Часть 2: Пересечение координат. Глава 15

Гриша дёрнулся, когда увидел возможное падение своей ученицы, но один из мужчин этой группы успел среагировать, перехватывая её поперёк талии, но при этом в весьма галантном жесте, показывая, что хотел исключительно спасти её от падения. Напугало в ту бесконечно долгую минуту не это, а то, как Катя изменилась в лице, тот ужас, сковавший всё её тело, словно её парализовало, и резко упавший градус, который ощутила она, когда увидела человека, который ей помог. И Лещинский, который прекрасно видел похожее развитие событий ещё, казалось бы, совсем недавно, как в замедленной съёмке наблюдал за тем, как Фогель исчезает в дверях, едва удерживаясь на ногах. — Что с этой девчонкой не так? — сморщившись, обратился мужчина к своим спутникам на немецком. — Ощущение, что я где-то видел её. — Не говори глупости, Мига. Где ты мог видеть эту девчонку, когда живёшь в другой стране? — иронично заметила та, что шла впереди, поворачивая в противоположную от убежавшей школьницы сторону. — А мелкая эта просто, наверное, никогда с парнем даже за ручку не держалась. Гриша взлетел по ступенькам, бросаясь в нужную сторону, откуда ему навстречу уже бежала Двоеглазова. Историк, идущий максимально быстрым шагом, резко остановился, позволяя Адель получить тормозной путь. Та подбежала к нему, прижав руку к рёбрам, которые болели от долгого бега. — Григорий Александрович, мне написала София, сказала, что Ласточка куда-то убежала вместе с вещами. Я проверила — ни её, ни вещей действительно нет. — Кажется, и она была напугана и шокирована тем, что происходило в это треклятое утро. — Чёрт. Что вообще происходит? — Здравствуй, Адель. Чёрт. Но ведь Катерина не выбегала на лестницу вновь, я буквально только что поднялся за ней, — отозвался историк, запуская руки в волосы и взъерошивая свой «творческий беспорядок». — Я не знаю. Катя на моем уроке, как я понял, рассказывала тебе про свои выходные — за них мы убедились, что она научилась компенсировать свои приступы и, видимо, контролировать их проявление. Но только что она вылетела на группу из Германии, чуть не упала с лестницы и после того, как какой-то мужчина поймал её, в диком ужасе отпрянула и бросилась прочь. И теперь ты говоришь, что она успела забрать свои вещи и куда-то деться из кабинета, словно ей даровано умение к телепортации, ей-богу. До конца перемены ещё десять минут. Её нужно найти. Мы оба знаем, что будет, если она убежала из-за приступа, поэтому искать будем мы. Давай так: ты — внутри лицея, я — снаружи. Ты сможешь зайти в туалет, а я смогу попасть в любую точку вне здания, как учитель. Повторять дважды не пришлось. Спортсменка бросилась в ту сторону, где скрылись иностранные гости, а Лещинский вернулся на лестницу, критичным взглядом её осматривая. Недолго думая, быстрым шагом слетел вниз, не глядя прикладывая пропуск к турникетам. Правда, резко остановился, оборачиваясь к вахтёру, когда понял кое-что: — Иван, отсюда Фогель не вылетала буквально пару минут назад? Девочка, одиннадцатый класс, с длинными тёмными волосами и огненными прядями. — Гриша с надеждой посмотрел на него, засовывая пропуск обратно в карман. — Она мне очень нужна, нас вызывают к директору, но я не могу её найти, а одноклассники сказали, что она куда-то с вещами ушла. — С огненными прядями… Честно, я не смотрел сейчас прямо на всех, кто выходил, но да, вроде бросалась в глаза твоя эта девочка. Посмотри на территории, а если не найдёшь, то я схожу к охраннику, попрошу у него показать камеры, и тогда мы сможем узнать, где она, — ответил вахтёр, поднимаясь из-за своего стола, чтобы подойти к учителю. — Но если с вещами, то могла ведь и домой уйти. — Спасибо, Ваня. Если вдруг что — к тебе подойдёт Двоеглазова из «А» класса, сходи с ней, пожалуйста. Я доверил ей поиски вместе со мной, — бросил Лещинский напоследок, покидая здание лицея. — Могла и домой уйти… Проклятье, Воробушек, вот и куда ты делась? Спустившись со ступеней, Гриша вытащил из кармана телефон и набрал единственному человеку в их с Фогель окружении, который мог спасти положение и хоть как-то помочь, потому что только ей удавалось оставаться в трезвом уме в любой ситуации, которая в Грише поднимала волну паники и негодования. В курс дела пришлось вводить скомканно и совсем поверхностно, попросив у Ани, если она не очень занята в кофейне в это утро, подъехать к лицею. На резонный вопрос, почему Потёмкин с быком не связался, она получила такой же ответ, что не хочет он его с работы выдёргивать раньше времени, потому как школьница может и найтись, а ему уже не объяснишь, что панику раньше времени развели. Получив обещание в течение получаса быть на месте, Ефремова прервала звонок, а Григорий Александрович бросился к спортивной площадке. Там были места, в которых учеников было не видно, и ему повезло знать все их. Быстрым шагом Лещинский дошёл до первых трёх, но, получая в лицо неудачу, начинал закипать, а потому бросился к самому дальнему. Однако там тоже оказалось пусто, что окончательно вывело историка из себя. Ему впервые так претило, что он ничего не может сделать — что просто стоял и смотрел, как Катя срывается с места и убегает, хотя видел, чёрт возьми, как сильно она была напугана, какой тотальный ужас отразился в тёмных глазах. Должен был догадаться, ощутив тот могильный холодок, пустивший ему мурашки по позвоночнику. Но не догадался, не понял, а теперь понятия не имел, как отыскать потерявшуюся ученицу. Пока, резко обернувшись к зданию лицея, не вспомнил, что между двумя «корпусами», если их можно так назвать, было небольшое пространство, которое сложно заметить, на которое, на радость Кате, не выходит ни одно окно или дверь, и в котором она, имея свой миниатюрный рост и маленький вес, прекрасно помещалась бы даже сидя. Чтобы не привлекать лишнего внимания к своему брождению по территории, Гриша сделал вид, что идёт покурить в местную курилку, но резко свернул влево, как только дошёл до стыка между корпусами. Здесь находилась камера видеонаблюдения, но, насколько ему было известно, давно нерабочая. И сразу же до ушей донёсся сдавленный плач, а следом — звуки глухих ударов, которые заставили ноги оторваться от земли и броситься к этому маленькому пространству. Преодолев ещё один небольшой поворот, он увидел её — руки в крови, а сама сидит, припав к стене, напротив которой была вторая, об которую Фогель так жёстко и беспощадно разодрала свои костяшки, задыхаясь от слёз, повторяя себе под нос, как заведённая: — Не может быть, не может быть… — Катя покачивалась взад-вперёд, даже не ощущая жуткой боли в руках. — Не может быть. — Катерина! — воскликнул Лещинский, падая на колени рядом с ней, прямо как она падала около своего бычка, когда узнала, что тот ранен. — Посмотри на меня, ну же! Ты меня слышишь, Катя? Катя! Земля вызывает Екатерину Алексеевну. Видя, что она никак не реагирует на его слова, не даёт понять, что находится вместе с ним в одном пространстве, около ненавистной отныне стены, Гриша ласково, как во время поездки, зовёт её Воробушком, стараясь выдернуть её в реальность, компенсировать состояние, которое так хотел больше никогда не видеть из-за его ужаса. Но даже это не помогает, и Лещинского вновь захлёстывает отчаяние, которому он не поддаётся, запрещая себе чувствовать, как и тогда, ведь кроме него помочь Фогель некому. Аккуратно приближается к ней, боясь сделать хуже, навредить, и протягивает руки, медленно и без