Глава 8

Когда раздался телефонный звонок, Вагнер стоял в чёртовой пробке, которые здесь абсолютно не редкость, желая убить всех и всё, что движется. Хотя сейчас ему больше хотелось убить как раз то, что не движется. Резкий рингтон его напугал, но годами выработанная выдержка позволила остаться невозмутимым как снаружи, так и внутри. Пока взгляд не упал на дисплей и сердце не рухнуло от знакомого имени. Без раздумий поднял, не сумев себя проконтролировать, и получил в лицо только одно лишь грубое «цепная собака». А ведь он просто переживал за неё, ведь Катя прекрасно знает, что она для него не просто работа, не просто избалованная дочка начальника. Именно поэтому ему стало так больно, так обидно. Он носил в себе грусть и тоску оттого что видел, как она страдала шесть лет назад, когда Вильям только попал под начало её отца, видит всё это время, и ему одному из всего её окружения, которое ограничивается им, родителями и одной единственной подругой из школы, неведома причина. Вильяму было прекрасно известно, что об этом знает даже Адель. И это причиняло ему боль, особенно когда он часами раздумывал над тем, почему же этот птенчик не смог доверить свою ношу ему, ведь он стал для неё другом практически сразу, как появился, ещё тогда, когда малышка лежала в больнице. Но в правде бытия Екатерины Алексеевны была причина молчать, и девушка свято верила, что причина эта достаточная для того, чтобы мучить своего водителя и практически брата.

***

Когда дамы скрылись в ванной, Гриша тяжело выдохнул, прикрывая глаза. Он не знал, есть ли у Кати аллергия на запахи, но ему сейчас чертовски необходима была ингаляция никотином. Поэтому он поднялся из-за стола, пошарил по карманам, глухо вздохнул и отправился к входной двери, чтобы проверить карманы куртки, в которых должны были находиться сигареты. Казалось бы вот, куряга, дурак, который считает, что это может помочь, а на самом деле он из тех людей, которые курение не поощряют. Просто определённый период жизни заставил начать, а потом уже и не ушла эта пагубная привычка, очень бесящая Гришу, но никак не убираемая. Он нашёл пачку и, чтобы не напрягать этим Катю, вышел на балкон, опустившись на корточки около пепельницы и устремив взгляд на небо, как будто там могут найтись ответы на все вопросы, включая самый главный — а что, собственно, делать дальше? С момента разговора с другом до теперешнего ничего не изменилось. Внутри как будто что-то шевельнулось, когда он увидел приступ Фогель, но при этом практически всё нутро упорно сопротивлялось, стойко намекало, что ему не нужно в это лезть, что не нужна эта девчонка на его кухне, в его жизненном пространстве вне учебных стен. И эти противоречия вызывали желание просто удариться головой об стену, чтобы вышибло и все «за», и все «против». Он упорно чувствовал, как по всем его стенам и принципам проходят вибрации, как будто вот-вот произойдёт землетрясение амплитудой выше девяти баллов, которое принесёт с собой полный хаос и разрушение. И он этого боялся. Никому не удавалось пошатнуть его веру и принципы, никто не мог переубедить его, что вот такая эгоистичная позиция — ненормальная. Никогда жизнь не тыкала ему прямо в лицо этим, не трясло его настолько сильно, как при ощущении надвигающейся катастрофы. Хотя какое-то шестое чувство подсказывало, что грядут серьёзные изменения. В тонкой рубашке было холодно сидеть вот так, у открытого окна, но ему не хотелось вставать, выходить из этого своеобразного «личного» мирка, в котором можно было серьёзно поразмышлять над такими же серьёзными вопросами. И ещё один такой вопрос теперь был о том, что же случилось у Кати. Он хорошо запомнил фразу малой про уничтоженную девочку и что она хочет ей помочь. Казалось, что Аня знала правду, причём абсолютно всю, которую Фогель могла отдать, могла доверить другим. И правда эта привела бы в ярость любого. У Лещинского появились некоторые догадки и сомнения, но было страшно даже допустить такое в отношении ребёнка. В такой ситуации было два выхода: спросить у малой напрямую, даже зная, что она промолчит из принципа, или просто ждать, когда же всю эту правду на него вывалит сама Катя, а вот это могло случиться либо поздно, либо вообще не случиться до её выпуска из лицея. — Чёрт… Папа, я впервые не знаю, как мне поступить, — выдохнул сизый дым Григорий, поднимаясь, и тут же больно треснувшись головой об оконную раму. — Проклятье! Да ну эти сигареты, убьёшься быстрее, чем мозг прояснится, — выругался историк, выходя с балкона и кидая пачку и зажигалку на прикроватную тумбочку.

Раз я дома, то имею право разгуливать, как пожелаю. Настопиздила мне уже эта проклятая рубашка, где мои шикарные футболки? Надеюсь коротышка меня не пришибёт за то, что я просто решил переодеться из этого ужасного видочка.

