Глава 14

Фогель открыла глаза где-то в районе шести утра. В шее историка, в то время как он обнимал её. Первым желанием было закричать, избить его до полусмерти и выкинуть нафиг отсюда. Но девочка зависла, уставившись на него спящего, и вновь внаглую устроилась на его груди. Там же, на ключице, закидывая ногу уже на талию. Ему все равно, потому что спит, а ей удобнее, решила Фогель и снова заснула. Кажется, она решила, что видит сон во сне, а значит — можно. Катя же не изнасиловала его, в конце концов. В следующий раз, причём окончательно, Фогель проснулась в 8:40. И снова в Грише. Они оба были на боку: он её спрятал в коконе из своих рук, а она обнимала его под рукой. Щёки стали пунцовые. Хотелось истерично рассмеяться, потому что она была уверена, что спит. Но сейчас организм отдохнул и чётко оповестил, что это абсолютно не так. Когда Лещинский перевернулся, высвобождая девочку из рук, Катя отползла чуть дальше, чтобы можно было подтянуть ноги, обнять коленки и положить голову на них. И уставилась на Потёмкина. Он был красивый, когда спал: длинные ресницы подрагивали, не было никаких морщинок на лбу. Вид был такой домашний, что ли… Сердце пропустило удар. А потом взгляд заскользил дальше, и тогда Катерина смущённо икнула, отползая ещё дальше, едва не вываливаясь из палатки. Благо, ночью они двое запутались в покрывале, и в итоге ноги, часть торса и одна рука Гриши оказались накрыты. Иначе девочка абсолютно никогда не смогла бы больше посмотреть ему в глаза. Когда схлынула первая волна возмущения, смущения и чувства, будто Ефремова её предала, Фогель подползла к Лещинскому, усаживаясь около его головы. Достала из сумочки расчёску, пачку миниатюрных резиночек для плетения и, прикусив губу от желания истерично посмеяться, аккуратно расчесала его волосы сверху, которые можно было собирать в приличные такие хвостики. Повезло, что прочёсывались они достаточно легко, потому как он не проснулся, а Фогель аккуратно запустила в тёмные волосы пальцы, начиная нехитрые манипуляции. Закончив своё превосходное творение и боясь, как бы Григорий не проснулся, пока она сидит над ним, да любуется, закинула все принадлежности обратно в сумку, предварительно расчесавшись. — Чёртова предательница! — Полетело в спину, заставив занятую приготовлением завтрака Аню обернуться, приподнимая брови, когда она услышала Катерину. — Молчи, предательница. Что ты делаешь? Тебе помочь? — Доброе утро, Катёнок, — вздохнула Ефремова, с улыбкой глядя на то, как мило Катя пытается сделать обиженный вид. — Завтрак стряпаю. Мы ведь вчера с лагерными практически всё мясо приговорили, а позавтракать нужно, потому что сегодня в районе обеда мы двинем на стрелковый турнир, чтобы поддержать тебя, а потом придётся снова два часа провести в дороге. Тебе точно нужен завтрак, иначе тебя ветром унесёт — и будешь ты Мэри Поппинс, только без зонтика. Помочь не нужно, можешь просто посидеть рядом. Ты чего вообще так рано проснулась? — Да не унесёт меня. За столько лет ведь ещё никуда не улетела. А сколько возможностей питерская погода мне давала — представить страшно, — отозвалась Фогель, всё-таки усаживаясь за деревянный стол на стульчик, который специально оставляли лагерные. — Да почувствовала, что меня один бегемот сейчас задавит! Глаза раскрыла, а там учитель! Я так счастлива была, что охренеть от такого «счастья» можно. В особенности, когда чётко помнишь, что засыпала точно не в его компании. — Тише ты, разбудишь всех. Ещё есть время, пусть поспят, — шикнула Фрикашина, но уже через пару секунд из палатки показался взъерошенный Вильям, выкатившийся из палатки, как деловая колбаса. — Ладно. Так вот, я ушла ночью. Где-то в районе трёх часов ночи, потому что ты ужасно пинаешься, Катёнок. Правда — очень сильно. Я не могу спать, потому что переживаю за свои ноги. Пришла к парням, а там не спал только Гриша, ну и пришлось попросить поменяться местами. Это во-первых. А во-вторых, я не знала, как спит с такими пинками твой бык, потому как псине плешивой как слону муха твоя сонная драка с тенью. — Доброе утро, дамы, — просипел Вагнер, сразу же куда-то тактично убегая. — Ты тоже пинаешься, Красавица. — Доброе, — ответили обе хором, после чего Аня перевела насмешливый взгляд на Катю. — Кажется, мне снова сегодня перед самым пробуждением кошмар приснился. Крупный рогатый скот получил в бочину. Как жаль. — Ладно, убедила. Но правда, не делай так больше, пожалуйста… Как ты потом в глаза ему смотреть предлагаешь? А нам ещё учебный год друг другу в глаза смотреть, как минимум. Словами не передать, как я удивилась, когда глаза открыла и поняла, что мы как-то чересчур близко. Это было очень близко. Прямо непозволительно. Но на нём оказалось ещё целое одеяло, из чего я сделала вывод, что Гриша делал между нами стенку. Но всё равно как-то не по себе. — Не буду. Я просто не буду изначально ложиться с тобой, Катёнок, — посмеиваясь, ответила Аня, наблюдая за своей протеже. — А если серьёзно, то я буду заставлять тебя перед сном пить успокоительные таблетки, типа валерьянки. Иначе я каждый раз буду подкидывать к тебе Гришаню. — Утро доброе, девочки, — снова послышался сонный бубнёж, только уже со стороны палатки Кати, из которой выбежал Лещинский, прикидывая, в которых кустах по периметру уже занято. — И пока. Надеюсь, до следующей своей жизни вернусь. Обе проследили, как и Гриша исчезает в неизвестном направлении, после чего вновь принялись за болтовню. Фогель очень хотелось заснуть обратно. Пока не показались Вильям и Потёмкин, громко возмущающийся по поводу того, кто сотворил с его головой этот «шедевр диснеевских принцесс». Естественно, Катя не стала сознаваться, просто хихикала с того, что он в итоге не стал её творения расплетать. Так что эти косички-хвостики остались на месте. — Кстати, малая, а ты до сих пор в отеле? — сонно поинтересовался Гриша, падая вместе с быком за стол. — Или ремонт закончили? — В отеле. Но ремонт почти закончился. Ещё где-то месяц и можно будет заселяться обратно, — пожала плечами Фрикашина, доделывая завтрак. — Да и к тому же, ты сам знаешь, Гришань, что мы с тобой просто не уживёмся. Да, отношения у нас с тобой прекрасные, но в стенах одной квартиры точно передерёмся. Ничего страшного в том, что я поживу в отеле, нет. — Ты живёшь в отеле? — вклинился засыпающий Вильям, раскрыв глаза и уставившись на Ефремову. — Почему не сказала? — Да. А почему должна была? — Потому что я предлагаю тебе жить в моей квартире, пока у тебя в жилье не закончат ремонт, — заявил неожиданно Вагнер, но выглядел он серьёзно, показывая тем самым, что вовсе не шутит. — Я не шучу. У неё есть плюс — я живу на первом этаже, и там не убойной высоты ступеньки. — Что ты, бычок… Мне и в отеле удобно, ну честное слово, — как-то поражённо-смущённо отозвалась Аня, выставляя дополнительную посуду для завтрака. — Да и к тому же, я не хочу тебя стеснять. В плане квадратных метров. — И я не буду брать с тебя деньги за то, что пустил в дом, — парировал вмиг проснувшийся, кажется, Вагнер. — И снова не получилось. У меня двухкомнатная квартира. Как ты понимаешь, там либо вообще никого нет, либо занята только одна комната. — Малая, а я даже за, если честно. Вильям — мужик неплохой, мне будет спокойнее, если я буду знать, что ты в безопасности, — влез Лещинский, смачно зевнув в кулак. — Даже если ты можешь сломать пару косточек за пару ударов. — Ладно. Убедили, — сдалась Ефремова, закатывая глаза и сама усаживаясь за стол. — Спасибо, Вильям. Только не думаю, что ты сможешь со мной ужиться, учитывая, что я даже с лучшим другом не могу жить в согласии. — Вот и проверим. Может, ты умудришься меня выселить, — приподнял бровь бычок, оглядывая Аню. — А если серьёзно, то не думаю, что всё настолько плохо. — Короче, порешали. Я вот что хотел сказать! Катерина, если ты займёшь призовое место — обратно в лагерь я понесу тебя на спине, — заявил Лещинский и улыбнулся, снова зевая. — Хочешь