резких движений привлекая её к своей груди. Отмечает, как сильно сдавливает рёбра, когда приходит понимание, что Катя как безвольная кукла — делайте, что хотите, крутите, как хотите. Просто продолжает рыдать, болезненно содрогаясь в его руках, безвольно опуская висок на ключицу. — Нет, Воробушек. Не надо. Прошу тебя, мы ведь уже проходили это… — отчаянно бормочет историк, укачивая её в объятиях, словно маленького ребёнка перед сном. — Что же тебя привело в такой ужас, когда ты только-только, кажется, научилась чувствовать и компенсировать свой страх? Почему ты снова посчитала, что сможешь справиться в одиночку, не пришла, не показала, что я или Адель нужны тебе? Сотни, просто сотни вопросов, крутящихся в голове, наслаивавшихся один на другой, но на которые не находилось ответов, потому что Фогель была не с ним, погрязнув в болоте из того, что так ранило и уничтожило такую маленькую, когда-то явно светлую и цветущую душу. Гриша сидит, прижимая её к себе, минуту, пять, десять, пятнадцать. Не выдерживая груза ответственности, давления из-за собственной бесполезности, невозможности изменить ситуацию, он поднимается на ноги, без особых усилий и сопротивления поднимая Катерину на руки, предварительно закидывая на плечо её рюкзак, и направляется обратно в школу. Он не может больше смотреть на эту потерявшуюся в собственной боли девочку, им обоим необходимо добраться до Виктории Олеговны. Как медик она должна знать, как можно помочь Фогель хотя бы провалиться в дрёму, чтобы проснулась она уже хотя бы в осознанности. — Вика! Виктория Олеговна! — зовёт Лещинский, быстрым шагом пролетая раздевалки, наблюдая, ка дверь в медкабинет распахивается. — Прошу тебя, я больше так не могу. Ты можешь помочь ей? — Что такое, Гриша? — Вопрос отпадает, стоит ей увидеть состояние девочки на руках учителя, она делает широкий шаг назад, пропуская их в кабинет, и закрывается изнутри, чтобы считали, что нет её на рабочем месте. — Так. Катя, дорогая моя, ты меня слышишь? Будем пить таблетки? Начинает действовать Вика, присаживаясь перед школьницей на корточки, когда Гриша опускает её на кушетку. Медик наблюдает за реакцией, внимательно оценивая то, с чем ей предстоит столкнуться. Предпринимает ещё несколько попыток воздействия на психику через мягкое общение, через привычные обращения и действия. Выругавшись, просит её классного руководителя сесть и крепко держать Фогель, потому что ей придётся ввести успокоительное, активированное сильным снотворным, внутримышечно. Без лишних вопросов Лещинский садится рядом с неадекватной ученицей, придерживая её за руку, а вторую руку опуская на лопатки, чтобы позволить медсестре ввести укол в плечо. Фирсенкова, с помощью нехитрых манипуляций, вводит препарат, возвращая закатанный ранее рукав в исходное положение, после чего выбрасывает использованный шприц в мусорное ведро, падая в кресло за рабочим столом и роняя голову в свои ладони. — Я сделала все, что могла сделать, Гриша. Через пару минут препарат начнёт действовать, поэтому советую положить её на кушетку. Но… Я не могу дать никакой гарантии того, что состояние изменится, и проснётся Катя в осознанном состоянии, — глухо констатирует факт своих действий Вика, откидываясь на спинку кресла. — Её придётся показать врачу, если сильный препарат не сможет изменить ситуацию. Я не хочу нагнетать, но другого выбора не будет. Лично мне ещё ни разу не приходилось делать ей укол из-за припадка. Раньше я могла вывести её из истерического состояния с помощью своих методов, которые ты видел, и дать ей таблетку. А в этот раз не помогло ничего. — Спасибо. Пойти ведь больше и не к кому было, — отозвался Лещинский, не в силах отвести взгляд от бледной, уже закрывшей