Глава 33

Боль текла по венам, сплеталась в сосуды и нервные окончания, заменяла кровь и как будто стала сущностью Бытия. Путешествие по странному холодному месту стало давить на... А на что давило? До этого было легко, словно невесомость проникла во все клеточки тела и поселилась там. Было не больно. А потом темнота сменилась какими-то размытыми обрывками, которые были смутно похожи на... Это что? Кажется... Я вижу себя. Всё такое нечёткое. Пятна. Но... Это ведь я. Кто все эти люди? Кто я? Неужели я оставила что-то важное? Почему... Ощущение, как будто меня ждут. Но я никто. Я не помню, кто я. Зачем существую. Тут так тихо. Я помню, как почему-то умоляла попасть в такое тихое место. Спокойствие... Наконец-то я ощущаю умиротворение. Здесь так хорошо. Но почему-то... Очень холодно. Не могу больше. Невообразимо холодно... Но оттуда исходит тепло. Мне нужно... Туда. Боль снова повлияла на тело, но теперь к ощущениям собственных пальцев прибавилось неприятное ощущение, как будто внутри черепной коробки выла сирена, как при атомной войне. В висках пульсировало, отчего брови сошлись к переносице, когда появился ещё больший шум. Невозможно терпеть... Тишина... Верните мне спокойствие... Ощущение боли резко разбавилось практически неосязаемым чувством прикосновений. Сирена, до этого вибрирующая в голове, стала звучать как-то смутно знакомо. Но... Говор – он был чужой. С ней на нём никогда в привычной обстановке не разговаривали. Нет. Я хочу в тишину. Кто здесь находится? Превозмогая боль и смертельную усталость, она попробовала оторвать веки друг от друга. Но первые несколько попыток совершенно не давали результатов и уставший мозг хотел вновь отказать, проваливаясь в сон, тогда как упертый характер повлиял на всё. Где-то с двадцатого раза перед чувствительными глазами, наконец, появилось какое-то светлое пятно, сделавшее больно, и попытка моргнуть никак не помогла. Мир не стал более чёткий, однако мозг начал понимать – тело окружают люди, а на нём самом – десятки датчиков. Писк которых и вызывал ощущение взрыва внутри черепа. – Вызывайте врача, пациентка возвращается. – Где я? Почему я не понимаю, о чём они говорят? Мне страшно. Больно. Больно. Больно. Я хочу обратно. Тишина. Пожалуйста. – Немедленно повысить дозу анестетика на полкуба, наблюдайте за состоянием и контролируйте, сможет ли пациентка дышать после вывода трахеостомы. Тьма. Вспышка. Холодные прикосновения. Голоса. Резкий болезненный свет в самые глаза поочерёдно. Снова тьма. Постоянная боль. Жизнь не жизнь. Вновь и вновь ощущение непричастности души к телу. Слёзы. День. Ночь. Попытки держать глаза открытыми дольше трёх минут каждый раз. Всё более явная боль в области живота, откуда торчал кусок от разлетевшегося лобового стекла. То свет, то темень. А меж тем в ватный мозг потихоньку возвращались воспоминания о своей сущности, о тех, кто был рядом и что вызывало слёзы боли даже после повышения подачи обезболивающих. Четыре дня прошли в состоянии агонии и практически непрерывного сна, однако организм, получив уже хоть немного сил, вступил в сопротивление с состоянием, и Катя наконец окончательно пришла в себя. Тело контролю по-прежнему не поддавалось, однако головой уже получалось немного ворочать, поэтому первым делом она изучила палату. Тихая, одиночная. Слева большое окно, закрытое жалюзи, под ним, поближе к койке, аппарат жизнеобеспечения, над головой целая система проводов и датчиков, уходящих под одеяло, справа капельница, идущая в катетер на плече, и боль при любой попытке глотать. И чертовски сильная жажда, как будто в рот песка сыпанули. Едва заслышав, что дверь открылась, Фогель закрыла глаза и прислушалась – хотелось понять, почему первая реакция была непониманием. Чёрт возьми... Да они же на французском разговаривают. Святая Дева Мария, где я? Нет. Он не мог. Поняв, что её окружают французы, Катя попыталась восстановить в памяти ту ночь, когда попала в аварию. Перед глазами вновь поплыли размытые картинки, как она неслась по заснеженному Петербургу, знак