С этими мыслями Гриша подошёл к огромному шкафу цвета топлёного молока и уставился туда таким взглядом, как будто там сидел паук размером с материк, или скример, который начал заливаться якобы страшным «хо-хо», наплевав на весь скепсис во взгляде. Хотя дело оказалось до банального проще — в шкафу был порядок, и теперь у Лещинского было стойкое ощущение, что ничего найти в этом пространстве порядка он не сможет. Каким бы педантичным он ни был, но в шкафу с вещами у него всегда был армагеддон, в котором он привык ориентироваться. — Аня! Ты закончила с первым этапом, Катя ведь ждёт, пока осветлятся пряди, так что шуруй-ка сюда, на минутку! — громко проговорил Гриша, складывая руки на груди и немного отходя в сторону от шкафа. — Опережаю твой вопрос: навела порядок, так теперь найди мне любимую футболку, иначе я просто сниму рубашку и буду ходить по своему дому без неё. В него послали максимально убийственный взгляд, после чего подошли к шкафу, начиная там копаться, пока сам историк подошёл к кровати и быстро стянул с себя рубашку, кидая её на кровать, отправляя туда же джинсы, чтобы натянуть единственное не тронутое сокровище в его обители — чёрные спортивные штаны с резинкой снизу. Аня с абсолютно нечитаемым выражением лица обернулась к нему в этот момент, бросила прямо в голову футболку и исчезла в дверях, как будто её никогда не существовало в его пространстве. Гриша усмехнулся, стягивая тряпку со своей шеи, и быстро натянул футболку. Енот с банкой пива на ней счастливо вытянулся на широкой груди, как улыбка на лице хозяина тела. Он вошёл на кухню, где обнаружил, что салон красоты переехал из ванной, и вновь занял за кухонным столом своё излюбленное место, которое никому не разрешал занимать. Опёрся спиной на спинку стула и расслабленно закинул ногу на ногу, с прищуром наблюдая за тем, как пыхтит Мальвина над головой его ученицы. Она внимательно следила за тем, что происходит на волосах, и совершала быстрые махинации с фольгой, чтобы не испачкать ненужные волосы. Да и Катя выглядела довольно умиротворённо: расслабленно сидела на мягком стуле, откинув голову на высокую спинку и прикрыв глаза, и лицо её было таким умиротворённым, что невольно складывалось ощущение, как будто в этом пространстве, в окружении этих людей, ей стало спокойно. Что её перестало что-то мучить. — Катёнок, а расскажи о себе. Можешь что-нибудь такое, что тебя радует, или про тех, кто приносит тебе ощущение счастья и кто может поднять настроение, — нарушила тишину, наконец, Аня, когда присела перед Фогель на низенький стульчик. — Или какие праздники ты любишь больше всего. Я вот, например, родилась шестнадцатого марта, мой любимый праздник — Рождество, я была двоечницей в школе, потому что моим призванием были спортивные танцы, а не всякие математики с физиками. Многое ты уже слышала, не буду пересказывать. Мне вот настроение поднимает Гриша. Потому что эта псина плешивая по натуре такая, что рядом с ней грустить особо не получается. Только если у тебя в жизни не случился какой-нибудь армагеддон. — Я не псина, малая, и у меня нет плеши, ну сколько можно. Вот и будь для тебя клоуном на бесплатной основе, — отозвался Гриша, иронично выгибая бровь. — А вообще, она права. Обычно, когда человек делится тем, что приносит ему радость, то у него поднимается настроение, попробуй. Катя посмотрела на него долгим и тяжелым взглядом. В голове до сих пор роились и множились его слова о том, что она как наркоманка, было сложно переключиться на то, что он нашёл её и помог, что всё, что он сказал — случайность и всего лишь последствие травмирующего опыта из прошлого. Она прекрасно его понимала, потому что знала, что такое травмирующий опыт прошлого, но всё равно не могла сходу взять и сделать вид, как будто ничего не случилось и Гриша никак её не обидел. И судя по всему, он сам это прекрасно осознавал, потому что смотреть на неё в открытую долго не мог. — Я родилась тридцатого декабря, смешно, правда? В Кёльне, ты знаешь уже об этом. До некоторых пор я очень любила праздники. Самыми любимыми для меня были Новый год, карнавал самбы в Бремене и, когда я стала постарше и очень увлеклась историей, для меня очень важной датой стало 27 января. Только в ноябре 2005 года Генеральная ассамблея ООН объявила этот день — официальным международным днём памяти жертв Холокоста. Представляешь? Людей уничтожали миллионами, начиная с 1939–1940 годов, когда начали свою работу многие большие концлагеря, а дать всем павшим всемирный день памяти удосужились только спустя шестьдесят лет! Напоминает стыд, когда Брестскую крепость в Беларуси игнорировали, хотя именно они держали оборону дольше всех. Дольше Москвы, дольше Киева, дольше Минска. И Машеров смог добиться от Москвы заслуженного звания «Герой» для крепости только в 65 году. Считаю это его самой главной победой, потому как именно это место больше других заслуживает этого звания. А не города, которые сдались за неделю-две, образно