глаза, Фогель, сканируя острым и холодным взглядом руки школьницы, которые Фирсенкова обработала в первую очередь, надеясь на то, что неприятные ощущения смогут привести девочку в чувства. — Я понимаю. Мне уже доводилось видеть силу этих приступов. И в тот раз у меня тоже получилось его компенсировать и вернуть её в нормальное состояние. А в этот раз страх оказался сильнее, он победил. Мозг зациклился на травмирующем событии и психика не смогла остаться неподвижной перед атакой. Чёрт. Вика, если тебе не сложно, напиши ей освобождение от занятий. Вильяму я позвонил, он как раз должен уже подъезжать к лицею. Медсестра кивнула, сразу же вытаскивая тонкую полоску бумаги для освобождения, куда написала о простуде, и отдала Грише проштампованный листик, когда ему, в тот же самый момент, пришло сообщение от малой, что она подъехала к воротам лицея. Потёмкин попросил Вику подняться в класс и дать детям задание изучать параграф, пока он выносит Катю из здания, чтобы Вильяма не задерживали на проходной. Женщина поднялась, открывая кабинет, пока Гриша поднимал на руки Фогель, вновь прихватывая её вещи. Уже через несколько минут он стоял у раскрытой пассажирской двери Пежо. Аккуратно уложив ученицу на заднее сиденье, кинул рюкзак на коврик под сиденьем, и высунулся из машины, обращая, наконец, внимание на малую. — Готово. Вези Катю ко мне. Я написал Серафиму, он поможет транспортировать её на нужный этаж. И, умоляю, ничего не спрашивай у меня. Просто довези её домой и проследи за состоянием, — моментально взмолился историк, пресекая любые дальнейшие расспросы, — у меня ещё целых три урока, так что я дома буду только часа через три в лучшем случае. Но, клятвенно обещаю, что по приезду всё-всё тебе расскажу. Напиши Вильяму только, чтобы он зря не ехал в лицей. Думаю, ему тоже нужно присутствовать. — Поняла. Вопросов нет, псина, отвезу. Будь аккуратнее, как только почувствуешь головную боль — сразу выпей таблетку, прошу тебя, иначе просто не сможешь заснуть ночью, — вздохнула Аня, открывая водительскую дверь. — Всё, мы поехали. Надеюсь, Ангелок не сильно обидится, когда меня увидит. Думаю, его «любовь» ко мне не изменилась. Иди. Когда лучший друг скрылся за забором, Ефремова выехала на трассу, буквально на ходу набирая сообщение своему жильёдателю, в котором говорилось, что Катя с ней, потому что ей снова стало плохо в лицее, сразу же попросив не волноваться и не бросать свои обязанности в компании, потому что Ане под силу довезти девочку в квартиру Гриши, а там следить за изменениями в состоянии. Чтобы точно усмирить его волнение за Фогель — пообещала позвонить ему сразу, как Катерина проснётся, чтобы он убедился, что с ней всё хорошо. Отложила телефон, когда сзади посигналили, что зелёный уже горит, и съехала в сторону нужной улицы. Когда автомобиль остановился около нужного дома, а малая вышла из неё, к ней подошёл Серафим, окатив её взглядом сверху вниз, громко фыркая. — Где там эта девчонка, которая покоя этому дураку не даёт? — С места в карьер, без приветствия, без глупых разговоров о прошлом поинтересовался он. — Окей, вижу. Так, ворона, иди-ка сюда, — утонув в салоне, пробормотал Ангелочек, всё же максимально аккуратно приподнимая школьницу с сидения. Серафим медленно и аккуратно вылез из машины, следя за тем, чтобы не стукнуть девочку чем-нибудь об проём и, перехватив такое лёгкое тело поудобней, он ногой захлопнул дверь, игнорируя грозный взгляд своей знакомой, и бодрым шагом направился в сторону подъезда. Ввёл код, поблагодарив женщину, которая помогла открыть и придержать дверь, и вошёл в прохладный подъезд. Около лифта он остановился, чтобы убедиться, что Ефремова следует за ними, и ей не трудно самостоятельно преодолеть первые