проехаться на моей спине, учитывая, что больше такой возможности не будет? — Да, — сонно пробормотала Фогель, лежащая на своих локтях. И зевающая ещё шире, чем историк. Несмотря на всеобщую сонливость, Ефремова окружила заботой сидящую за столом Катю, раненого Вильяма и постыдно краснеющего Гришу. Завтракали также под её отвлекающую болтовню о состязании лучников и о том, какие в нём правила. Потёмкин украдкой косился на Фогель, прокручивая в голове уже коллекцию её образов, всё больше напоминая ушами помидор, и продолжал есть. Он был рад, что девочка не завела разговор о том, почему они оказались утром в одном пространстве, но был всецело уверен, что обе эти полторашки уже все-все косточки ему перемыли. А теперь, доедая приготовленный быстрый завтрак, наблюдал, как Фогель снова помогают с переодеванием. Только в этот раз уже в удобный полевой костюм. Катю, как и вчера, привели в порядок, заплели, помогли одеться, выдали лук и потащили на стрелковый полигон, всё также треща о каких-то там мальчиках с классными спортивными луками, и о красавчиках из бездоспешных боëв. В общем, Аня делала всё, что заставляло мальчиков переходить в режим «тихо копаю ножкой землю в ожидании соперника», проще говоря — вызывая ревность. Рядом с ними такие мальчики, а она Катерине о других рассказывает. Пусть только замаячат на горизонте — вместо раненого Вильяма будет Гриша брать разбег и бодать. Изумрудные глаза внимательно изучали каждого, кто смотрел в их сторону и как-то оказывал знаки внимания, благо у малой хватило ума, в случае попытки познакомиться, говорить «занято, мальчики» — или что-то из этого разряда. Лещинский почти не слушал, что она им говорила, готовясь бить кому-нибудь, особо настойчивому, морду. Благо, не понадобилось. Среди фэнтезистов таких идиотов не водится. Катю же сразу потащили получать порядковый номер, где они узнали, что стрелков, как оказалось, было много. Хороших среди них — тоже. Однако даже это не помешало Ане попытаться начать обсуждать с Фогель вон того красавчика с длинным хвостом цвета пшеницы. — Я ему сейчас шею сверну… — мрачно произнëс Потемкин, стоя в сторонке с Вильямом, который выглядел не менее агрессивно. — Солидарен, — на автомате кивнул бычок, а потом странно уставился на историка. — Погоди. А за что ты его бить собрался, он же просто стоит? Кажется, то, что он тоже необоснованно хочет убить белобрысого из-за того, что девчонки настолько активно смотрят в его сторону, ему в голову не пришло. Зато к ним подошла Катя, перекидывая лук через плечо, чтобы не держать в руке. Приблизилась к Лещинскому, улыбнулась, взяла его за ладонь и сказала, поднимая серьёзный и уверенный взгляд: — Ты обещал меня покатать, помнишь? Если я смогу занять место на пьедестале, то в лагерь возвращаюсь на твоей спине. Хочу, чтобы сегодня мной гордились. А теперь идите, иначе Аня одна будет, а вы окажетесь где-нибудь на отшибе. У нее талант занимать хорошие места. Я пойду готовиться. Я в последней сотке, как раз успею настроиться, — и Фогель, немного нервно улыбнувшись, сжала ладонь историка — кажется, это помогло ей настроиться. — Если ты меня обманул, то я тебя налысо побрею, так и знай. И, громко рассмеявшись, девочка побежала на базу тренировки тех, кто выходили последними. Когда соревнования начались, она внимательно наблюдала за их ходом, чтобы знать, кто будут её соперники в дальнейших этапах. Наконец объявили выход последней десятки участников. Среди них и вышла Катерина. Алые пряди привлекали внимание зрителей, её рост рассмешил особо недоверчивых ребят, а худоба заставила шушукаться «топ-моделей». А Катя взяла и выдала лучший результат в первом этапе. Из десяти мишеней — девять было на десятку. Без напряга, без страха, просто доставала одну стрелу за другой и, выдохнув, выпускала. Второй этап был тяжелее. Там были мишени поменьше, а расстояние от них до стрелков увеличилось. Но и в этом этапе Катя постаралась и осталась в тройке лучших. Самое страшное началось в последнем этапе, после перерыва. Жара действовала на нервы, голова начинала болеть, а перед ними — та-дам, чёртовы подвижные мишени. И засчитываются результаты, в которых стрела прошла хотя бы на семёрке. В этом этапе девочка выступала последняя, так как по количеству баллов в первом зачёте была первая. Вышла она тоже без страха, но у неё было ужасное предчувствие, которое Катя списала на нервы от того, сколько народу на неё смотрят, и подошла с двумя другими участниками к матам, от которых они должны стрелять. Первая мишень есть, Катя уверена, что попала в десятку. Вторая буквально на соплях. Граница в сторону семёрки вывезла. Третья уже легче. Четвёртая вытащила девятку. И, когда оставалась одна мишень, последний рывок для сбора и обработки результатов, один из участников, который уже отстрелялся, отходя, оступился, и схватил Фогель за руку на чистом рефлексе, чтобы попытаться удержаться на ногах. Зрачки расширились, дыхание потяжелело, руки затряслись. Она отшатнулась, выдёргивая руку. Вот почему её интуиция орала, когда они выходили на последнее состязание. Но… Тебе ведь не становилось плохо… Вильям, Гриша… Аня. Неужели ты не сможешь справиться? Ну же. Вспомни, нужно просто дышать. Он упал, долго извинялся перед трясущейся Катей, но всё-таки ушёл. А она уже не могла. Слёзы подступали, но она запрещала себе показывать слабость на весь стадион, показывать, что у неё не всё хорошо с головой. Но… Ей стало намного легче контролировать силу приступа. Фогель начала истерично оглядываться в поисках Вильяма, Гриши, или, на худой конец, Ефремовой. И заметила знакомую макушку. Сердце пропустило удар. Катерина хотела, чтобы ей гордились. Если сейчас действительно бросит лук и убежит, то её автоматически признают проигравшей. Первые два этапа аннулируют, и всё на этом. Все старания пройдут прахом. Она зажмурилась, глубоко вздыхая и лихорадочно выдыхая. Первые ряды прекрасно видели её состояние, как тряслись руки и ноги. И ждали, что же будет дальше. А дальше Фогель повернулась обратно к мишени. Как в замедленной съёмке подняла лук, направляя стрелу, которая дрожала, как осиновый лист на ветру, и выдохнула, выпуская её. Та со свистом слетела с тетивы, но Катя прекрасно видела, что траектория нарушена. Не долетит. На последней чёртовой мишени школьница вылетит. И тут весь стадион взревел. Судьи начали громко орать и ахать. Стрела врезалась в дерево мишени чётко на границе между шесть и семь. Когда объявляли места, Катя держалась стойко. Сжала руки до хруста в пальцах, прокусила губу, о чём свидетельствовал привкус крови во рту, и глубоко дышала. Волю слезам она дала, когда объявили её третье место. Фогель выдернула свою маленькую победу зубами той самой финальной мишенью. Результат засчитали, как семь, и в итоге, с отрывом в одну десятую балла она обошла четвёртого. Считанный миллиметр, но всё-таки — она впереди. Катя не дождалась, когда ей отдадут то, что является призом за призовое место. Сорвалась с места и понеслась к выходящим с трибун людям. Врезалась, отпихивала, и, стоило завидеть Аню, рванула к ней, точнее, к Грише, который показался перед ней. Повисла на его шее, крепко обнимая и начиная рыдать. От страха, от ужаса, от счастья, от шока. Просто истерично рыдая и повторяя, что она справилась. У неё получилось. Она не сдалась. Теперь ею можно гордиться. — Я выиграла… — проревела Катя, повисшая на Грише, как пакет на ветках. — Я еду на спине обратно, раз уж ты обещал! Летевшую мелкую пулю поймали на ходу, чуть приподнимая, заставляя её терять опору под ногами. Это продолжалось секунду или две, потом школьницу поставили, погладили по спине и отправили за призом. Только после этого её, словно пушинку, усадили себе на плечи. Путь до лагеря был весёлым — все прохожие наперебой поздравляли Катю с успехом, их компания радовалась, а там, где палатки, белый пыжик и мангал — обед, после которого начались сборы, уборка территории и весёлое прощание с