говоря. Да, такое у меня мнение касательно этого звания. Не осуждайте меня, пожалуйста, просто я не люблю несправедливость. А здесь она на лицо, — смущённо пробормотала школьница, когда осознала, что немного разошлась. Гриша и Аня засмеялись, наблюдая за тем, как Катя краснеет из-за своего мнения, которое Лещинский, кстати, с удовольствием слушал, как историк. — Чего вы смеётесь? Ладно, продолжим лучше о хорошем. В моей жизни очень долго не было ни одного намёка на друга, на соратника, на товарища. Ни один человек в моей жизни с подачи отца не задержался надолго, но после моего переезда в Россию я обрела намного большее, чем смену обстановки, — Адель. Она — то самое лучшее, что случалось со мной в этой стране. Если честно, мне есть, в этом плане, за что сказать спасибо Вам, Григорий Александрович. Если бы не Ваш вопрос в тот день я, наверное, и не задумалась бы, что Адель моя, что ни есть, лучшая подруга и я люблю и ценю её наравне с Вильямом. Ах да! Я ведь не рассказала про самого дорогого человека для меня, помимо подруги. Да, это Вильям. Насколько я поняла, ты знаешь его, раз от него вы узнали, что я пропала. Он со мной уже шесть лет, вот оглядываюсь назад и даже не верится, что столько лет-то прошло, а ведь я помню, как он только появился у нас в доме. Это была поздняя осень, папа, как обычно, до ночи должен был быть на работе, но приехал домой в девятом часу. Зашёл, а у него за спиной натуральный гигант, пусть и довольно хило выглядящий по сравнению с сегодняшним собой. Одиннадцатилетняя Катя в тот вечер весь день провела в бальной комнате в подвальном помещении их загородного дома. После очередного жуткого кошмара, когда Аннабель еле смогла успокоить свою маленькую хозяйку, Фогель заперлась в единственном месте, которое способно было унять её страх, принимая туда только их домоправительницу с обедом и перекусами. Часами напролёт Катя могла придумывать там связки для танцев на роликах, которыми увлеклась незадолго до травмирующего фактора, работая, для своего захворавшего организма, на износ, включая музыку для души так, чтобы она заглушала тяжёлые детские мысли. Превосходная звукоизоляция этого помещения позволяла маленькой фрау даже кричать и биться в истериках, когда детская психика не справлялась с давлением того факта, что девочку осквернили, но все сделали вид, что она сама виновата, и этого вообще не было и она всё придумала. Под вечер, когда уже явно стемнело, а организм едва держал Катю на ногах от приятной усталости от любимого занятия, в дверь вновь постучала Аннабель. Высокая женщина лет семидесяти держала в руках дымящуюся кружку любимого напитка маленькой хозяйки. Учуяв такой сладостно-любимый запах, Фогель вскочила с пола и за долю секунды оказалась рядом с женщиной, с восхищением и благодарностью принимая кружку. Аннабель поманила девочку за собой к диванчику, который имелся в самом углу этого помещения. — Идём, присядем, Катерина, — сказала она, уже усевшись на предмет интерьера. — Ты помнишь, что если вдруг случилась какая-то беда, ты всегда можешь подойти к своей любимой няне и поделиться с ней этим, помнишь, что ты всегда найдёшь в её обществе поддержку и совет, если запутаешься? Катя аккуратно села на диван, скрещивая ноги, чтобы можно было поставить на них кружку, и посмотрела на домоправительницу, прекрасно понимая, к чему она клонит. Вот была у Аннабель какая-то нечеловеческая способность — всегда «зрить в корень», если у неё, Фогель, снова начинались чертовски сильные переживания, или если ей было грустно. Но уже в таком возрасте Катя не хотела утруждать других людей своими переживаниями, не хотела разговаривать о том, что случилось. Родители чётко дали понять: «Ты виновата сама, поэтому молчи, иначе опозоришь не только себя, но и всех нас». Ведь навязать ребёнку что-либо в таком возрасте проще простого, вот и она, чем дальше, тем больше верила, что действительно виновата, и что об этом необходимо молчать. Даже если ломает с нечеловеческой силой. Даже если однажды это может закончиться плохо. — Ммм, ничего, — помотала головой Катя, показывая, что с ней действительно всё в порядке, чтобы няня не переживала за неё. – Аннабель, вот скажи мне, а у меня есть бабушка и дедушка? Почему они никогда не приезжают? Вопрос застал домоправительницу врасплох, потому что ей было известно, где часть её семьи, но нагружать детский мозг такой информацией было для неё чем-то… Странным, что ли. Катя могла не понять, почему её бабушка и дедушка никогда не приходили и за одиннадцать лет ни разу не позвонили и не написали. Поэтому приняла решение не солгать, а сказать другую правду, которая имела место в отношении Эммы, матери её воспитанницы. — Кхм… Да, Катенька, у тебя есть бабушка и дедушка. Но когда твоя мама выходила замуж за твоего отца, её родители были против этого брака, грозились, что откажутся от неё, потому что герр Алексей на тот момент был обычным амбициозным мальчишкой, за душой у которого было не такое уж большое наследство, которое он решил поставить и посмотреть — сыграет или нет. Но твоя мама, казалось, была слепа и глуха, и угрозы своих родителей совсем не воспринимала всерьёз. Эмма чётко давала им понять, что влюблена, настроена серьёзно и что просто так от твоего отца не откажется. Вскоре Алексей сделал ей предложение, она его приняла, и вот тогда твои бабушка с дедушкой были в ярости, ведь, как можно — их дочь, домашний цветок, взращённый в высших кругах Берлина, приняла приглашение от какого-то «зелёного» мальца, у которой за душой, по их мнению, «ничего нет», и собралась переехать в ничем не примечательный городок, Кёльн, — Аннабель тяжело вздохнула, вспоминая те дни, когда её воспитанник влюбился, как мальчишка, и как она была сторонним наблюдателем всей этой истории с родителями Эммы. — Но их терпение иссякло, когда все узнали, что твоя мама беременна. И случилось это до свадьбы. Вот тогда они были настроены агрессивно и, насколько известно мне, даже требовали у неё немедленно убить ребёнка. Настолько консервативные идиоты, которые вместо поддержки полностью оборвали связи с дочерью, которая сделала свой осознанный выбор, и, как видишь, следует ему до сих пор. Поэтому, Катенька, прошу тебя, не грусти из-за них. Бабушку я тебе вот заменяю, а таких, какие у тебя есть, лучше уж не знать. Фогель заинтересованно слушала историю знакомства и свадьбы своих родителей. Отец и мать никогда об этом не рассказывали, и теперь она прекрасно понимала почему. Однако ей было чертовски сложно понять, что может двигать, казалось бы, цивилизованными людьми, чтобы вот так отнестись к своему ребёнку, тем более, если он буквально кричит о том, что счастлив. В силу своего детского возраста девочка ещё просто не успела столкнуться с тем, что такое, когда собственный отец продаёт тебя ради выгодных вложений или ещё каких-нибудь идиотских и тупорылых «причин», которые, по мнению таких горе-папаш, могут как-либо оправдать такое предательство по отношению к их дочерям или сыновьям. Она ещё просто не успела понять, что всё в этом мире, в котором Катя вынуждена жить, всё зависит от связей, денег и положения. И самое главное — от выгоды, которая и обеспечивается, чаще всего, вот такими договорными браками. Она просто, на данный момент, была обычной девочкой, которой не стоило забивать голову такими не детскими мыслями. Тяжело вздохнув, маленькая фрау хотела ответить хоть что-нибудь, но из открытой двери послышался требовательный голос хозяйки дома, которой очень не понравилось, что её подчинённая пропала неизвестно где и, по её мнению, отлынивает, хотя «Алексей вот-вот вернётся с работы!». Делать было нечего, пришлось прерваться. Едва обе они показались из подвальных помещений, входная дверь открылась. Катя даже остановилась на лестнице, так и не начав подниматься в свою комнату, и обернулась к дверям. Просканировала детским взглядом отца, отмечая, что сегодня он выглядит намного более изнурённым, чем пару дней назад, а потом свела брови к переносице и подошла к матери, складывая руки на груди, как будто пытаясь отгородиться от мира, заметив за спиной отца какого-то маленького пацана, которому можно было на первый взгляд дать не больше шестнадцати, и который моментально был записан во враги. Потому что в тот вечер она в истерике убежала, обвиняя отца в бесчеловечности, ведь рана была такая свежая, тело до сих пор помнило ту боль и отвращение, которое довелось испытать к себе и жизни одновременно, а Фогель притаскивает в дом «какую-то побитую собаку, похожую на бедную сиротинушку, которая голодает», как выразилась в разговоре с няней Катя пару дней спустя, когда отказывалась выходить из комнаты и питаться, пока этот «пацан» не покинет их дом. Через два дня Вильям стоял под дверями юной госпожи, принявший решение идти на поклон самому. Он узнал о том, что Катя очень истерично реагирует на людей, особенно парней, и из-за его появления совсем отказалась от питания, хотя и без того страдала от недоедания. Долго, очень долго он стоял у двери, не решаясь постучать, не зная, что сказать ребёнку, как успокоить её, показать, что он не враг. В очередной раз Вильям занёс руку, но снова не смог постучать, упирая лоб в деревянную дверь. — Я знаю, что ты там. Уходи, — резко раздалось из-за двери, заставив Вагнера дёрнуться и отойти немного, недоумённо уставившись на дверь. — Ты слишком громко ходишь под дверью уже битый час. Раздражаешь. Уйди, пожалуйста. Зачем ты вообще пришёл, я не понимаю? Я же чётко дала понять, что тебе здесь не место. — Фрау Екатерина, откройте, пожалуйста, дверь. Я хочу поговорить с Вами. Уверяю, я Вам не враг. Я друг, который желает Вам только добра. И я очень хочу подружиться с Вами, — тяжело вздохнул Вильям, понимая, что его бесит поведение этой мелкой, избалованной, по его мнению, госпожи, которой и слова лишнего не скажешь, иначе голова с плеч полетит. — Я здесь, потому что так пожелал хозяин дома. Я работаю