ступени, чтобы без проблем доехать до нужного этажа на лифте. Так же молча ткнул в кнопку вызова и зашёл в кабину, позволяя нажать на нужную кнопку своей спутнице, на которую старался даже не смотреть. Возле входной двери Серафим остановился, дожидаясь пока Аня откроет дверь запасным ключом и разуется, и только потом зашёл сам, скидывая кроссовки и укладывая школьницу на диван в аппаратной. Откуда ж ему было известно, что живёт Катя с его другом, да ещё и выселив того из собственной спальни. Выполнив свой «долг» обещания, Серафим выходит обратно в коридор, сразу же натягивая обувь и открыто демонстрируя, что прошлое не прошло, и ему до сих пор неприятно находиться в одном пространстве с Мальвиной. — Спасибо за помощь, Серафим, — говорит Ефремова, показываясь в коридоре. — Я… — Тебе меня не за что благодарить. Я просто выполнил просьбу друга, — бросает Благовещенский, открывая дверь. — Два года не видел — и ещё столько же не видел и не слышал бы. Дверь захлопывается немного резковато, отчего Аня вздрагивает, но делает вид, что ничего не произошло, закрывая её. Заходит в аппаратную, сразу же проверяя окна на их закрытость, и укрывает Фогель пледом, которым сама школьница прошлым вечером укрывала Гришу. Гладит Катерину по голове, приглаживая торчащие волосы, и исчезает на кухне. Зная Лещинского, Ефремова первым делом проверяет холодильник, убеждаясь в том, что дома именно у него — мышь повесилась, что называется. Судя по всему — включая закатанный рукав, который даже не застегнули — Аня сделала вывод, что её маленькая протеже под каким-то успокоительным, поэтому быстро собралась и покинула квартиру, оставляя школьницу отдыхать. Благо, магазин был буквально за углом новостройки.

***

Хвоя. Вокруг только сплошные хвойные деревья, ветви которых преследуют, больно хлещут по голым плечам и ногам, до крови царапают лицо, заставляя громко рыдать, пока в висках отдаётся бешеное сердцебиение, а в ушах слышен лишь стук собственной крови. Луна, которую так отчётливо видно сквозь эти ветви, давным-давно висит над головой, насмехаясь своим кроваво-красным цветом. Своим огромным диском, размер которого давил на подсознание, заставлял ощущать себя никем на фоне таких размеров. Она вызывала ещё больший приступ паники, заставляла всё больше сходить с ума. Теперь в этом бесконечном хвойнике шёл дождь — ледяной, никого не щадящий, от которого маленькое тельце уже натурально колотило, но оно было вынуждено продолжать бежать. Бежать, бежать, бежать, когда на самом деле даже не двигаешься с места, вновь увязая, ощущая лишь то, как медленно затягивает что-то чёрное и очень страшное. То, что столько лет тянулось по пятам, но что удавалось сдержать. Хвойные ветви, кажется, уже повсюду, они пробивают тельце насквозь, «вырывая» из сквозной дыры ещё безумно трепещущее сердце. А она вынуждена смотреть, как орган сокращается, ощущая вновь эту пугающую пустоту между рёбер. Пока подсознание со всех сторон окутывает мерзкий голосок, который с тех самых пор не отпускает: «Коне-е-е-е-ц. Это коне-е-е-е-ц. Я нашёл тебя! Ты снова будешь моя! Ты снова будешь уничтожена. Уничтожена. Уничтожена! Тебе никогда не спастись от меня. Умри!» Тишину квартиры, перебиваемую лишь тихими переговорами с кухни, разрывает пронзительный крик, с которым Катя распахивает глаза, ощущая, как задыхается от слёз и боли в области грудной клетки. В аппаратную врывается Гриша, сразу же падая около дивана на колени и протягивая Кате стакан ледяной воды. Видит, как сильно трясутся её руки, и помогает выпить воду, придерживая дно стакана своей ладонью. Убирает стакан на тумбочку около кровати и сразу же возвращает взгляд на бледную и такую перепуганную Фогель. И снова ощущает, как под рёбрами сдавливает. Он не хочет видеть её такой. Это слишком для него, они так старались, чтобы Катя улыбалась, чтобы была счастлива настолько, насколько могла. Он смог добиться улыбки на её лице, которая до конца поездки не сходила с лица. Как можно было не злиться, видя то, как сильно девочка напугана? — Воробушек, успокаивайся. Ты сильно кричала во сне, всё прошло. Это был просто дурацкий сон, — пытается успокоить её Гриша, сидя на коленях около дивана. — Не плачь. Помни, что произошедшее однажды не сможет случиться вновь. Жизнь, конечно, цикличная штуковина, но не настолько. — Не сон… Это не сон… — начинает повторять себе под нос Катя, обнимая себя за плечи, раскачиваясь взад-вперёд, вновь ощущая, как этот взгляд окружает всё её существо. — Он вернулся. Я не смогу сбежать из его лап. Это не сон! — Что не сон, Воробушек? Я тебя не понимаю. Только, прошу тебя, не теряйся в этом. У тебя есть я, есть малая. И Адель с Быком. Мы сможем тебя спасти, уберечь от того, что тебя так сильно напугало, — дёргается Лещинский, когда видит, что ученица снова безуспешно пытается справиться сама. — Ты не будешь и не должна сражаться в одиночку, когда у тебя есть мы. Фогель, наконец, слышит и усваивает поступающую информацию. Дёргается, словно избавляясь от оцепенения, и поворачивает голову. Сканирует взглядом взволнованное уставшее лицо Гриши, видит его страх за неё, видит, как он не может найти себе места из-за её состояния, и пытается взять себя в руки. Призывает себя к действию тем, что смогла побороть страх во время турнира по стрельбе, а значит и сейчас ей под силу взять себя в руки и перестать бояться того, что ещё не случилось. Поворачивается в его сторону, скидывая ноги на пол, записывая на подкорку тот вид, когда у её ног на коленях сидит Потёмкин, смотря на неё таким взглядом, и медленно поднимается. Едва не падает, но Гриша успевает придержать её за руку, отпуская тогда, когда Катя даёт понять, что может стоять самостоятельно. — В квартире ещё кто-то есть? — спрашивает, сморщившись, Фогель, затем прислушивается и улавливает голоса. — Аня и Вильям? — Да, Катерина. Вильям после работы приехал, когда узнал, что тебя малая забрала, а Аня как раз тебя и увезла, поэтому дома уже несколько часов, — кивнул Лещинский, следуя за Катей на кухню. — Так что не пугайся, все свои. Школьница кивнула ему, потирая лицо руками, и попросила идти дальше, а она зайдёт в ванную, чтобы умыться. Нужно было смыть с себя липкое ощущение ужаса, которое сохранялось каждый раз после пробуждения от кошмаров. Гриша вернулся со стаканом на кухню, кивнув на вопрос, придёт ли Катя, и сел за стол, пока Ефремова принялась греметь шкафчиками, чтобы заварить протеже успокоительные травы. Разговоры стихли, пока все ждали её. — Вильям! Ты действительно тут, — как-то чересчур удивлённо отреагировала Катя, словно историк не говорил ей, что бык её на кухне сидит. — Привет. Анна, спасибо, что забрала меня. — Привет, Ласточка. Хотел бы сказать «добрый вечер», но не могу, потому что ты мне кое-что рассказать забыла, кажется, — без давления, но с долей иронии заметил Вагнер. — Например, с каких пор ты живёшь у Гриши? — Прости… Просто телефон вчера разрядился, я поставила его на зарядку и больше даже не подходила до самого утра, — смущённо отозвалась Фогель, усаживаясь на стул. — Со вчерашних. Раз ты спрашиваешь, значит, ты уже знаешь. Тебе Бахтияр звонил? — Звонил, дорогая моя. И я был в шоке, когда узнал, что ты заявила, что не будешь жить в доме, уехала оттуда, истекая кровью, и даже не подумала мне позвонить! — констатировал сей факт Вильям, активно кивая на её догадку. — А в обед пишет Красавица, чтобы сообщить, что тебе снова стало плохо в лицее, но чтобы я не переживал, потому что ты будешь с ней здесь. — Всё нормально. Отделалась малой кровью, да и к тому же, Гриша ведь всё мне обработал, всё хорошо, кровь остановилась, уже почти не болит. Переживать действительно не из-за чего. — Когда речь зашла про ранение, Катя указала на ватный диск, приклеенный к брови в месте рассечения, мол, вот, сам смотри, что всё довольно неплохо. — Не подумала. Вил, ты меня услышишь, нет? Говорю тебе второй раз — телефон сел, когда мы выехали. Я ведь не поставила его на зарядку, когда мы оказались дома. Я в порядке. Видишь? И всё потому, что Гриша однажды сказал мне, что, когда уходишь из дома, нужно всегда иметь запасные варианты, и я пришла к нему за помощью. И ты не можешь меня за это отчитывать. Ты ведь не маньяк, правда? — обратилась она к Грише. — Очень смешно, Воробушек. Конечно, я не маньяк, — отозвался Потёмкин. — Вильям, серьёзно, она права. Ладно если бы снова на вокзале ночевала, так она ведь у меня была. Спала в тепле, я покормил её вчера остатками внутренностей моего холодильника. И в лицей её довезли. И про разряженный в ноль телефон я подтверждаю. Своими глазами видел. Но всё-таки, Воробушек, что это было? Почему и что вообще тебя напугало настолько сильно, что ты вновь впала в истерику? Ты очень меня напугала, Катерина. Очень. Впервые ты вообще никак не реагировала на окружающих, не слышала нас, не реагировала на свет прямо в глаз. Просто повторяла, как мантру, что чего-то не может быть. Расскажи нам, ведь ты не должна переживать свой страх в одиночку. Мы все будем на твоей стороне. Всегда будем. И всегда будем тебя защищать, насколько хватит сил. Помни, что мы никогда тебя не осудим. Фогель посмотрела на Лещинского, ощущая, что в уголках глаз вновь собирается влага, а руки продолжают трястись после незабытого кошмара. Она хочет произнести то, что так сложно принять, во что не получается поверить, ведь таких совпадений не бывает. Но снова ощущает на себе тот самый взгляд со всех сторон, словно на неё смотрят буквально из всех точек, которых возможно. Как будто за ней следит целая стая диких волков, готовых в любой момент броситься в атаку. Катерина закрывает лицо руками, ощущая, что снова плачет, что ей снова страшно. Ведь теперь школьница ощущает себя той самой десятилетней девочкой, которую позволили уничтожить и за которую никто не отомстил. Никто не наказал. Аня, видя, что ситуация выходит из-под какого-либо контроля, вскакивает со стула и подходит к протеже, протягивая руки, чтобы показать, что ждёт Фогель в своих объятиях. И Катя делает полтора шага, чтобы оказаться в таких чутких и понимающих руках, сжимая рубашку Ефремовой на спине, словно это могло уберечь от неминуемой гибели при стремительном падении вниз. И позволяет слезам найти выход, рыдая в чужое плечо. Которое, наконец, у неё есть. И в которое можно выплеснуть свою слабость и уязвимость, не боясь, что там, за собственной спиной, Аня вытянула нож, готовый вот-вот вонзиться в спину. Прямо между лопаток, насмерть. Напротив, Мальвина ещё крепче сжимает руки на пояснице школьницы, начиная поглаживать её по спине, нашёптывая что-то успокаивающее. Пока Фогель не говорит то, что звучит как гром среди ясного неба, а Вильям и Аня не ощущают, как земля перестаёт держаться в нужной плоскости. — Он… Аня, он здесь! — рыдает Катя ей в плечо, стараясь обнять ещё крепче. Раствориться. Исчезнуть. — Мигель Шульц вернулся спустя всего семь лет. Я никогда не смогу сбежать, забыть. Ожить. Этого не может быть.

Этого не может быть.

Одновременно проносится во взглядах Фрикашины и Быка, когда те пересекаются. Никто из них не мог быть готов к тому, что Фогель озвучит то, что её ночной кошмар обернулся самой настоящей, кошмарной реальностью.