лагерем. Эти ещё будут тусить неделю, а им пора в город. — Садись, бычок. Гришань, если доедешь первым — подожди нас, обговорим маршрут. — Синеволосая махнула другу в мотозащите. Тот кивнул, протягивая Кате шлем. Дальше — сорок минут поездки и непринуждённая беседа ни о чем, «как нога» — в белом Пежо, «как отдых» — на мотоцикле, перекрикивая шум мотора. Обычное, лёгкое общение. Когда просёлочная дорога закончилась и начался асфальт, Потёмкин с Катей уже стояли и ждали белую машину. Вильяма попросили посидеть, а полторашка вышла, чтобы обсудить с псиной путь домой. Для Фогель это был как шифр, они общались в основном цифрами, понятными им одним. Правда, когда путь был обговорëн, и парень начал перекидывать ногу, Аня покачала головой. — Не-а. Уделать тебя я и на выходных могу. Мот поведëт Катëнок. — Но она же не умеет! — А ты на что сзади сидеть будешь? Вот будешь помогать, показывать, а то, если инфаркт заработает только наш бычок — будет несправедливо. — Како́го тот самый «бычок» должен заработать инфаркт — знала только Катя из рассказов Ани, а вот Вильяма эта информация явно толкнула на пристегнуться. — Аня, ты с ума сошла?! Я угроблю не только себя. Я угроблю всех нас! Эта хреновина раз в сто, минимум, больше и тяжелее, чем я! — Но Мальвина была непреклонна. — Святая Дева Мария, надеюсь на тебя, Гриша. Ты будешь меня держать и помогать, всё будет хорошо, и в конце этой извилистой фигни мы, целые и невредимые, будем ждать Аню и Вильяма. Лещинский нехотя уступил своё место школьнице. Дело было не совсем в умении водить — мотоцикл он восстановит, не беда, но вот Катя… если она полетит — что будет? На ней же нет защиты! Зато сзади будет сидеть он и контролировать управление. Только эта мысль хоть как-то успокаивала. Ефремова села в машину, оценила состояние парня и удовлетворённо кивнула своим мыслям. После чего они выехали на одну линию с мотоциклом, Гриша отсчитал на пальцах «3… 2… 1…» и они с Катей сдвинулись с места. Белый пежо тоже рванул вперёд. Ехали они недолго — свернули на объездную и серпантин. Машина ехала резво, даже очень, легко проходила повороты, а на «шпильках» красиво входила в дрифт под умелыми ручками. С мотоциклом дело обстояло иначе: управлять им было тяжелее, даже с пневмоподвеской на руле, поэтому руки историка, лежащие поверх Катиных, были весьма кстати. Ей помогали, первые несколько раз рулили за неё, потом всё меньше и меньше, давая Фогель ехать самой, чувствовать этот драйв, начиная понимать — почему он так любит этот вид транспорта. Катерине показывали все прелести такой поездки, учили водить, тихо радуясь её способности учиться. Он показывал, как и насколько сбрасывать скорость на крутых поворотах, как заходить в «шпильку», и как в ней наклоняться ближе к асфальту, используя ускорение и центробежную силу. В один из поворотов историк даже коснулся пальцами земли, показывая, что она близко, и такие повороты — не страшно, вопрос умения. Конечно, мотоцикл куда манëвреннее загруженной машины, поэтому к финишу их пара пришла первой. Гриша заглушил мотор, выдвинул подножку, и только потом отпустил руль, снимая шлем с головы. — Ну как? — громко спросил он, так как уши чуть заложило от постоянного рëва мотора. — Давай меняться, в городе могут остановить и будут проблемы, у тебя же нет прав. Машина плавно остановилась около мотоцикла, пока водитель занимал своё законное место за рулём, а Катя пересаживалась назад. Пока они делали эти нехитрые манипуляции, Аня обратилась к Вильяму: — Ну что, бычок, у тебя есть последний шанс отказаться от моего присутствия в твоей квартире. Я пойму и не обижусь, — громко рассмеявшись, произнесла она. Адреналин вперемешку с азартом всё ещё гулял в крови. — Не страшно с такой оторвой будет жить? — Я не откажусь от своих слов, Красавица. Ты едешь ко мне, если не передумала, — совершенно серьёзно смотрит на неё в ответ Вагнер, приподняв тёмную бровь. — Если мне будет совсем уж страшно, то я позвоню маме и нажалуюсь, не переживай. — Ну ладно. Только потом не выгоняй меня, сама уже не уйду. Ты знал, на что подписываешься, — смеётся Аня и трогается вслед за мотоциклом. — Бедная женщина. Представляю её лицо, когда позвонит великовозрастный сыночка, чтобы поплакать, что его девочка замучила и запугала. — Да не буду я тебя выгонять. Живи, сколько потребуется. Единственный минус, что меня самого в квартире почти не бывает, работы колоссально много, особенно после решения о поглощении разорившейся кампании во Франции, — вздохнул Вильям, потерев лицо руками, чтобы не заснуть. Что-то он устал за эти два дня. Да ещё и нога начала ныть. — О, поверь мне, Красавица, из всей фразы мама услышит только «девушка». Остальное будет напрочь проигнорировано, после чего мне устроят допрос с пристрастием — кто, почему, как давно, и прочая ерунда. Вот тебе и «великовозрастный сыночка», не имеющий отношений. В каждой моей фразе про контакт с прекрасной половиной человечества она уже и посватает, и про детей до пятого колена надумает. Неугомонная она женщина, Красавица. — Будет стимул появляться чаще, наверное. Да у меня самой дел очень много. В кофейне на углу особенно. Есть один мудозвон, который хочет какую-то херню устроить, но для этого ему нужно здание моей кофейни. Вести дела и переговоры он не умеет, а вот угрожать — очень даже. Скоро предстоит встретиться с ним, чтобы прямым текстом, если дойдёт, отправить в дальнее путешествие. Так что понимаю. А вот за информацию о поглощении большое спасибо, бычок, если Фогель выкинет что-то в отношении Кати — я сделаю так, что он больше никак не сможет расширить своё влияние. Особенно в Европе. — Ефремова как-то криво усмехнулась, но на подкорку записала, чтобы был рычаг давления на объект, который также не делал Фогель лучше. — Ого, да она, кажется, переживает за твою жизнь больше, чем ты сам. Хотя, это нормально, разве нет? Она ведь мама. Я вот не знаю, как ведёт себя мама. У меня её нет. Но твоя — точно прекрасная женщина, уже потому, что так за тебя печётся. — Знаешь, Красавица, Алексей не такой ужасный, как ты думаешь. Да, лично я до сих пор хочу размазать и его, и жену его, за то, что произошло с Катей семь лет назад, но также я уже не первый год работаю с ним и знаю, как он на самом деле относится к дочери. Не знаю, чем вызвано то, что он не наказал, не заставил пожалеть о собственном существовании всю ту семейку, но ему не всё равно. Поверь мне, много лет уже на него влияет Эмма. Сперва она просто влияла на то, что первое время Фогель не верил Кате, а когда поняла, что не получилось сделать из дочери психичку, начала давить на то, что у неё начались проблемы со здоровьем, мол, из-за Кати у Эммы бесконечные боли. Насколько мне известно, когда она отправила Ласточку в клинику ещё на пару месяцев — примерно так же отмазалась. Мол, состояние аффекта, «так переживала, что рассудок помутился». Бред короче, какой-то несла. Я не могу тебе нормально объяснить, как у неё выходило столько лет капать ему на мозги, но это так. Я видел своими глазами эти изменения. А сейчас… Сейчас он, кажется, просто не умеет показывать свои истинные мотивы, уже не может относиться, как отец к дочери. А может он просто боится, что Катя, которая помнит абсолютно всё, что было сказано, что было сделано и, наоборот, не сделано — не знаю — не примет всё это, что отцом его уже даже не считает. Но за неё он всегда готов был даже собственными руками убивать. Если она рассказала тебе, как её пытались отравить, то, когда мы нашли того горе-повара, Алексей едва сам туда не ворвался, когда ему сообщили, что выдавать заказчика он отказался даже после несколько иных способов, кроме обычного диалога. Но, к счастью, Вильгельм и его люди смогли удержать Фогеля. И уже через час тот гондон назвал имя. Я ни разу не был удивлён, когда узнал, что заказчиком был, на тот момент, самый крупный конкурент. — Вагнер вздохнул снова, уставившись в окно, складывая руки на груди. — У тебя