о том, что черта города осталась позади. Чёрная трасса, освещаемая только ближним светом фар и тошнота, подкатывающая к горлу вместе с рыданиями. Встречные машины, фура, которая повалила на встречную полосу. Мысль, поднимающая из глубин души первородный ужас: «Умру. Умру. Умру». И лишь выплеснувшийся в кровь адреналин, крик ужаса и боли. Голова задела стекло и чуть не разбилась об руль, но подушка безопасности начала раскрываться, едва машина слетела с трассы. Но резкий удар – и на неё обрушился град из осколков лобового стекла, пробитого наискосок в сторону пассажирского сидения, веткой. Адская боль, как будто кто-то разорвал живот и начал там копаться. И тишина, пульсирующая в ушах адскими волнами. Кто-то впустил холод, погнавший по телу ещё больше мурашек. Холодный пот только этого и ждал, чтобы ещё сильнее начать сотрясать тело. Она плакала, грудная клетка уже едва поднималась, когда знакомые руки прикоснулись к очагу боли, заставив пуще прежнего зарыдать, как будто к «распоротому» животу приложили калёного железа. Фогель вспомнила, как Вильям появился в салоне своей машины, морщась от крови, которая заливала ему глаза и рубашку, и в ужасе закричал, прижимая к ране снизу кусок ткани, и что-то говорил. Гладил по голове, вытирал слёзы, размазывая кровь из царапин на лице и с собственных рук. А потом лишь осознание – «умираю» – и оглушительный визг сирен. Вздрогнув, Фогель открыла глаза и уставилась на медиков, которые находились в палате. Две девушки с планшетами для записи, довольно молодой парень и женщина, напоминающая аурой крёстную. Её Воробушек сразу же распознал, как врача, а других девушка нарекла интернами. Как Мурад. Врач, увидев, что она не спит, подошла поближе. – Здравствуй, Екатерина. Меня зовут Дориан. Я твой врач, и, к сожалению, единственный человек из команды, кто говорит по-русски. Кивни, пожалуйста, если меня слышишь и понимаешь. – Акцент этой Дориан был довольно сильный, из чего Фогель сделала вывод, что она давно не общалась на, возможно, недостаточно родном языке, и заторможенно кивнула. – Хорошо. Я уверена, что ты хочешь пить, поэтому сейчас тебе принесут воды, мы проверим, можешь ли ты глотать, однако даже не пытайся разговаривать. Ты практически месяц была в коме, на аппарате ИВЛ, поэтому тебе ввели трахеостому. Но, так как она была у тебя долго, говорить ты в ближайшее время не сможешь совсем, но с тобой начнёт заниматься фониатор, как только ты начнёшь реабилитацию после комы. Поэтому, если тебе что-то нужно – у тебя справа есть пульт с кнопкой вызова персонала. Просто нажми и к тебе зайдут. Вставать в ближайшие дни тебе строго запрещено из-за нескольких сломанных рёбер. На половине монолога Катя напрочь перестала слушать, сморщившись. Из всей её тирады стало понятно только то, что в её горле находится трубка, из-за которой ей придётся заново учиться разговаривать. Дориан продолжала говорить, не обращая внимания, что её не слушают, и под её монотонный бубнёж Фогель начала засыпать, пока её не потревожили. Открыть рот, чтобы принять первый глоток, оказалось ещё одним испытанием, занявшим порядка пяти минут, однако стало ясно, что глотать ей под силу, что значило небольшое уменьшение списка осложнений из-за долгого нахождения трахеостомы на её законном месте. И дни полетели один за другим. Первую неделю пережить было тяжелее всего, когда говорить не получалось даже с помощью фониатра, а всё питание происходило через назальный зонд, который почему-то не позволял убедить воспалённый мозг, что в организм попадает еда. Но это стоило того, чтобы узнать, наконец, что первая её мысль была правдой. Под конец первой недели ей принесли блокнот и ручку, и, проверив, что уже может уверенно держать её, Катя нацарпала: «où suis-jе?». Ей было не особо важно услышать прямой ответ, ведь было очевидно, что на французском разговаривали вокруг неё абсолютно все, кроме лечащего врача, но нужно было убедиться, что это не кошмар. А новая реальность. Ответ, что она сейчас находится в частной клинике Франции, заставил зажмуриться и несколько раз вдохнуть так глубоко, насколько позволяли лёгкие. Полярная звезда... Я действительно сейчас в гребаной Франции. Как так получилось, что я чуть не умерла в России, а очнулась через месяц в Европе? И где мой телефон? Неужели папочка запер меня здесь, как Рапунцель? И ведь даже помни я номер хотя бы кого-то из них – не смогу позвонить. Боюсь даже представить, какой здесь будет космический роуминг. Мне нужна Дориан. Покачав головой, Катерина обратилась к медсестре и на ломаном французском «спросила» про врача. Девушка, сморщив нос, вчиталась в написанное, после чего просияла и кивнула. Около получаса спустя в палату вошла единственная женщина, у которой Катя могла «спросить» всё, что ей нужно было ещё узнать, чтобы хоть как-то сложить картину воедино. – Здравствуй, Катя. У тебя что-то болит? – С улыбкой спросила Рабьо, подойдя к кровати. – У меня скоро обход, я бы всё равно зашла к тебе. «Я знаю, что нахожусь во Франции. Я была месяц в коме, но я знаю так же, что умирала на КАДе, а не в Европе. Как давно я нахожусь здесь? И где мой драгоценный папаша? Дайте угадаю – он ни разу не приходил, правда? Заплатил и кинул» – расписав главные вопросы, повернула блокнот в сторону женщины и нервно дёрнула рукой, ожидая, пока Дори дочитает. Вздохнув, та присела на стул рядом с кроватью и начала: – Ты права. Переводной эпикриз, что составил твой врач, действительно из Санкт-Петербурга. Полторы недели ты пролежала в больнице в России, пока твой отец оформлял всё для трансфера. Теперь ты находишься в Марселе. У твоего отца какие-то проблемы на работе, Лион, который приходил, чтобы узнать, в каком ты состоянии, сказал, что ушёл какой-то важный человек в очень важный и ответственный момент.. К сожалению, это всё, что я знаю. – «При мне были какие-то вещи? Платье. Туфли. Телефон?». – Перевозили тебя в длинной сорочке и, как ты понимаешь, в реанимации ты лежала обнажённая, как и здесь. Лично нам никакие вещи не передавали. Телефона у тебя не было. И нам ничего о нём не известно. Когда тебя отпустят лечиться домой – спроси у отца. «Какое сегодня число? Двадцатое января... Хорошо. Насколько сейчас всё плохо? Кажется, я ничего серьёзно не сломала. Удивительно. Что привело к коме?». – Да. Двадцатое. Динамика положительная, рёбра мы завтра проверим. Контрольный снимок. Прошло три недели, заживление у тебя должно было уже закончиться или в процессе окончания. Максимум – месяц. В целом переломов больше не было. У тебя удалена селезёнка, проведена тяжёлая операция, потому что у тебя была открытая колото-резаная рана. Кусок лобового стекла попал тебе в живот. Ты потеряла очень много крови, пережила переливание. Ты правильно сказала, что умирала. Скорая вовремя довезла тебя. Травмы наслоились одна на другую и в конечном счёте твой организм просто не выдержал. Это нормально. Из комы ты вышла также достаточно быстро. Уже перед твоим перелётом сюда в эпикризе указана положительная динамика, из-за которой мы здесь уже ждали, когда ты начнёшь приходить в себя. «Спасибо. Пока что у меня не получается разговаривать. Это нормально? Вы говорили, что фониатор поможет мне, но мне по-прежнему тяжело. Я начинаю беспокоиться». – Да, это нормально. После временной трахеостомы в связи с комой многие пациенты не сразу начинают разговаривать. Потерпи. Ты всего неделю назад пришла в себя. Всё должно быть постепенно. От того, что будет у тебя на снимке завтра и общего состояния, будет зависеть, когда ты вернёшься домой. Поэтому не спеши. Лучше вылечить тебя сейчас и полностью, чем в будущем ты будешь плакать от каких-то последствий своей спешки. Поправляйся, Катерина, а мне нужно как раз начинать обход. – Женщина похлопала Фогель по одеялу в знак поддержки и молча покинула палату. А Катя ощутила предательские слёзы в глазах. Он ни разу не пришёл. Даже когда я оказалась при смерти. У меня взаправду никогда не было и не будет отца. Ты же знала, так почему сейчас это глупое сердце вновь рвётся от боли? Зачем я проснулась?

***

Две недели тянулись как нельзя долго, минуты ощущались веками, пока её возили от одного врача к другому и продолжали кормить через зонд. Однако уже через двое суток после того разговора с врачом у Фогель начались подвижки в речи, и теперь она спокойно могла разговаривать. Короткими, но меткими предложениями и недолго, но даже это воспринимала с огромным воодушевлением. Как и возможность начать работать с психологом, имя которого было смутно знакомым, но, как и любой человек после комы, Ласточка страдала от провалов в памяти и не могла припомнить, отчего так уверена, что слышала о нём. Любая просьба дать ей телефон сопровождалась отказами или игнорированием, и это было единственной причиной, по которой ей хотелось как можно скорее покинуть стены больницы. Она всеми фибрами души ощущала, что где-то там, за морями, страдали те, кого Катерина любила. Откуда-то бралась чёткая уверенность – их не спросили, не сказали, что разлучат. Не позволили с ней попрощаться. И ей было необходимо связаться с той стороной. В первую очередь – с лучшей подругой. Фогель знала, как сильна оказалась их связь с Адель, и что такое, когда её – связь эту – насильно разрывают. Знала, что в такие моменты пытаешься понять только одно: «А что я, собственно, сделал не так?». Чётко решила – не сможет войти на свою страницу, так новую создаст, на французский номер. Нужно только выбраться из заточения в клинике. Которую Катя уже порядком ненавидела. Особые отношения с больницами начались ещё с тех пор, как она начала туда активно попадать, когда серьёзно ухудшилось психическое состояние. А вот с частными клиниками не сложится никогда, в этом школьница была уверена, после того злосчастного года, который буквально прожила в похожей в Германии. Где отец так же не навещал её, если так подумать. Только привёз, если верить словам Вильяма. А им верить не приходится, да, Кать? Он тебя предал. Он знал, что тебя продали. Ты доверяла ему. Он тебе – нет. Интересно, я когда-нибудь смогу ему простить это и попробовать построить отношения заново? Не представляю, как люди вообще могут прощать предательство и потом продолжать отношения с подобными людьми. Один поступок, одна ложь действительно способна перечеркнуть всё. И это так чертовски больно. Невыносимо от осознания обмана. Убивающе от собственных чувств к человеку. Я ведь братом тебя считала, Вильям. Ты имел наивысшую степень доверия. Больно. Неужели уволился? Лион мог заменить только тебя. Он ненавидел Вильяма за то, что «сосунок будет мной командовать». Мерзость. Завистливый ублюдок. Что ж, так всем будет лучше. Воспоминания о причине, по которой в ту ночь она оказалась на трассе, резанули по сердцу, болезненно отдавшему обратно в рёбра. Ощущения были сравнимы с изжогой, только душевной, и от которой совсем не помогут молоко или сода с водой. Даже время не совсем поможет, оно способно только немного притупить боль самым обычным принятием случившегося. Ведь непонимание, почему он так поступил, никуда не денется, а любые слова будут звучать, да и восприниматься, как попытки оправдываться и отмазаться. После предательства отца Катя не думала, что когда-нибудь вновь испытает те ощущения, когда как будто лавина накрывала с головой, и ты не мог осознать – где границы окружающего тебя мира. Помнила, как говорила Грише, что верит в друга, который как-то незаметно стал для неё частью семьи, как рассказала Вильяму правду в машине и просила не делать глупостей. Как первый раз обняла, осознав, что больше не страшно. И как поймала себя на мысли тогда, сидя на больничной койке и смотря в окно, что людей убивало не время или факт причинённой боли, а воспоминания. То единственное, но пережитое вместе. Хорошее, которое, казалось, ничто и никогда не смогло бы перечеркнуть. То, что становилось после момента родным и таким важным сердцу. Как, к примеру, серьги и кольцо. Единственные две вещи, которые были всё ещё при Фогель, когда она пришла в себя. Которые лучше любого лекарства давали силы восстанавливаться. Чтобы через три недели её в чёрной тонированной машине увезли из больницы в огромный пентхаус где-то в центре Марселя, где её никто не ждал.

***

Физические нагрузки приходилось добавлять очень осторожно, иначе швы могли просто лопнуть. Как оказалось сразу после выписки – её действительно заперли и приставили игрушек, как Катя назвала своих надзирателей, которые обязаны были её развлекать. Телефон оказался разбит, а на его смену Фогель выделил ей кнопочный. Который Катя в сердцах швырнула в одного из бугаев, работающих на главного французского партнёра отца, и в конечном итоге просто разбила. Потому что Алексей сразу сообщил, что к её карточке не подключён роуминг и звонки за пределы страны ей недоступны. Всё, что оставалось Кате – это ездить всё в той же долбанной машине в больницу на перевязки и физиотерапию, а также принимать в пентхаусе доктора Бенишу. Она восемь лет пыталась вылечиться от своих панических приступов от прикосновений, мечтала избавиться от кошмаров и глотала таблетки, превращающие её в овоща, чтобы сидеть столько лет спустя около панорамного окна с видом на Лазурный берег Франции и общаться с мужчиной в годах, который не позволял мусолить одно и то же сотни раз и жалеть себя, а чётко находил болезненные точки и давил в них, вырывая рыдания, крики, протесты и вгоняя в состояния апатии, чтобы с каждым его приходом Фогель понимала, что она оживает. Уже ранее пережитый страх прикосновений, который вновь начинал проступать временами после повторного появления Мигеля, Бенишу порекомендовал прорабатывать постепенно так же, как она избавилась от страха благодаря Грише и Ане. И Катя стала делать это – решила пойти на контакт с людьми, которые были приставлены к ней, чтобы она не наделала глупостей, пока восстанавливается. И оказалось, что все эти серьёзные дяди, похожие на типичных мафиози из романов, были не такими уж суровыми. А женщина, что была приставлена, как кухарка, очень напомнила ей в ходе более близкого знакомства крёстную. Именно Паула, однажды увидев, как Фогель в слезах и истерике пыталась спасти платье – то самое, что подарила ей Ефремова – порезанное осколком, а позже и врачами, тихонько зашла в комнату своей мадемуазель и, аккуратно погладив по сгорбленной спине, попросила отдать ткань ей. Тогда они перебрались из комнаты сверху вниз, в одну из спален, где нашлась швейная машинка. Сердобольная женщина решила разговорить девушку, от которой тогда узнала всё: от причинённой Кате боли в детстве до той минуты, когда она окончательно отключилась от мира, помня только Вагнера, просящего её не умирать. Фогель, сдерживая слёзы, рассказала ей про Лещинского. Всё, что он сделал для неё. Как помог. И добила себя, вновь сказав, что её невзаимные чувства глупы и она в какой-то степени рада, что отец забрал её и запер, как диснеевскую принцессу, потому что ей страшно возвращаться. Страшно посмотреть в лицо учителя, в которого так трепетно влюблена. Вновь дословно процитировала те его слова, когда они впервые встретились в сентябре. – О мадемуазель, Вы так юны и нежны, несмотря на тот ужас, что пережили. Но я бы хотела рассказать Вам, как однажды из-за собственной слепоты потеряла любовь. Он был первым. Вот как дорогой Вашему сердцу, так и Жак был дорог моему. Я тогда только окончила школу, не знала, куда поступать, потому что не хотела связывать жизнь с музыкой. Но родители настояли и я поступила в консерваторию. Впервые мы встретились, когда вышли с вступительных экзаменов. Он – с творческого испытания, а я – с прослушиваний. Столкнулись возле кабинетов, потому что задумались и не следили, есть ли кто-нибудь перед нами. Жак не был первым красавцем, как любит сейчас говорить молодое поколение, да и не излучал вокруг себя силу и вот это aura alpha . Совсем нет – он был высок, худ и тих. Почему-то тогда я подумала, что впервые вижу настолько нетипичного музыканта. После того столкновения мы встретились вновь уже лишь под конец обучения в консерватории. Я заканчивала бакалавриат, а Жак – магистратуру, насколько мне известно, и вот, третий мой год обучения, его группа всё чаще попадает с моей в расписание, чтобы мы выходили, а они заходили. Мы начинаем видеться всё чаще, общаться – тоже. А я очень любила читать, девочка, очень, а потому душой была открытой и романтичной. Да и времена, что тут говорить, были другие. Не успела опомниться и осознала, что сердце отдала. А он за два года стал совсем другим человеком, стал уверенным, научился себя ценить и точно знал, какое впечатление производит на людей. А я всегда была тихим человеком, неприметным. Я ещё целый год просто наблюдала за ним со стороны, до своего выпускного. Знаете, мисс, только тогда, когда я осознала, что вижу его в последний раз, ощутила желание, чтобы он узнал, что стал моей первой любовью. Но Жак так и не узнал тогда об этом. Мы встретились спустя тридцать шесть лет и только в ту судьбоносную встречу узнали, что у него тоже были чувства ко мне. – Но... Если Вы хотели рассказать ему правду, почему смолчали? Неужели осознания, что это, возможно, последняя встреча – оказалось недостаточно, чтобы поговорить? – Фогель обняла свои колени, однако сразу об этом пожалела. Заживающий шрам мгновенно начал ныть, вызывая слёзы на глазах. – К тому же, я призналась. В свой день рождения. Но сразу же после этого я узнала, что меня продали, как кусок мяса, и попала в аварию. Проснулась уже здесь, на чужбине, оторванная от лучшей подруги, Ани и Гриши. – К сожалению, в середине бала за мной прислали водителя. Он сообщил, что умерла моя бабушка. Это был сильный удар для меня, я очень любила её. Бабушка была единственная, кто никогда меня не заставлял делать то, что я не хотела, и поддерживала другие начинания. Благодаря ей я в итоге всё равно занялась работой с детьми. А Жак видел, как меня увозили, как он сказал, и не успел протиснуться через огромное количество учеников консерватории. И когда добрался до дороги, нас уже даже не было видно. И, знаете, мадемуазель, если бы только я не была слепа и глупа, и не думала за него, что я действительно скучна, то, возможно, в тот вечер попросила бы Айзека подождать меня у машины. Ведь лишние пять минут ничего бы не изменили, бабушка бы не ожила за это время. А я не вышла замуж, вырастила собственного сына и отпустила, и вот, снова одна. Но встретить Жака спустя целую жизнь оказалось очень больно. Чужого. Далёкого. Но того же самого, как будто и не было этих лет. Конечно я теперь жалею, что не сказала раньше, не подошла до выпускного. Но это ничего не изменит. А у Вас есть шанс не потерять что-то очень важное. – Женщина поднялась из-за машинки, аккуратно расправляя платье. Оно уже было немного другим, из-под чужой руки, но не утратило общих черт подарка Ефремовой. Однако заметив слёзы в глазах своей мисс, Паула выругалась по-французски и, повесив платье на изножье кровати, сходила в кухню и вернулась оттуда с наполененным шприцем. – Мисс Катарина, поднимите футболку. Я сделаю Вам укол. – Шанс исправить есть тогда, когда чувства взаимны, как было у Вас. У меня другая ситуация. К тому же, у него уже были однажды проблемы из-за ученицы. – Поправлять её на «Катерина» не стала, ведь понимала, что довольно пожилой женщине уже тяжело воспринять и переучиться. Да и разница с её именем в немецком паспорте небольшая. «Кэтрин» и «Катарина» – вот уж разница. Сцепив зубы, Фогель подняла ткань до границы лифчика и отвернулась, сморщив лоб, когда игла вошла под кожу. – Ммм, mersi, Паула. Врач предупреждала о возможности болей даже после снятия швов, но я не думала, что будет настолько ужасно. – Потерпите, скоро станет получше. И прошу Вас, не плачьте. Мы так редко могли видеть Вашу улыбку, леди. Вы очень сильная, Катарина. Всё решаемо. Да и Вас удерживать силой Ваш отец не имеет права. Вы ведь уже взрослая. Поэтому не бойтесь действовать, когда появится шанс. – Женщина по-доброму улыбнулась и попросила Катю подняться в спальню, чтобы отдохнуть. – Я буду внизу до самого вечера. Попробуйте поспать. Если Вам что-то понадобится – обязательно позовите. – Спасибо, Паула. Я очень рада, что перестала относиться к вам всем враждебно. Вы очень хорошие люди. – Фогель осторожно обняла кухарку и, положив руку на шрам, осторожно скрылась наверху. А француженка вошла в кухню, достала чистый лист, нашла ручку и начала писать. Она была уверена в том, что делала. И в том, что всё решаемо.

***

Равель от бессилия скинул со стола всё, что попалось под руку, и вцепился в его край до белых костяшек. Прошёл месяц, а их с Аней попытки выяснить хоть что-нибудь так и не дали никакого результата. Адель буквально в каждом новом сообщении всё больше угасала и он это видел. И злился ещё больше. Поэтому резко дёрнул плечом, когда Вильям положил руку туда, пытаясь угомонить. – Этим делу не поможешь. Что вы можете сделать, когда даже влияние Ефремова оказалось не всесильным? Только пробовать дальше! Аделина права. Катя точно где-то во Франции. Но Фогель явно заручился-таки поддержкой и смог сильно расширить «Чёрный объектив». Я уверен, что ему помогли окружить её своими людьми партнёры. – Выдохнул Вагнер, потерев переносицу пальцами. – Чёрт. Аня как раз должна вернуться с минуты на минуту. – Легко говорить. Я видел, как страдал мой брат. Человек, которому годами было на всех и всё похер, я видел, как сильно разбилась Ада, когда они узнали, что Катю забрали. Это всё видел и пытался купировать именно я! Я обещал им результаты, Вил. Понимаешь? Я был уверен, что мы с Ефремовыми сможем справиться. А теперь понимаю, что даже на это не способен. – Юрист зажмурился на секунду, ощущая уже привычную ноющую боль от осознания, что если бы не он, Ласточка сейчас могла быть с друзьями и счастлива. А самое главное – свободна. Ведь никто не знал, прошла ли в итоге её комиссия или нет. – Я уже не знаю, как найти её. – Ребятки, вы тут? – Взволнованный голос Ани донёсся откуда-то с бокового коридора. Мужчины обернулись и вышли к парадным дверям, обнаружив там всю чету Ефремовых, которые обступили Фрикашину со всех сторон, вглядываясь во что-то в её руках... –Идите сюда. Вы должны это услышать. Я зачитаю для Вильяма на русском примерное содержание. «Здравствуйте, дорогой Владимир. Я пишу вам именно в таком виде, чтобы обойти нежелательные подозрения и гнев своего босса, именно поэтому хочу оставаться в тени и не буду называть имена. Моё письмо также не будет подписано как-либо, кроме «Анонимный доброжелатель». Я в жизни сделала много плохого и не очень много хорошего, но сегодня я кое-что поняла. В молодости я совершила ошибку, и она стоила мне счастливой жизни, и теперь меня приставили к светлой душе, которая может также упустить в жизни очень важный момент. Я могу попробовать спасти её, эту жизнь. Первая любовь – самая чистая и искренняя. Я не могу видеть, как она страдает и медленно увядает в неволе. Поэтому, я прошу вас сердечно, провести огромный приём, под любым предлогом, и попросить бизнесмена Алексея Фогеля стать особым гостем. Этот человек очень любит свой бизнес и гордится успехами. Где-то через недельку. И я буду уверена, что сделала всё, что могла, чтобы не попасть под подозрение и не потерять возможность помочь. Пожалуйста, не пугайтесь и не думайте, что я – враг. Ваша дочь, Анна, должна увидеть это письмо. И, мне кажется, она обо всём догадается. Не пытайтесь связаться или искать. Прошу Вас, просто доверьтесь моему опыту и интуиции. С наилучшими пожеланиями, Анонимный доброжелатель». – Охрана действительно посчитала это письмо подозрительным, но увидев, что там фигурирует Фогель и прямо написано, что эти строки должна увидеть именно я, оставили. Вот сейчас передали. Приёму быть. У тёти через две недели юбилей. Мы выполним просьбу... Женщины из таинственного письма. Я уверена, что это написал кто-то из тех, кого могли приставить к Кате. А если этот доброжелатель просит не искать, значит этот ублюдок действительно где-то её запер. Его вообще не волнует, что Катя – совершеннолетняя, интересно? Хотя, тьфу, что этого человека вообще интересует, кроме бизнеса? Сожгла бы, честное слово. Ладно, опустим момент, что ей восемнадцать.. Алёша вообще понимает, что его действия – буквально нарушение закона? Привлечь бы его за насильственное удержание, чтобы не расслаблялся. – В теории, можно устроить, но слишком много мороки из-за того, что твоя эта девочка – его дочь, Принцесса... – Вова покачал головой, едва сдерживая смех от того, что его дочери от отца понахватали самого плохого. – А всё, что этот некто попросил я могу устроить.. Но я не понимаю, чем это вам поможет её найти. – Её... Не придётся искать. – Начав озвучивать безумную мысль, мелькнувшую в голове, Вагнер был не уверен, однако тряхнул головой, понимая, что бывший босс не упустит возможности вновь продать дочь по выгодной цене. – Фогель не упустит возможности снова начать цирк под названием «Аукцион. Кто больше отвалит за дочь, которой я подарил сорок процентов акций?». Это может сработать. Я желаю вам удачи. Это та единственная соломинка, которая была нужна вам обоим. – Вил... – Нет. Не сейчас, Ань. Я чуть не убил её. Она умирала у меня на руках практически. Я не могу. Катя – не тот человек, который пережуёт и выплюнет. Она или никогда меня не простит, или на это уйдут месяцы. Я не буду ковырять её рану. Она же ещё даже корочкой не покрылась. Но зато это письмо доказывает, что её врач из Питера не ошибся, увидев положительную динамику, и она действительно пришла в себя. Вы должны попытаться. Я могу наблюдать со стороны. Из тени.. Оттуда, где ей будет не под силу меня увидеть. Хочу своими глазами убедиться, что Ласточка идёт на поправку. – Бычок обнял Ефремову, осторожно прижимая спиной к груди, и опустил голову на макушку. – Всё нормально. Я отдаю себе отчёт, насколько виноват и готов действовать, как только она хотя бы захочет сама поговорить со мной. – Он прав, дочка. Я устрою тебе место, откуда тебя будет не видно, зато ты – прекрасно всё увидишь. Небольшую вип-комнату. Идите отдыхайте, дочки, думаю, все устали слушать эти нудные речи несколько часов. Ника, не забывай, что эти соревнования придётся пропустить. Ты не до конца восстановилась, чтобы вновь нагружать организм больше необходимости, чтобы поддержать форму. – Окей, папа. Я понимаю. Ты же знаешь, я считаю глупостью, что спортсмен должен умереть, но сделать. Я лучше восстановлюсь и покажу, возможно, свой лучший результат, чем выйду и опозорюсь. Мы в этом все на тебя и тётю похожи. Ребят, может фильм посмотрим? Вам нужно хоть немного расслабиться. – Когда предложение было охотно принято, Доминика засмеялась и ускакала в гостиную. – Тогда мы с Эльзой выбираем! Аня засмеялась, атмосфера разрядилась, и тогда все четверо двинулись следом за убежавшей Ефремовой. Заняв весь диван в комнате, выбирали фильм всё-таки коллективно и, когда все мнения сошлись хотя бы наполовину, они начали просмотр. Только Фрикашина всё никак не могла расслабиться, постоянно постукивая пальцем по подлокотнику дивана, не в силах выпустить из головы полученное письмо. Жизнь научила её верить в хорошее, но готовиться к худшему, и она понимала, что ближайшие две недели не сможет полностью успокоиться. Ей казалось, что всё в очередной раз пойдёт не так, как складывалось сейчас. Но это могло показать только время.

***

Фогель в очередной раз скрежетнул зубами, ощущая практически непреодолимое желание покончить с невыносимой девушкой перед ним. Катя стала просто ужасна и он точно знал, что всему виной была компания, в которой его дочь ошивалась с того самого момента, как тот улетел из России. – Ты идёшь, и это не обсуждается. Иначе ты не выйдешь отсюда до самой комиссии, Екатерина. Хочешь увидеть реальный мир – наденешь чёртово платье и поедешь со мной на приём. – Угрожающе произнёс бизнесмен, нервно кидая под ноги дочери коробку с купленнымм вещами. – Закрою в частный пансионат для богатых дочек до самого окончания школы. – Боюсь, ой боюсь, папочка. Что ж за цирк лицемеров-то такой, что ты так бесишься от моего неповиновения? И опустим, что ты не заслужил моего расположения и желания пойти тебе на уступку в данном вопросе. Твои угрозы мне, что с гуся вода. Мне всё равно. Ты удерживаешь меня силой и знаешь, что, очень сомнительно, но «всесильный», потому что тебе ничего не будет, якобы потому что я твоя дочь. Это очень наивно, к слову. – Я – приглашённый гость на приём Ефремова. Он чуть ли не первый человек во Франции среди бизнесменов, и ты идёшь со мной. Или, как я уже и сказал, – пансионат. Катя ощутила, что вот-вот взорвётся от негодования, однако мозг успел раньше языка осознать, что отец только что сказал. Приём. Ефремова. А она знала только одного человека с такой фамилией, кого Алексей удостоил бы такого громкого названия «первый из бизнесменов». Едва успев убрать субтитры с лица, Фогель задумалась – сможет ли отец Ани помочь ей покинуть Францию и вернуться в Россию, чтобы ей не помешали сесть в самолёт. Лёша заметил изменение в лице дочери и, хмыкнув, развернулся и ушёл, бросив напоследок, что вечером за ней приедет Лион и доставит сразу к месту проведения праздника. Когда за ним захлопнулась дверь, Катя схватила коробку, лежавшую перед ногами, и бросилась на кухню, чтобы попросить у Паулы нож. – Вот, мисс. Будьте осторожнее, все мои ножи очень острые. – Предупредила женщина, вновь вернувшись к кастрюле. – Неужели Вам так не терпится узнать, что там? – О, что Вы, я прекрасно знаю, что там. Хочу посмотреть, насколько эта тряпка вычурная, потому что папа совершенно меня не знает, чтобы предлагать варианты платья, которые были бы мне по душе. Хотя я, на самом деле, в целом и не очень люблю подобные вещи. Мне комфортнее в штанах. – Отозвалась Фогель, вскрыв упаковку с новой тряпкой. Большого труда стоило не засмеяться вперемешку со слезами. Даже в таком элементарном вопросе – мимо. Кухарка заметила, как её мисс расстроилась, и поджала губы. – Всё намного хуже, чем я думала. Я невысокая. Для меня платья-карандаш, которые настолько к ногам, сидят ужасно! Каблуки у меня низкие, чтобы это исправить, и чёрные. Они не подходят под это ужасное платье! Я – бледная, как он, и они привозят мне розовое платье, которое просто сольётся со мной! Он, чёрт возьми, серьёзно? Зашипела Катя, сжимая в разочаровании ткань. Единственное, что в этом платье было прекрасно в отношении к будущей носительнице – качество материала. Слёзы начали жечь глаза, но Фогель сжала зубы и подняла глаза вверх, не позволяя им пролиться. Выбежала из кухни, влетела в гостиную и кинула на диван то, в чём ей предстояло опозориться, и села в кресло, стоящее около камина, обогревающего дом. