто смотрит первые минут пять. Наконец, раздаётся её треснувший голос: — Я в порядке. Нет, спасибо, мне не холодно, наверное. Не знаю, мне всё равно. Спасибо за заботу, Анна. Спорить не буду. Отрицать тоже. Мне действительно очень хочется спать, –Короткие, рваные ответы. Присутствие Гриши, кажется, всецело игнорируется. Дрожащая рука начинает понемногу набирать салат, чтобы поесть. — Спасибо. Чувствую себя увереннее, когда хвост болтается даже в собранном виде где-то на лопатках. На самом деле в них я могу спрятаться, могу возвести хрупкие стены между мной и миром, который отказался меня принять. Гриша долго смотрит на лицо своей ученицы, принимая её желание делать вид, что его не существует, как должное. Он вдруг явно сознаёт, что на её месте поступил бы точно так же: не реагировал бы на раздражающие факторы. Изучает черты её лица, заставляя себя запомнить каждую деталь ещё более измученного лица, впитывать то, что сделало с этой девушкой его безразличие к другим людям. Записывая прямо на подкорку мозга, чтобы не забыть, каждую тень и то, насколько чёрные у неё круги под глазами. Заставил себя не отводить глаза до тех пор, пока сама Фогель не решит поднять взгляд. Тошнотворный ком ненависти к самому себе безжалостно поднимался к горлу с каждой пролетающей минутой нежелания Кати смотреть на него. Ведь на Аню вон, смотрит, пусть и ощущается это так, словно смотрит она куда-то сквозь материю. Ему впервые как-то… Не так. Как-то мерзко от того, что он снова наговорил глупостей. Ему впервые абсолютно не всё равно на то, как это отразилось на людях. Смотрит, как меланхолично она опускает вилку на стол, найдя в себе силы уложить в желудок хотя бы половину салата, и слышит тихое: «Спасибо», пока сердце совершает неприятный кульбит в грудной клетке. Наконец выдерживать это становится невозможным, и Лещинский вскакивает со стула, резко подходя к окну и складывая руки на груди. Не смотря туда, произносит: — Отведи её в спальню. Там теплее, чем в аппаратной. Аня кивает, как будто он её видит, и ведёт свою протеже по достаточно тёмному коридору в самую дальнюю дверь в квартире. Катя тихо и бесшумно следует за ней, словно тень, даже не рассматривая, что её окружает. Голова болит так, что хочется просто упасть на диван или кровать, лицом в подушку, и умереть. Не заснуть, а просто умереть. Они заходят в ещё одну комнату в квартире и останавливаются. Вот теперь Фогель осматривается, потому что осознание приходит стремительно — это его спальня. Аня привела её в комнату Григория Александровича, вот сейчас она реально откинет огромное одеяло на большой кровати, и так же реально укажет на неё кивком головы. — Я не хочу ложиться здесь, — и Аня тяжело вздыхает, подходя к ней поближе. — Не выдумывай, дорогая моя. Ты ляжешь здесь. В аппаратной холодно, а ты, во-первых, после ванны, а во-вторых, и так замёрзла за то время, что сидела в парке. Не думай ни о чём, просто ложись. Выбора, кажется, ей не дают. Катя смотрит на неё долго, прямо. И снова сдаётся под зеленью глаз. Опускает взгляд и, вздыхая, проходит к кровати. Заторможенно садится на неё и падает на удивительно мягкий матрас, пока её осторожно накрывают одеялом. В мозгу происходит какая-то кратковременная вспышка. Кажется, какое-то воспоминание из детства, когда её кто-то из семьи накрывал точно так же. До отключающегося мозга доносится только тихое прощание Ани и её шаги, которые уже через секунду поглощает тишина коридора. Ей страшно. Даже такая большая комната, как эта спальня, давит на мозг, а её тишина — на барабанные перепонки. Она знала, что вряд ли сможет по-человечески заснуть в одиночестве, знала, что ей будет тяжело и страшно. Но язык прирос к нёбу, а просьбу Аню не уходить вытолкнуть из груди не получилось. Десять минут ворочания в полусонном состоянии принесли только усилившуюся головную боль, но именно она позволила провалиться в болезненную дрёму. Однако сон её был спокойным только два часа. С каждой последующей минутой над ней всё больше сгущались тучи, безобидный сон всё быстрее и активнее превращался в жуткий кошмар. В ноздри снова бил едкий хвойный запах, а по телу как будто безжалостно били еловые ветви, а под ноги падали сосновые ветви, сбивая с пути. Щёки обжигали мокрые дорожки, а сердце с бешеной скоростью колотилось о грудную клетку, пока Фогель металась по кровати. Одеяло уже давно сбилось в ноги, тогда как в сжатых до белых костяшек руках оказались простыни, а тишину в квартире перебили стоны. Болезненные, хриплые стоны, из которых отчётливо различалась мольба отпустить и ничего не делать, прекратить пытку над телом и сознанием. И в тот момент, когда казалось, что её сердце остановится не только внутри кошмара, но и в реальности, школьница распахнула глаза, громко закричав. Первым защитным действием стал осмотр непонятного пространства, пока комната не приобрела очертания той самой спальни, в которой её оставили. И до того, как Катя начала кричать и ждать нападения от того Монстра в человеческом обличии, взгляд споткнулся о знакомый силуэт. — Дьявол… Это был очередной кошмар… — выдохнула осознанно, начиная тереть лицо ладонями. — Я кричала, да? — Всё хорошо, Катёнок. Да, конечно. Не знаю, что тебе приснилось, но факт есть факт, оно осталось лишь игрой твоего воображения, — Аня придала голосу твёрдости, чтобы