нет мамы? Прости, не знал. А вообще да, я очень люблю маму, но иногда аж стыдно за то, что она так рьяно хочет, чтобы я был в отношениях, и обязательно со сто одним долматинцем ребёнком. — Я оцениваю его отцовские качества слегка иначе, бычок. Для меня папаша, который вместо того, чтобы попытаться помочь ребёнку, спасти или поддержать — рассказывает, что ребёнок сам виноват, по факту откровенно паршивый родитель. Так я узнаю ещё, причём от первого лица, что её семье поебать, что с матерью, которая едва её не убила, никто ничего не сделал. И что эта самая «мать» до сих пор может её бить, и ей по-прежнему хоть бы хны. Расскажи мне, как Алексей твой реагирует на всё это? Дай угадаю — делает вид, что ничего не случилось. Резонный вопрос — почему? Думаю, Катёнок справедливо перестала бы считать этого человека отцом. Но, расспрашивая её, я поняла, что в него она как раз-таки верит. Достаточно послушать, что папаша для неё — «отец», «папа», а вот мать — Эмма, — отозвалась Аня, включая поворотник, когда мотоцикл уже оказался в повороте. — А что касается мамы — да. Я, как и мои сёстры, полусирота. Ничего страшного, мы из-за этого вообще не паримся. У нас есть шикарный папа, который дал нам всё — этого достаточно. И мне, если честно, отрадно слышать, что ты любишь свою мать. — Да, ты, к сожалению, права, Красавица. Очень права, но я просто не хочу быть настолько категоричным, потому что не побывал в его шкуре. Единственный человек, который в моих глазах не заслуживает никакого понимания — Эмма. Она мать, у которой, видимо, не проснулся материнский инстинкт. Но Кате она лучше вообще не делает, настраивать отца против ребёнка для меня вообще в край непонятно. Но вот в чью-чью, а её голову залезть точно никто не сможет. Хотя мне очень хотелось за эти шесть лет, которые я уже вхож в их семью, — глухо отозвался Вильям, откидываясь на сидение и поворачивая голову в сторону своей собеседницы. — А у меня нет отца. Ну как… Он, как бы, есть. Где-то там, хуй поймёшь где. Видимо, как и твоя мама. Вместе тусят на «Хуй_поймёшь_где». Так что мы с тобой, оказывается, чем-то похожи. Так что да, думаю, мы с тобой должны ужиться. — Я стараюсь не судить людей, потому что — не суди, да не судим будешь. Но в случае родителей малышки — не могу себя сдержать. Меня после той истории, которую знали все, кто смотрит или читает новости, отец и семья поддерживали, Гриша не позволял оставаться надолго одной, папа отправил на реабилитацию в Израиль. У меня есть, с чем сравнивать. Потому что у меня семья поступила, как семья, а в случае Катёнка — как мрази. Ну серьёзно, как можно сказать ребёнку «ты виновата сама»? Когда Катя поделилась со мной своей историей, мне физически больно за неё стало, — покачала головой Ефремова, грустно улыбнувшись. — Вот именно. Поэтому зачем зря расстраиваться из-за тех, кто решил, что бросить будет легче? А уживёмся или нет… Ну, время покажет, бычок. Я не люблю загадывать, поэтому, давай пока просто посмотрим, что будет? — Ладно, Красавица. Ты права. Значит, давай так — сейчас разъезжаемся, чтобы отдохнуть, а потом, ближе к вечеру, спишемся. Я заеду за тобой в отель, сразу все вещи заберём, чтобы не кататься туда-сюда по несколько раз, — предложил Вагнер, пока за окном сменялись пейзажи, давая понять, что они уже почти приехали. — Есть силы, чтобы собраться сегодня? — Вечером. Тогда я и собрать свои пожитки успею, и мы вдвоём отдохнём. Такой вариант пойдёт? — На том и договорились. Тогда где-то в шесть я тебе напишу, и если ты будешь готова — сразу приеду. Едва они договорились о плане переезда, в машине наступила тишина. Каждый задумался о своём, раз уж было время. Пока, в это же время, мотоцикл уже плавно останавливался около знакомого частного дома. Гриша вновь выдвинул подножку и только после этого отпустил руль, слезая на асфальт. Нужно было размять кости — затекли от долгой поездки в не совсем удобном положении. Будучи воспитанным молодым человеком, Лещинский протянул Кате руку, чтобы она не упала, пока будет слазить. — Малую ждать будешь, Катерина? — спросил тот, когда школьница твёрдо встала на землю. — Думаю, она не обидится, если ты пойдёшь домой. Но, с другой стороны, я чувствую, что туда ты не особо хочешь идти. — Да, хочу ещё раз её поблагодарить. И тебя. Венок при мне. У Вильяма на коленях, правда, но он его привезёт. Я сохраню его, пока не завянет. Спасибо, что показали, что бывает другая сторона жизни, в которой может быть настолько здорово, что даже дышать хочется. Я так давно не улыбалась, что у меня лицо потом болело, честное слово, — Катя кивнула, прохаживаясь около забора, чтобы размять одеревеневшие конечности, а потом остановилась, отводя взгляд. — Не хочу, что уж теперь скрывать… Просто, когда я войду в дом — всё вернётся на свои круги, станет, как и было. Начнётся рутина. И я боюсь потерять себя в этой рутине, боюсь, что меня хватит не надолго, как и этих невероятных впечатлений. Я думала, что во мне нет места чему-то хорошему, что я просто не умею радоваться. И вы с Анной смогли показать мне, что это глупости. Просто нужно уметь находить себе приключения, и что с компанией намного проще это сделать. — Я очень рад, что тебе понравилось там. Честно, когда малой пришла эта затея в голову, я отнёсся к ней скептически. Всё-таки, нам обоим было известно, что народа будет много. Но ты превзошла все наши ожидания, ты научилась не думать о плохом, когда тебя касаются люди, которым ты смогла довериться. Для меня это чудо, я не ожидал такого прогресса буквально за пару встреч, правда. Думал, как и бык твой, наверное, что ты схлопнешься, когда он налетел на тебя. Да и на турнире тоже — не дала себе впасть в истерику, выдержала чужое прикосновение, так ещё и зубами призовое место выдернула. Лично я очень горжусь тобой за время этой вылазки. А ещё… Мне приятно, что мы смогли закрыть за такой небольшой промежуток времени целых три твоих гештальта. Время, конечно, достаточно позднее, обычно в такое мясо на кострах уже не жарят, но мы ведь дураки. Фэнтезисты все такие. Кстати, в мае будет новый слёт, если тебе понравилось с нами, поедешь второй раз? Только майский будет в разы габаритнее. Лагерей будет раза в два, а то и три, больше. И там будут не только турнир рыцарей, лучников и посиделки у костра. В мае там будет целый квест — лагерь на лагерь. С самыми различными заданиями. Ещё будет огромный настоящий праздник у костра, большого. Примерно, как на Купалье. Но и в турнире лучников будет намного больше участников, как и хороших стрелков. Но и призовые места там будут исчисляться до двадцатого, вроде бы. В прошлом году было именно так. Двадцать призовых мест из, по-моему, пятисот участников. — Потёмкин с вызовом поглядел на Фогель, с каким-то инородным толчком в груди ловя вспыхнувшие в тёмных омутах искры азарта, наперёд зная, что ему не откажут. — А за рутину не бойся — мы с малой не дадим тебе потеряться в ней. О, вот и они! Попрощавшись около дома, Гриша и Аня уехали восвояси, а Катя и Вильям отправились внутрь. Вагнер, хорошо запомнивший, что бывает, когда у Эмине выходной, и его маленькая подопечная дома одна, сказал, что поспит снова в гостевой комнате, и поедет по делам ближе к вечеру. Не хотелось вновь зайти вечером в столовую и увидеть беспорядок, с вкраплениями красного. Тишина, встретившая их при появлении в доме, впервые не давила на Фогель, а наоборот, успокаивала. Ощущений и новых эмоций было столько, что ей не хватило времени достаточно отдохнуть и уложить все это в своей голове. Поэтому, оставив венок плавать в миске с водой, оставляя рядом с ним всё подаренные вещи, включая шикарную ласточку от стеклодува, подаренную Вагнером в конце путешествия, Катя улеглась в кровать, сразу же отписав Адель, что она вернулась из поездки, и ждёт вечера, чтобы поделиться с ней впечатлениями. И уже буквально через пару минут в квартире наступила тишина, прерываемая лишь сопением двух заснувших людей.

***

— Катерина, я уезжаю. Вернусь только в конце декабря на твой день рождения, а потом уеду обратно, — сказал голос в трубке, когда Фогель спускалась на первый этаж на ужин, который Эмине приготовила настолько тихо, что не разбудила ни её, ни Вильяма, которого уже не было. — Через три недели во Францию улетает и Вильям. Ты остаёшься одна, в распоряжении у тебя будет Эмине и Бахтияр. — Хорошо, папа, — отозвалась школьница, только спустя пару секунд осознав одну вещь. — В смысле «одна», а как же Эмма? — Кхм. У Эммы есть неделя на то, чтобы собрать свои вещи и убраться из дома. — Алексей прокашлялся, после чего добавил: — Она перешла все границы, Екатерина. Я предупреждал её, что моего ребёнка никто не имеет право трогать, цеплять, провоцировать или, того хуже, бить. Пока мы будем решать дела кампании во Франции, Вагнер соберёт документы и разведёт нас в одностороннем порядке. — Ясно… — Катя закусила губу, ощутив, как в носу щиплет. — Спасибо за информацию, папа. Удачного и лёгкого тебе перелёта. Ужин вот-вот подадут. Когда на той стороне послышались гудки, Фогель ощутила, что готова разрыдаться. От счастья, от ощущения грядущей свободы, от переполняющих чувств. А потом поймала себя на мысли, которая в ту же секунду сделала больно. Не может провоцировать и, уж тем более, бить, да? Где же ты был, отец, шесть лет назад, когда она меня почти до могилы избила? Почему сейчас, за простую пощёчину ты её выгнал, а тогда, за серьёзное причинение вреда здоровью — нет? Я тебя не понимаю… Покачав головой, Катерина спустилась в столовую, сразу же обнаружив там их домоправительницу. Улыбнувшись, та накрыла на стол для хозяйки, и хотела скрыться на кухне, где всегда обедали работники дома, но Фогель остановила её. — Тётя Эмине, накрывайте ещё на двоих. Вы и Бахтияр будете ужинать со мной. Если у дома в ближайшее время не будет «хозяйки», ей автоматически становлюсь я, следовательно, правила диктую так же я, — совершенно серьёзно сказала Катя, отодвигая свой стул в ожидании, когда домоправительница накроет на остальных. — Так лучше. Садитесь, тётя. За ним я сама схожу. — Не положено Вам ходить за прислугой… — За работниками дома, тётя. Забудьте всё, что говорила вам Эмма. Прошу Вас. Это были глупости, ведь даже папа всегда говорил, что у нас нет прислуги. Есть только друзья и работники, — приободряюще усмехнулась молодая хозяйка, и отправилась во внутренний дворик, сразу же увидев Бахтияра, колупающегося в саду. — Бахтияр! Идём ужинать. Не смотри на меня так, папа сказал мне, что Эмму выгнал. — Добрый вечер, фрау Екатерина, — моментально подобрался второй водитель, разгибаясь от клумбы. — Вам уже известно… Да, скандал был грандиозный. Если честно, я думал, что он убьёт эту женщину. Я помогал Эмине убирать тот погром, который был в кабинете хозяина. Не думаю, что разговор вышел приятный для бывшей хозяйки. — Успокойся, пожалуйста. Просто «Катя», иначе я чувствую себя старой. Да и к тому же, вычурность в обращении любила только Эмма. Даже папа сказал вам всем называть его по имени, — сморщилась Фогель, заходя в дом и проходя обратно в столовую. — Да какая теперь разница? Значение имеет, что закончилась ваша тирания, бесконечное недовольство и оскорбления. И да, не смотри так, мой дом — мои правила. Вы будете есть со мной, как члены семьи. — Ладно, Катя. Ух, как это сложно из себя вытолкнуть… Как-то… Не привык я, — пожаловался Бахтияр, всё-таки усаживаясь за стол справа от хозяйки, так как слева уже сидела домоправительница. — Если так хочет наша маленькая хозяйка, значит так тому и быть, да, тётя Эмине? Женщина кивнула ему, и все трое принялись есть, заводя диалоги ни о чём, и обо всём на свете. Когда Катерина спросила, интересно ли им, где она успела побывать, уехав аж на два дня, они с интересом слушали о её приключениях в лесу, от души поздравили, когда школьница дошла до момента, в котором смогла выиграть в турнире, даже если заняв последнее призовое место. А на просьбу посоветовать, ехать ли ей ещё раз — активно поддержали идею, и тогда Фогель, наконец, вновь ощутила то, что давно было позабыто — она дома. Но ничто хорошее не будет длиться вечно. После очередного взрыва смеха все услышали, как дверь захлопнулась, и как кто-то на всех парах летит в сторону столовой. Бахтияр и Эмине сразу же вскочили, задвигая стулья и хватая тарелки, в последнюю секунду успев скрыться в дверях кухни, ведь вернулась агрессивная бывшая хозяйка. И никто из троих, присутствующих в доме, не мог быть уверен, что до этой женщины дошло, что в доме она теперь не является ни хозяйкой, ни кем-то большим, чем простая гостья, которой дали неделю, чтобы собрать манатки, оставить ключи и уйти навсегда. — Пришла вещи собирать, «ма-ма»? — прошипела Фогель, медленно вставая из-за стола, нарочито медленно задвигая стул, ведь встала она сейчас с места своей матери, которое теперь по праву принадлежит Кате. — А что ты так на меня смотришь? В очередной раз хотела выйти сухой из воды, а оказалось, что тётя Эмине всегда была, есть и будет за меня? Перед тем, как уйти, я сказала ей, что папа не позволит их уволить, поэтому она тебя сдала. И получила, кстати, прибавку к зарплате, как и Бахтияр, который подтвердил, что меня искали целыми группами, но не смогли поймать. Ты думала, что сможешь делать, что вздумается, продолжать меня избивать, пока папа не видит, как и оскорблять, и это никогда не выйдет тебе боком? Ты думала, что ему неизвестно, что твоя «работа» — какой-то индюк, который слово против тебе сказать боится и терпит? О, ошибаешься. Папа прекрасно знал, что ты прыгаешь по парням, мамочка. Когда я ему рассказала, что видела тебя с кем-то своими глазами, он приставил к тебе кое-кого, кто принёс ему очень много компромата на тебя. Если ты думала, что я осталась беззащитной, едва живой девочкой одиннадцати лет, которая не сможет тебя наказать за всё — ты ошиблась. И мне делать ничего не пришлось, потому что ты сама стремительно привела себя к обрыву, с которого я тебя всего-то подтолкну, потому что это — единственное, что ты заслужила. Больше тебя не будет в нашей жизни, никто не будет тебя терпеть, не получится жить припеваючи, ничего не делая для этого. Ты осталась никем, без родителей, которые отказались от тебя, без семьи, которую ты разрушила своими руками, без друзей, потому что считала себя богиней, всегда ставила себя выше других. Я ведь говорила, что ты — никто. Больше у тебя не будет возможности влиять на папу, чтобы он мне не верил. И, поверь мне, я узнаю, что было причиной тому, что он не наказал тех, кто меня уничтожил. — Какая же ты маленькая дрянь, — выплюнула в ответ Эмма, наблюдая, как на неё надвигается Катя, словно хищник, готовый к атаке. — Нужно было тебя добить. Нужно было ещё всего-то пару раз тебя ударить в лицо, чтобы ты сдохла. Радуешься, что избавилась от меня? Не думай, что это будет так просто, дочь шлюхи. — Спасибо за комплимент, ты ведь была хорошим учителем, — парировала школьница, вытесняя своим стальным голосом, горящим взглядом и стальным стержнем внутри женщину из столовой, которая отчётливо видела сейчас перед собой дочь отца, такую же угрожающую в своём гневе, такую же спокойную снаружи, что становилось тошно. — Да ты, наконец, признала, что ты — шлюха. Поздравляю, до тебя дошло, что ты — отброс общества, который никому не нужен и за который никто не заступится. А ведь папа любил тебя, чертовски любил, если пошёл наперекор бабушке с дедушкой, если плевать хотел на мнение своего окружения. Фогель вела наступление, оттесняя мать к лестнице, вынуждая её отступать, отходить к, казалось бы, островку «безопасности», которым являлась спальня, в которой ей предстоит собирать свои вещи. Но она ещё не знала, что теперь в этом доме безопасного места для неё — нет. Больше нет. Осознавая, что проигрывает, Эмма вновь от души замахнулась, ладонь прорезала воздух, и послышался хлопок. Женщина взвыла, ведь её предплечье врезалось в ладонь Кати, которая ждала и знала, что мать вновь будет распускать руки, и, поймав руку, до рези в глазах сжала её. Взгляд, в котором не было ничего, только яростное мёртвое пепелище, пригвождал к полу, заставлял чувствовать себя мушкой в огромном пространстве. — О, нет-нет! Больше такие фокусы не прокатят. Я научилась компенсировать начало приступа, так что сейчас я вполне себе могу вернуть тебе должок шестилетней давности, только тебя никто не спасёт, и ты умрёшь здесь, избитая до полусмерти. Но не буду, потому что я — не ты. Я ведь леди, благородная леди, которая практически десятилетие не появляется с отцом на публике, — прошелестела Катерина, вталкивая свою мать в огромную спальню. — Собирай манатки — и вон отсюда. Единственное правило, которое Фогель не успела усвоить — не поворачиваться спиной к людям, которые тебя ненавидят. Потому что они вполне себе могут схватить какую-нибудь статуэтку с комода и, развернув тебя, полоснуть ей по лицу. Катя простонала, закрывая лицо рукой, и сразу же оттолкнула больную на голову женщину от себя, громко зовя водителя. Бахтияр появился буквально через минуту, подбегая к хозяйке, чтобы она не упала. Протянул руку, позволяя ухватиться за неё. — Бахтияр, отвези меня в город, а потом возвращайся в дом и проконтролируй, чтобы эта женщина в течении недели убралась отсюда. У вас с Эмине — выходные. Пока она в доме — я не буду появляться здесь. Иначе это закончится дракой на смерть, — отдала свой первый приказ школьница, вышагивая рядом с водителем. — Не обращай внимания, она ударила меня. Бровь, кажется, прямо посередине рассекла. Нет времени обрабатывать. В гараже машина, в которой должна быть аптечка, постараюсь обработать, пока будем в пути. Тётя Эмине закрылась в домике? Получив подтверждение тому, что домоправительница скрылась в доме-каморке садовника, которого они так и не наняли, Фогель кивнула. Села в машину и попросила Бахтияра сходить в её комнату, принести телефон, венок и всё, что лежало рядом. Мужчина кивнул и бросился в дом. Вышел оттуда буквально через пару минут, с небольшим пакетом, в котором помимо подарков из поездки оказались зарядка и деньги, принёс сумочку, которая была на кровати, и венок тоже. Отдав всё это, Бахтияр сел в машину и моментально выехал с территории дома.

***

— Воробушек?! — восклицает Гриша, отпуская поводок, сразу же подпрыгивая к школьнице, сидящей на ступеньках, прижимая к лицу какую-то тряпку, которая уже пропиталась кровью. — Чёрт. Что у тебя с лицом? Поднимайся, Катерина. — Извини… — бормочет Катя, позволяя поднять себя со ступенек, но морщась при этом от боли. — Меня сейчас стошнит. Лещинский от души выругивается, показывая доберману мизинец, тем самым обозначая, что Фогель — друг. Пёс, заметив выученный жест, перестаёт скалиться и спокойно заходит в квартиру, когда дверь открывается. А вот Кате помогает историк, придерживая её за руку, пока девочка перешагивает порог. Гриша захлопывает дверь, поворачивая замок, и помогает ей уложить пакет, венок и сумку на тумбочку в прихожей, после чего сразу же ведёт в ванную. Подойдя к раковине, Гриша начинает аккуратно умывать Фогель, чтобы понять, насколько серьёзно ей навредили. Ругается он громко и не выбирая выражений, пока усаживает её на стул в кухне. — Почему ты сидела тут? — интересуется Потёмкин, вытаскивая аптечку. — Могла мне позвонить или малой написать, она бы мне сказала. Я бы пришёл, как только ты приехала. — Извини. Телефон разрядился ещё когда мы ехали, я вырубилась, когда мы только попали домой. — Когда к брови приложили ватный диск с перекисью, Фогель дёрнулась, но обработать себя всё-таки дала. — А что касается этого — Эмма. Папа выгнал её, сказал, что у неё есть неделя, чтобы все свои вещи забрать, мы поужинали с тётей и Бахтияром, и тут она явилась. Я напомнила ей, где спальня, и только отвернулась, чтобы уйти, как она меня резко развернула и всё, получила я по голове чем-то. Кажется, у неё была статуэтка павлина, у которого чертовски острые «перья» в самом низу хвоста. Вот им, кажется, и заехала. — Ладно. Надеюсь, ты не очень долго сидела под дверью в таком состоянии, — выдохнул Гриша, прикладывая сложенный бинт и приклеивая его хорошим пластырем. — Готово. Теперь хотя бы истекать кровью не будешь. Ох, Катерина, неужели ты не додумалась не поворачиваться к ней спиной? Главное, что ты не забыла мои слова о том, что у тебя должны быть варианты, и не побоялась приехать ко мне за помощью. Будешь спать в спальне, как и в прошлый раз. Я пойду в аппаратную. — Не знаю, говорю же — телефон разрядился. А я не пыталась контролировать ощущение времени, иначе можно с ума сойти, — выдохнула Катя, морщась от неприятного покалывания в районе рассечённой брови. — Не додумалась. Произошло-то всё это буквально за доли секунды, откуда я могла знать, что она решит ещё раз по мне съездить чем-нибудь? А за те слова спасибо, я могла поехать к Вильяму, но он, во-первых, с Аней пространство делит, а во-вторых, точно поехал бы, чтобы убить её. Но я не надолго. Не хочу тебя стеснять. — Ну да, почему человек, который уже пару раз так, совершенно случайно, чуть тебя не убил, не попытается снова испытать удачу, как только ты дашь ей попасть в твою слепую зону. Ну конечно, Воробушек. Ты такая наивная порой, честное слово, — закатил глаза Лещинский, поднимаясь, чтобы поставить чайник на огонь. — Кофе не предлагаю, я запомнил, что тебе нельзя. Чай какой будешь — чёрный, красный или зелёный? Так. Ты сейчас на серьёзных щах задвинула про «стеснять»? Вот прямо серьёзно? Человеку с двухкомнатной квартирой, где две огромные комнаты, одна из которых вообще пустует? Лучше молчи, Катерина. — Да, я такая, что поделаешь. Ну не убила же, просто больно по брови заехала. Мне Аня уроки самообороны не давала. Ломать лица ударом с правой я не умею. — Когда ей предложили чай, Фогель призадумалась. — Красный. Никогда не пробовала, но, кажется, пора. Да, я серьёзно. Извини… Просто, ты ведь и сам понимаешь — мне здесь не место. — Кто тебе сказал такую глупость? — чересчур резко спросил Гриша, поразившись тому, как неприятно отозвалось внутри это «не место». Чтоб самому не ладно было, но историк едва удержал в себе необдуманный и отнюдь не понятный порыв заявить, что самое место. — Воробушек, если бы тебе было здесь не место, или если бы тебе не было места в моей квартире — поверь мне, я бы не стал тебя искать и привозить ещё в прошлую нашу встречу в этом пространстве. — Потому что, если такая информация дойдёт до кого-то из лицея, или если какая-то падла заметит нас вместе — не то подумают. Я не хочу, чтобы из-за моих личных проблем кто-то ещё мог пострадать. Даже если это окажутся, в лучшем варианте развития событий, простые сплетни. Злые языки и я, и ты смогли бы пережить уж как-нибудь, — глухо отозвалась Катя, уронив голову на свои руки. — Но нам обоим ведь известно, что в худшем исходе это будут не просто сплетни. Из меня сделают жертву, из тебя — маньяка, из лицея ты вылетишь, а меня постоянно будут «охранять». — Нашла, из-за чего себя расстраивать. Я ведь рассказывал тебе — выпутывался уже из таких идиотских и нелепых ситуаций, — Приободряюще улыбнулся тот, кинув в большую чашку пакетик. — Сахар? А что касается моего увольнения — какая разница, если оба мы будем знать, что ничего плохого или противозаконного не делали? Ты слишком волнуешься об этом «а что, если», Катерина. Прекращай. Лишние нервы и переживания не пойдут тебе не пользу. Я смогу себя и свою честь и достоинство отстоять. А вот твои нервные клетки не вернутся. — Рассказывал. Но ведь не всегда будет получаться. Может, в лицее ты просто не сможешь достучаться до них — и что тогда? — Катя покачала головой на то, какой Гриша был спокойный и беспечный. — Один, если можно. Да, я слишком переживаю, просто потому, что привыкла продумывать всё, включая всевозможные последствия своих действий. К сожалению, так меня «научили» поступать родители и сама жизнь. Да и к тому же, я за эти семь лет убила уже столько нервных клеток, что диву даюсь, как ещё не поехала кукухой, а моя нервная система из чего-то до сих пор состоит. Так что мне одна нервная клетка? Пшик. — Тогда я подам в суд за клевету и даже выиграю его. Да и к тому же, если будет совсем всё плохо — вмешается семья малой. Моей собственной у меня уже нет, кроме брата, но у нас с ним есть та, которая считает нас своими членами, они помогут. И тебя чернить не позволят. — Лещинский вздохнул, поставив кружку перед носом ученицы. — Зря ты так наплевательски относишься к живым нервным клеткам. Забудь об этих глупостях. Пойдёшь со мной фильм смотреть? — Ладно. Если ты так уверен, что всё обойдётся — ладно. Случайности никто не отменял, конечно, но ты так уверен, что ничего плохого не случится с тобой, поэтому я постараюсь не переживать из-за ерунды, которая может случиться, а может и нет, — пробормотала Фогель, принимая в руки чай, дуя на поверхность жидкости из-за банальной привычки. — Фильм смотреть? С тобой? Ну пойдём… Если только это будет не ужастик и не затянутый нудный боевик. — Вот так лучше. Не забивай свою головку глупостями, Воробушек. Если так париться из-за всего — действительно с ума сойти можно. А что касается фильма, то я хотел предложить военный фильм — «Праведник». Ты, как довольно неплохой знаток истории, слышала что-нибудь о «Праведниках народов мира»? — Киселёв Николай Яковлевич, из партизанского отряда «Мститель». Ему в 2005 году Израиль на весь мир присвоил звание «Праведник народов мира» за то, что он в сорок втором году перевёл больше двух сотен евреев за линию фронта. Тысяча километров по лесам, болотам. И, чем его знают в двадцать первом веке — еврейская девочка, которая постоянно плакала, которой он не дал сгубить жизнь, утопив её реке. В документальном фильме о нём было сказано, что он передумал, когда услышал, что Берта сказала: «Папа, я хочу жить». Сказал, что сам будет нести её. — Катерина взбодрилась, едва они вновь заговорили о том, что она так любила. — А в документах, которые он в будущем писал, и из разговоров с ним стало известно, что плач Берты преследовал его всю оставшуюся жизнь. А ведь ему обещали звание Героя, которое он не получил. Даже посмертно. Так что да! Я очень хорошо знаю о Праведниках. Есть много документальных фильмов. Мне понравился фильм «Аллея Праведников» и Яна Каревского «Праведник народов мира». А вот книг хороших я не встречала. — Я впечатлён, Воробушек, — серьёзно отозвался историк, действительно удивившись тому, что она знала даже о таком явлении Второй мировой. — Ну вот. Допивай чай и пойдём с тобой смотреть целый фильм о подвиге Киселёва. Кстати, завтра ведь на учёбу. Где твоя форма и учебники? — Я уже допила, — отозвалась школьница, вставая из-за стола, сразу же становясь к раковине, игнорируя слова Потёмкина. — Я поставлю телефон на зарядку и напишу водителю, который меня привёз. Он привезёт мне форму и всё, что нужно для учёбы. Ну что, идём смотреть? Гриша кивнул, галантно пропуская полторашку вперёд себя, разглядывая её с высоты собственного роста. В аппаратной включил огромный телевизор на стене и разложил диван, подкладывая на него наматрасник, закинул подушки и даже одеяло принёс, если вдруг Фогель начнёт мёрзнуть, ведь аппаратная была более продуваемой, учитывая, что она выходила на балкон. Катя в нерешительности помялась, а потом запрыгнула на их импровизированное лежбище, подпирая себе спину подушкой, чтобы не затекала, и стала наблюдать за тем, что происходит на экране. Фильм был тяжёлый, местами она едва могла сдержать слёзы, но смотреть его в компании историка оказалось тем ещё интересным времяпрепровождением, потому как им двоим было интересно обсуждать какие-то моменты, акцентировать внимание на неточностях событий или их последовательности. Только вот, под самый конец, когда все уже знали, что у них получилось, Лещинский спал, как младенец. Кажется, он тоже устал за последние несколько дней, и теперь ему нужен был отдых. Фогель выскользнула оттуда, словно призрак — бесшумно и незаметно. Оставив после себя только выключенный телевизор и укрытого Гришу. В спальне легла, боясь даже дышать на всю эту комнату, но усталость и боль от раны дали о себе знать, забирая её с собой к Морфею. Очередная ночь прошла без единого кошмара, словно в душу принесли штиль, а все страхи и боль забрали, как будто их никогда внутри неё и не существовало.

***

— Катерина, загляни на большой перемене в кабинет директора, пожалуйста, — обратился к ней «классный руководитель», тяжело вздыхая. — Записывайте тему урока: правление и политика Павла Первого. Фогель посмотрела на него, кивая, и снова уткнулась лицом в записку. Поговорить с Двоеглазовой она так и не смогла, зато теперь им никто не мог особо запретить обмениваться записками, в которых они с Адель обсуждали поездку Кати, её впечатления и — куда уж без этого — Григория Александровича. Всё это было приправлено бесконечными шутками от подруги, что она, Катя, влюбилась. Или уже на пороге. Гриша видел эти обмены, как и смешки подруг, но решил не трогать их. Всё-таки, не особо сложно было догадаться, что в этих бумажках. Он понимал естественное желание Екатерины поделиться своими впечатлениями, рассказать, что она, кажется, вновь научилась, или почти научилась, контролировать свои приступы и их проявление при окружающих. Едва прозвенел звонок с урока — всех учащихся ветром сдуло из кабинета. Лещинский чересчур устало выдохнул, опускаясь в кресло от головной боли. Чёртова мигрень началась ещё на первом уроке, когда его довели девятые классы, и не отпускала даже после двух выпитых таблеток. А ещё сильнее действовало на головную боль то, что у него было чертовски плохое предчувствие. Раньше Гриша не особо верил во всю эту чушь, но почему-то именно сегодня был уверен, что действительно что-то случится. Потому что не сиделось ему. Не получалось найти «то самое» место, где ему не будет так беспокойно. Ощущая себя полнейшим идиотом, историк вытащил телефон и написал лучшему другу: Григорий Лещинский: «Ангелок, здарова. Знаю, вопрос прозвучит по-ебанатски, но у тебя на горизонте никакого грандиозного пиздеца не намечается?» Ангелочек: «Здоровей видали, «Фаворит». Да вроде бы нет, обычно пиздец приходит незаметно, но сейчас точно штиль. В клуб я не заглядывал последний месяц, да и на работе всё, наоборот, в гору идёт. А что такое?». Григорий Лещинский: «Рад, что на работе всё хорошо. Да ничего, у меня орёт эта ебучая «интуиция». Ты знаешь, что я в это всё говно не верю, но почему-то именно сегодня у меня стойкое впечатление, что это не просто мои беды с головой». Ангелочек: «Так может у тебя произойдёт очередной грандиозный пиздец с этой девчонкой, в беды с головой которой ты влез?» Григорий Лещинский: «Не думаю. Мать её достать в моём присутствии не сможет, а из лицея её забирает Вильям. Ух, у меня окно. Попробую подремать. Спасибо. Надеюсь, ты ошибся, а эта грёбаная способность чуять задницей — просто моя мигрень, которая не прошла после таблеток». Ангелочек: «Или шиза, друган. Если вдруг что — звони. Я зайду. Ты же знаешь, для тебя я свободен 24/7». Потерев переносицу, Гриша отложил телефон и, сложив руки на груди, откинулся на спинку кресла, прикрывая глаза. До большой перемены у него окно, а потом ему нужно будет зайти к Адаму Васильевичу, чтобы понять, зачем вызывают и его, и Фогель. Когда утром завуч передала ему, что их вызывают, Лещинский сразу напрягся и после этого уже не смог расслабиться. Кажется, сразу начал судорожно соображать, что уже он успел натворить, где напортачил, а потом до него дошло, что проблема могла оказаться в том, что он «золотых детей» постоянно домой отправлял. Могли ведь быть такие родители, до которых не дошло, что лицей — не трасса. Но, в таком случае, Гриша не понимал, зачем директору Катя. — Григорий Александрович, здравствуйте. Извините, что беспокою, но просили собрать всех преподавателей. — В дверном проёме кабинета показалась светлая голова учительницы начальных классов. — Ещё раз извините. — Да, конечно, — закатив глаза, отозвался Потёмкин, поднимаясь и оправляя костюм. — Не извиняйтесь, Маргарита Юрьевна. Выйдя из кабинета, оба учителя отправились в сторону учительской, чтобы понять, зачем всех собирают. Зашли в просторный кабинет, где Гриша прислонился плечом к дверному косяку, вновь прикрывая глаза. Не встрепенулся даже тогда, когда вошёл Адам Васильевич, привлекая к себе внимание. Весь сыр-бор оказался из-за того, что в лицее ожидались иностранные гости из Германии, которые будут рассказывать молодёжи на протяжении месяца о плюсах учёбы заграницей, про то, как можно развить свой бизнес за несколько лет, и есть ли резон получать все такие из себя востребованные профессии, чтобы получать миллионы. А ещё получили информацию о том, что у одиннадцатых классов вести иностранный язык будет другой учитель, которого порекомендовали как раз из этой группы из Германии, как раз тот месяц, что будет восстанавливаться предыдущая учительница после операции. — Можете идти по своим делам. Григорий, не забудьте, пожалуйста, с Катериной зайти ко мне, когда она пообедает, — завершил новостной поток директор, обращаясь к Лещинскому, когда прозвенел очередной звонок на перемену. Большую. — Я буду ждать в кабинете. — Не забудем. — Катя не будет питаться здешней едой. — Я Вас услышал. Сейчас я найду её, и мы к Вам подойдём. Адам Васильевич кивнул ему, после чего вышел из учительской, из которой преподаватели и работники посыпались, словно муравьи. Гриша подождал, пока общая масса людей выйдет, и тогда уже спокойно покинул кабинет, направляясь на первый этаж, чтобы понять, какой сейчас у Фогель урок, чтобы найти её в нужном кабинете. Но дойти успел только до пролёта между этажами, увидев, как по лестнице с другой стороны поднимется целая группа мужчин и женщин, из чего сделал вывод, что перед ним та самая группа из Германии. Хотел было развернуться и продолжить путь, но из дверей буквально вылетела искомая школьница, влетая в барышню, идущую впереди группы иностранцев. Влетев в неё, Фогель кидает какие-то скомканные извинения и уже делает рывок, чтобы протиснуться вперёд, как ощущает, что из-под ноги уезжает ступенька, а она стремительно кренится вниз. Зажмуривается, осознавая, что сейчас ей суждено столкнуться со ступеньками и пару раз прокатиться по ним. Но в следующую же секунду Катя ощущает, как кто-то успевает ухватить её за руку и придержать за талию, удерживая в вертикальном положении. Зрачки сужаются, тело бьёт крупной дрожью, а из горла вырывается только неразборчивый писк. Хвойные ветви хищником распространяются вокруг неё, опутывая, начиная душить, прорастать сквозь сердце и лёгкие. Сдавливая горло паническим спазмом, пока в глазах стремительным неконтролируемым потоком собираются слёзы. В носу — убийственный едкий запах хвои, как будто Катя вновь бежит в белой ночной сорочке по бесконечному лесу, падая в топкое, непроходимое болото, падая на землю, стирая живот до живого, пока перед глазами лишь проклятая, насмехающаяся луна. Этого не может быть. Откуда этот ужасный запах хвои и ощущение, что ты — мушка, которая попалась в хищную паутину тарантула? Пытаясь справиться с бурей, сбросить с себя глупое наваждение, Фогель дёргается, скидывая с себя чужие руки и, наконец, поднимает плывущий взгляд. Глаза распахиваются, губы начинают дрожать, а сердце падает куда-то в пятки и, кажется, останавливается там. Она физически ощущает этот взгляд вокруг себя, как будто на неё смотрят отовсюду — сверху, снизу, сбоку, прямо, косо. Температура вокруг её маленькой души моментально опускается до могильной, а коленки подгибаются. — Вы в порядке, миледи? — Очень сильный немецкий акцент, а тело уже натурально колотит, когда оно срабатывает на голос, который тоже, оказывается, стал для Катерины триггером кошмара многолетней давности. — Осторожнее нужно быть и не бегать по коридорам. — Не может… Нет… — несвязно бормочет Катя, делая едва держащими ногами шаги назад, пока её буквально сносит цунами из боли, паники и осознания, что этого не может быть. Судьба не могла так с ней поступить. Но на неё смотрит тот самый лёд Антарктики, который школьница уже никогда не забудет. — Извините! Бросает скомканное, совсем неискреннее извинение Фогель и кидается обратно туда, откуда только минуту назад выбежала. Там её спасение, которого нет. Там — точка одиночества, в котором она может позволить себе сойти с ума. Только что её лезвие покачнулось — и она начала стремительно падать вниз. Ведь только что небеса рухнули на землю, Ад и Рай поменялись местами, а она, кажется, окончательно и бесповоротно сошла с ума.