на него, и он велел, чтобы я всегда был поблизости в случае экстренной необходимости. Девочка, остановившаяся около дверей, приняла решение выслушать его. Просто послушать, узнать, что же он задумал, если так отчаянно стремится получить её расположение. С той стороны двери послышался шум, кажется, этот папин работник понял, что открывать ему не станут, а потому сел под дверью, опираясь на неё спиной. Катя в нерешительности замерла, но всё-таки опустилась на пол с другой стороны, так же подперев её спиной. Так они и сидели, подпирая друг друга, но не зная об этом, и пытались придумать, как действовать дальше. Вагнеру просто не нужны были проблемы из-за избалованной дочки начальника, когда подвернулась возможность взять от жизни всё. Поэтому он заговорил первый: — Я не знаю, почему Вы так боитесь меня, почему моментально посчитали врагом, фрау Катерина, но поверьте, я Вам друг. Мне под силу защитить Вас от обидчиков, какими бы они ни были: высокими, толстыми, низкими, тощими, профессиональными киллерами. Мне под силу убрать любого человека, которого Вы сочтёте угрозой для себя. Я могу достать даже звезду с неба, если потребуется. Мне под силу за очень малое количество времени оказаться буквально на другой стороне земли, если Вы так пожелаете. И самое главное моё умение — я умею молча слушать и нести всё, что мне рассказывают, в себе. И все эти тайны, которые не принадлежат мне, уйдут со мной в могилу, когда придёт время. И я не шучу. Я действительно умею хранить секреты, какими бы они ни были, — зашёл с козырей, закинул удочку, зная, что детям в её возрасте главное знать, что есть кто-то, кому можно постоянно жаловаться, не заботясь о том, слушают ли тебя или же нет. — Прошу простить, что вот так, без спроса, без предупреждения пошатнул Ваш мир своим появлением в доме. Если Вам будет так легче — я уйду. В доме меня не будет. Но я не смогу покинуть территорию. Подумайте над моими словами и дайте мне ответ. — И всё это ты делать будешь не от чистого сердца, не-знаю-кто-ты-там, а только потому, что папа заплатит за это. Ты пытаешься стать моим «другом» только потому, что отношения со мной выгодные для тебя, чтобы не вылететь отсюда уже через месяц. Я знаю, что папа платит таким, как ты, а потом все вы исчезаете, как будто вас никогда не существовало. Даже если папа как-то обратил на тебя внимание — не задирай нос, мир таких не любит, мальчик. Особенно, когда не дорос, чтобы задираться! — отозвалась Фогель с той стороны, горько усмехнувшись тому, что всё снова идёт по кругу. Вильям не первый, кто приходил к ней вот так, просил стать другом, поверить. В этот раз номер не пройдёт. — Уходи. Куда хочешь иди, но в доме видеть тебя я не желаю. Так и скажи отцу, который тебя послал. Вильяму было трудно поверить в то, что такая маленькая девочка, как эта госпожа, такие умные вещи может говорить. В душе двадцатиоднолетнего парня что-то больно шевельнулось от мысли, что у неё была какая-то серьёзная причина так думать, так говорить и так сильно закрываться от мира, причина, в которую его не посвятили. Он не помнил, как в тот день уходил из-под двери, как пошёл к начальнику и передал слова Кати, после чего сказал, что он уходит в ту маленькую каморку, которая была раньше отведена для садовника, который умер. Что отныне его пристанище там, и в доме он действительно больше не покажется, пока его не вызовут для чего-либо. Алексей, по мнению Вильяма, должен был уже тогда разразиться воплями и истерикой, как Вильям посмел с ним так разговаривать, выгнать, клясть за то, что он его не уважает. Но, на удивление, Фогель поступил, как отец, и молча принял решение своего ребёнка, поэтому велел Аннабель подготовить эту каморку, которая находилась во внутренней части двора, прямо напротив дома, и подготовить для Вагнера ключи. С тех пор Вильям получил от Кати один балл к карме, когда она наблюдала из своего окна, как тот идёт по дорожке к каморке, перекинув дорожную сумку через плечо. Он оказался первым, кто выполнил своё обещание. Кто её понял и услышал. Жизнь пошла своим чередом. Дни сменяли дни, сливались в месяцы. Катя начала привыкать к тому, что в её пространстве появился другой, совсем чужой, человек. Привыкла, что он возит её в академию и часто забирает, чтобы отвезти домой. В такие моменты она и проверяла, действительно ли Вильям способен молча слушать, чтобы ни одно её слово не дошло ни до отца, ни до матери. Получая подтверждение его словам, ей было легче доверять. Отношения между ними пошли в гору. На удивление самого Вагнера он начал вслушиваться в недовольства своей маленькой подопечной, начал ловить себя на мысли, что ему не всё равно, какое у неё настроение. Особенно сильно ощущая это, когда начал всё чаще видеть её расстроенной и потерянной.

Такое просто невозможно представить. Ей же только одиннадцать… Что нужно было сделать с ней, чтобы она такими глазами смотрела на окружающий её мир, даже не в силах порадоваться солнцу?

Эта мысль преследовала Вагнера, где бы он ни был. Даже на работе, когда он корпел над бесполезными, ничего не значащими бумажками растущей компании Фогеля. Алексей вёл себя, как большой начальник, дома они оба практически не появлялись, бывало, до самого утра просиживая за бумагами и разработкой новых технологий. Каждый день Вильям продолжал доказывать Кате, что его намерения чисты, как вода в источнике. Пока однажды вечером, когда они с Фогелем не задержались до ночи на работе, не случилось то, что изменило как минимум две жизни. Один раз и навсегда. С тех пор, как Катя привыкала к Вильяму и прекратила относиться к нему, как к врагу, он стал ужинать в кругу их семьи. Тот злополучный вечер тоже не стал исключением. Всё шло своим чередом, малая как всегда села отдельно от них всех, как будто ей было чуждо сидеть за одним столом с родителями и домоправительницей, не говоря уже об обществе самого водителя, и они начали ужинать. Пока маленькая госпожа не подавилась и не отправила еду обратно на тарелку, бросая вилку на стол, чтобы в следующую секунду вскочить, моментально покрываясь сыпью. Глаза начинали слезиться, а весь дом оглушил её крик: — Идиоты! Папа… Там орехи! Папа… Господи, меня пытались убить, папа! Эта дурная женщина ведь знает, что у меня сильная аллергия! — Катя металась от одного угла стола к другому, прижимая к лицу дрожащие руки. — Папа… Заставь их подавиться этими дурацкими орехами… — Дочь, ти… – Попытку успокоить ребёнка словами оглушил резкий и довольно сильный удар. Эмма, которую взбесили эти вопли «из-за такой ерунды, как орехи, повар мог просто не заметить», посчитала, что лучший способ избавиться от крика — ударить девочку. — Эмма! А теперь ты попросишь у неё прощения за это. Прямо. Сейчас. За то, что нарушила её личное пространство, прекрасно зная, что ей становится плохо. Немедленно проси у Екатерины прощения. Да только ей, оглушённой, с кружащейся головой, извинения уже были не нужны. Зависнув в том положении, какое приняла после такого сильного удара по лицу, Катя стояла, просто молча ожидая, когда ей снова станет плохо. Когда её снова накроет. Ждала, когда все снова сделают вид, что ничего не случилось, и она всё выдумала. Ведь по их мнению она действительно всё выдумала, она не сломлена, в душе нет чёрной дыры, которая стремительно поглощает всё светлое и доброе, что может быть в одиннадцатилетней девочке. Словно в замедленной съёмке все наблюдали, как Фогель стремительно разворачивается к дверям, как начинает утирать глаза, когда хлынули слёзы, и как она срывается с места, ведь Эмма снова сделала это — обесценила: — Да выдумала всё эта проклятая девчонка! Внимания не хватает, вот и бесится! А ты это поощряешь! Посмотрим, как ты заговоришь, когда она начнёт истерить из-за того, что ты ей яхту на Мальдивах не купил, — взвизгнула женщина, вызывая у Вагнера приступ агрессии, которому нельзя было дать вырваться, иначе он просто потеряет работу, уничтожит всё своими же руками. — И не смей так разговаривать со мной в присутствии прислуги, Фогель. Не забывай, с кем разговариваешь. — Замолчи, Эмма. Не доводи до греха. И знай, что если она попросит у меня яхту на Мальдивах — я пойду и куплю ей яхту, потому что могу себе позволить сделать это. И не смей таким тоном говорить о Кате, потому что это проблема твоего к ней отношения, так как со мной она себе такого не позволит, потому что я не даю ей повода меня боятся и ни во что не ставить. То, что ты неспособна найти общий язык с одиннадцатилетним ребёнком, лишь унижает тебя в моих глазах. Как ты можешь контактировать с людьми, если даже со своим ребёнком сладить не можешь? — громкий, хрипловатый от сотни выкуренных пачек голос, который бьёт на поражение, который может, как сейчас Эмму, пригвоздить к полу. — И советую запомнить, что прислуга была в доме, из которого тебя выгнали, в моём — домработники. Такие же люди, как и ты. Так что не смей так разговаривать с ними, иначе я запросто переквалифицирую тебя в их разряд, просто переведя их в другие дома, а от тебя начав требовать исполнения их обязанностей: контроль за работой дома, приготовление еды, причём, желательно, не отравленной и безопасной для жизни в принципе, стирка и уборка. Хочешь, чтобы я тебя так унизил, потому что ни с одной из поставленных задач справиться ты не сможешь? Я повторяю второй раз, и последний, — немедленно проси прощения у Кати. Разговор окончен. Аннабель, дорогая, узнай у повара, как в еду попали грецкие орехи, почему за этим не проследили. За халатность — уволь, за намеренное добавление и «я забыл» — приведи ко мне. Разговор будет совершенно другим. Если моего ребёнка пытались намеренно отравить аллергеном — я камня на камне не оставлю. И проследи, пожалуйста, чтобы она как можно скорее успокоилась, лекарства, которые выписала Стефани, ещё должны быть. И после этого отправь Екатерину ко мне в кабинет. Передашь, что это срочно, я хочу с ней поговорить. Домоправительница молча поднялась из-за стола, слегка склонив голову в знак согласия, и поспешила удалиться из столовой, исполняя первостепенный приказ узнать, откуда в еде орехи. Причём измельчённые, раз их смогла почувствовать только Катя из-за своей аллергии на них. Казалось женщине, что надежда на то, что это была просто халатность, не оправдается. И оказалась права. Потому что Стивена не оказалось ни на кухне, ни в крыле для прислуги, ни во дворе. Повар просто взял и испарился, только, видимо, выпрыгивал из дома впопыхах, как только услышал крики хозяйки про орехи, потому что в мусорном ведре на кухне было найдено доказательство его вины — две пачки измельчённых грецких орехов, и ещё одна пачка какой-то ерунды, которая могла вызывать галлюцинации, тормозить работу ЦНС и приводить к состоянию «овоща», апатии. Но, к сожалению, выяснилось это слишком поздно. Аннабель схватила все эти пачки и побежала к хозяину дома, громко крича: «Беда, Лёша! Ой, беда!». — Что происходит? Что случилось, какая такая беда, няня? — Фогель вышел ей навстречу, перехватывая на лестнице. — Это…? Орех. Катя кричала правду. Её намеренно отравили орехом, а это… Что это такое? Похоже на какую-то наркоту. Блядство! Вильям, немедленно иди сюда. Парень выскочил к ним по первому же приказу, подбегая к начальству. Отдавать ему приказ не пришлось, Вильям слышал их разговор, а потому молча выхватил пачку с порошком и, засунув его в заклеивающийся пакетик, скрылся из виду, моментально отправляясь в отдел милиции. Там он потребовал от имени Фогеля немедленной экспертизы порошка и до того, как успел уехать из участка, получил приказ искать Стивена Кёрхера. Передал требование Алексея, после чего сразу же отправился обратно, ожидая в любой момент звонка. Сам Фогель отправился во двор, чтобы отыскать место, откуда скрылся человек, который в тот вечер всколыхнул спокойствие семьи. К тому моменту, как послышался пронзительный вопль домоправительницы, в доме уже работала опергруппа, из-за чего никто не услышал первый заход воя из дома. Пока эти крики и вой не повторились снова, только в разы сильнее, в разы страшнее. Алексей и его знакомый офицер бросились в дом. А его ребёнок, снова не принятый, снова обвинённый в хорошей фантазии, за эти полчаса, не больше, добрёл до ванной. Не чувствуя ни боли, ни слёз, ни холода, когда на голову лились ледяные струи воды, Катя сидела в ванной прямо в одежде и держала в руках нож, который забрала с кухни, пробегая там. Слёзы, смешиваясь с ледяными струями, остужали горящие щёки, пока пустой, морально уничтоженный взгляд смотрел только вперёд, на букеты вен на ногах. Голова склонялась набок, пока рука двигалась по этим букетам, пока вода в ванной стремительно окрашивалась в кроваво-красный, пока сердце заходилось от тошноты, подступающей к горлу от того количества крови, которое окружало девочку, которая истерзала себя везде, куда дотягивалась, все конечности. Кровь, которая брызнула на лицо, высунутое из-под воды, начала запекаться, а рука, держащая нож на бортике, медленно расслаблялась, когда жизнь начала покидать детский организм. Рука, свисающая через бортик, вторая, безвольно упавшая на живот, пачкая и его тоже, ноги, на которых не было живого места, ванная, заляпанная брызжущей из ран кровью, полностью испачканный нож, валяющийся у борта, на который капала кровь из изуродованной руки — вот, что нашла Аннабель, в ужасе закричавшая несколько раз, в последний из которых смогла лишь громко биться в истерике, заливаясь слезами. Вот что узрел Алексей, когда нашёл неадекватную няню. Вот что видел Вильгельм, который думал, что видел на своём веку всё. Дальнейшие события никто из них не запомнил, не смог запомнить. Единственное, что Фогель смог запомнить — это ощущение липкости и холода, когда вытаскивал свою умирающую дочь из ванной, то, насколько лёгкой она ему показалась, и то, сколько крови оказалось на его рубашке в ту же секунду, как к груди была прижата голова. Алексей был вне себя от ярости, которая захлестнула с головой. Вильгельму был отдан личный приказ достать этого подонка, который намеренно дал Кате аллерген, узнать у него, кто его послал, и заставить заказчика молить о смерти, ведь жить для него будет хуже смерти. За круглую сумму, лишь бы все виновные страдали. Подъехавший Вильям, получивший информацию, не успел ничего сказать. Едва он подошёл к дому, увидел в стеклянных дверях дома начальника, который бежал к нему навстречу, и только спустя секунду — Катю на его руках. Вагнера, который сотню раз истекал кровью, видел кровь на работе матери, избивал людей до кровавого месива вместо человека, начало тошнить от того, что он увидел. Вильям быстро распахнул заднюю дверь, как только Лёша выбежал из дома, захлопнул ее, едва они с погибающей оказались внутри, и прыгнул за руль, вдавливая педаль газа в пол. В тот вечер Вильям нарушал все мыслимые и немыслимые правила дорожного движения, ведомый со всех сторон конвоем из полицейских машин, которые агрессивно сигналили иродам, которые не пропускали конвой даже с сиренами. Вильям, сжимающий руль до побелевших костяшек, постоянно матерился, стоило сбросить скорость. В больницу, благодаря Вильгельму и его людям, они прибыли уже через двадцать минут. Последнее, что они все запомнили из череды событий, которая затянула их словно в водоворот — крик медсестры выбегающим на просьбу о помощи врачам: «Давление падает, пульс не прослеживается. Мы теряем пациентку». И ответ врача, который сразу же схватил операционный халат, направляясь в сторону реанимации в клинике: «Немедленно остановить операции в большой операционной, вне очереди оперируем пациентку. Готовьте аппараты жизнеобеспечения». После этого огромный выпавший промежуток, который заканчивается где-то часов через двадцать, когда вышли два ведущих операцию, хирурга, объявившие лишь одно сухое: «Мы сделали всё возможное, состояние критическое. Девочка при смерти, находится в реанимации. Туда никому нельзя». Тогда Вильям понял, насколько скоротечна бывает жизнь, и как легко её можно потерять, когда у тебя никого нет. Именно в тот момент Вагнер понял, что Катя была не избалованной дочкой начальника, а уничтоженным ребёнком, который несёт в себе какую-то жуткую тайну и в одиночку не справляется. — Так вот, он после этого каждый день приходил, часами развлекал меня, как только я пришла в себя где-то через полтора месяца и ко мне разрешили посещения. Точнее… Папа потребовал у них, чтобы ко мне пускали, но это не так уж важно. С тех пор Вильям стал для меня не просто не врагом, он стал для меня, как своеобразный старший брат. Насколько мне известно, именно он предложил папе переехать, чтобы я постаралась забыть. Да вот только у меня есть слишком кричащие напоминания о том, как я пыталась уйти из жизни. Можно сказать, что я ему жизнью обязана. Он справедливо стал для меня одним из самых важных людей в жизни, — губы школьницы слегка дрогнули в улыбке, от которой у Гриши по загривку мурашки поскакали вниз по позвоночнику. — А теперь я ощущаю такую же заботу и тепло от тебя, Аня. И мне так… Уютно. И не страшно перед будущим. Даже если я его очень слабо могу представить. Аня улыбнулась ей своей приободряющей улыбкой, хотя внутри всё кричало и плакало, как и у Гриши. Никто из них не был готов в таких подробностях узнать о том, что случилось шесть лет назад. Особенно больно стало Ефремовой, которая знала теперь всю историю. Она убедилась, что семья малышки действительно всегда действовала на неё агрессивно, пагубно. В голове не укладывалось, что семья могла в такой ситуации делать хуже, что родители могли обвинять в случившемся ребёнка вместо поддержки, которая была так необходима Кате, чтобы жить. Теперь Анна поняла, почему у сидящей перед ней девочки всё так запущено, почему в её глазах нет жизни, нет блеска. Теперь она отчётливо видела, почему Фогель не смогли помочь даже самые дорогие психологи. Потому что Катя сама поверила, что виновата, и не могла отпустить чувство вины, которое в ней взращивали годами. Она считала, что не заслуживает спасения. А то состояние, в которое впадала от миллисекундного прикосновения, считала расплатой за тот грех, который был не её. Гриша смотрел на Катю, не моргая, не отводя взгляд. Долго смотрел, пристально. Шокированно. Несколько раз нервно зарывался в свои чёрные патлы руками, слегка дёргая волосы на затылке. Кажется, Вселенная дала ему ответ на то, как поступить.

Нет. Я не могу оставить всё так, как есть. Я чёртов идиот, который так сильно ошибся… Господи, если ты есть, позволь мне всё исправить. Дай спасти эту девчонку, ведь она больше других заслуживает жить, что бы ни случилось с ней, что привело к её страху касаний. И спасибо за такой конкретный тычок в то, что я могу сделать. Теперь я точно знаю, как поступить. Не оставлять.

Аня, чтобы разбавить обстановку, поднялась и снова начала порхать над головой своей маленькой протеже, рассказывая той, как успехи. И Катя снова стала выглядеть умиротворённо, пока Ефремова не утянула девочку в ванную смывать осветлитель. А на самом деле она хотела задать один единственный вопрос, который не должен был слышать Гриша, раз уж Катя не посчитала нужным рассказать ему, чему Аня, в принципе, не была удивлена. Пока Фогель сидела, наклонив голову над ванной, а Аня смывала, она, наконец, задала тот самый вопрос: — Катёнок, я не хочу тебя расстраивать, снова напоминать о тех событиях, но мне стало интересно — а Вильям твой знает об этом? — реакция сказала сама за себя, отчего Ефремова вздохнула, опуская взгляд. — Почему, если не секрет? — Потому что Вильям страдает от вспышек агрессии, которые не может контролировать, — лаконичный, короткий ответ, как будто Катя сотни, если не тысячи раз убеждала себя в этом. — Я боюсь, что, если он узнает о том, что случилось несколько лет назад, когда папа ничего не сделал, кроме выставления Мигеля героем, он искалечит себе жизнь, бросится на отца, что не сможет работать с ним дальше, как и раньше, как будто он и дальше ничего не знает. Эта работа нужна ему, без неё Вильям уже не сможет. А я не хочу становиться причиной её потери. Вил уже достаточно в жизни терял, чтобы позволить случиться и этому. — Ты не по годам мудра, Катя, я восхищаюсь твоей философией. Пусть и не могу полностью поддержать твоё отношение к этому вопросу, потому что убеждена, что Вильям страдает, не зная уже столько лет, что заставило тебя пойти на тот шаг. Катя знает. Она уже столько лет думает о том же, несколько раз даже пыталась рассказать, а потом вновь думала про его вспышки агрессии, и снова язык словно к нёбу прирастал. — Кстати, первый шаг к выздоровлению — это научиться рассказывать о том, что тебя изнасиловали, не боясь произносить это ровно так, как сейчас произнесла я. Не бойся, здесь действительно хорошая звукоизоляция, а Гриша не станет подслушивать женские разговоры. Катя ничего не смогла ответить, потому что знала, что никогда, наверное, не сможет с такой же лёгкостью произнести «меня изнасиловали, когда мне было десять». А Мальвина не стала давить на неё, потому что знала не понаслышке, насколько сложно прийти к этому, особенно без какой-либо поддержки со стороны. Они молча закончили все процедуры, которые нужны были, чтобы в чёрных прядях Катерины появились огненно-красные, и Аня увела девочку переодеваться, когда раздался звонок в дверь. Гриша вышел к дверям и распахнул их, не посмотрев в глазок, и единственное, что смог выдать от того, что Вагнер действительно отследил звонок, это: — Её слова пустой звук, серьёзно ты? — не удержав брови на месте, отчего они приподнялись в издевательские полудуги, вопросил Лещинский. Кажется, сейчас в стенах его квартиры произойдёт армагеддон.