не выдавать того, насколько сильно внезапный крик малой напугал их с Гришей. — Немного. Один разок закричала, а потом вот, проснулась. Гриша молчал. Он знал, что Ефремова прекрасно знает, что делает и что говорит. Сам он от кошмаров, тем более таких жутких и постоянных, не страдал, поэтому молча, чтобы не смущать Катю своим присутствием, скрылся в дверях. Аня же в свою очередь аккуратно залезла к Фогель на кровать, опираясь спиной на спинку кровати, и прикрыла ноги одеялом, после чего похлопала рукой по нему. — Давай, ложись. Тебе нужно прийти в себя. Не знаю, против ли ты была, но я нашла в джинсовке, которую ты оставила в ванной, твой телефон, он разрядился и я поставила его на зарядку. Так что уже должен был зарядиться, — начала отвлекать её Аня, чтобы мозг скорее скинул с себя остатки кошмара и пришёл в рабочее состояние. — А ещё, пока ты спала, я сходила в магазин, так что, если ты захочешь, то уже сегодня мы тебя покрасим. А ещё я взяла мороженое с арахисом. Будешь? Катя, чувствуя такое доброе отношение к себе, не могла сопротивляться. Молча и аккуратно улеглась на чужие ноги, понимая, зачем Анна укрыла их одеялом, и позволила себе вновь прикрыть глаза, чтобы просто слушать и внимать. На вопрос про телефон что-то хмыкнула, а потом уже достаточно громко добавила, что наоборот очень благодарна ей за то, что заметила и зарядила, а согласиться поесть сладкое лакомство не успела, потому что в спальню вернулся Лещинский со стаканом воды. Медленно и аккуратно подошёл к своей кровати и протянул воду Кате, всё-таки нарушая их игру в молчанку. — Возьми, Катерина. Выпьешь охлаждённой воды и станет получше, пройдёт состояние сонливости, — кажется, по прошествии времени, её напряжение и смущение от нахождения у него дома начали его забавлять. — Если ты боишься, что я добавил туда крысиный яд, то уверяю — нет. Всего лишь цианистый калий. Фогель, наконец, решилась посмотреть на него. Подняла взгляд почти чёрных глаз и просканировала лицо напротив. Его юмор она определённо оценила, громко и насмешливо фыркнув, однако в знак немой капитуляции приняла стакан, неловко перемещаясь в вертикальное положение. Охлаждённая вода действительно подействовала как нельзя лучше. Катя сжала стакан в ладонях и прислушалась к своим ощущениям, мимолётно приподняв уголки губ и так же быстро опустив их. Медленно сползла с кровати и развернулась к Ане, чтобы уверенно сказать: — Пойдем, Анна. Если не решусь здесь и сейчас, то уже никогда не решусь. По крайней мере до тех пор, пока всецело завишу от родителей и их финансовой поддержки, — Катя посмотрела на историка, раздумывая, говорить ли, но всё же решилась: — Простите за неудобства, Григорий Александрович. И спасибо, что нашли меня, ещё и так позаботились. Я не хотела Вас беспокоить и как-то стеснять. — Так, вот это похвальный настрой. Тогда пойдём, я начну делать всё необходимое, а ты будешь есть мороженое, — Аня тоже быстро оказалась на ногах, кидая на Катю уважительный взгляд, а на Потёмкина – быстрый, когда девочка пошла на контакт, несмотря на свою явную уязвлённость, это довольно тяжело. — Гришань, найди, пожалуйста, две небольшие мисочки и достань фольгу, которую я купила, оттуда, куда засунул. — Ничего страшного, Катя. Всё-таки, я твой классрук, и меня всецело касается то, что тебя не было какое-то время. А если тебе интересно, как мы узнали, что тебя нужно найти, отвечаю заранее: Адель подошла ко мне и спросила, не знаю ли я, где ты, потому что ты не выходишь на связь. Так мы поняли, что первые пару дней ты болела, а потом просто пропала с радаров. А позже я столкнулся с тем типом, который забрал тебя из кафе, в автосервисе. Вот он уже точно доказал, что ты сбежала из дома и тебя нужно искать. Позвонил какому-то психу, который орёт похлеще, чем Гитлер, получил задание до завтрашнего утра, вроде бы, тебя найти, или полетят головы. Катя вскинула глаза, в которых пронеслись ужас, страх, чувство вины, грусть, тоска – очень большой спектр отрицательных эмоций, проще говоря. Кажется, она поняла, что за «псих, который орёт похлеще Гитлера» и ей это отнюдь не понравилось. Как минимум потому, что Вильям был для неё чуть больше, чем просто водителем. Он считал её чуть ли не младшей сестрой, и она чувствовала к нему примерно то же. Он часто прикрывал её, если она не хотела ехать домой – не вёз, разве что к себе, и потом звонил начальнику и отчитывался, что девочка с ним. Поэтому, первым делом, когда вся троица оказалась на кухне, Фогель спросила, где её телефон, и ухватилась за него, когда Аня отдала гаджет. — Вильям… Я в порядке, — без приветствия, без каких-либо извинений, просто самое главное, просто сразу обозначить, что она здорова. — Я вечером приеду домой. — Я выезжаю, Екатерина, — тон, не требующий возражений, тон, который как бы приказывает: «Будь готова, я тебя забираю и точка», передёргивающий Катю. — Если ты сейчас отследишь меня и переступишь порог чужого дома — можешь больше никогда не подходить ко мне. Ты станешь просто цепной собакой отца и я откажусь от того, чтобы ты возил меня, — бросает раздражённая девочка, откидывая телефон на стол, после чего встаёт со стула и смотрит на Ефремову. — Можно начинать. И обе скрылись в ванной, чтобы начать преображение Кати, которое является второй маленькой победой Фогель над собой и миром.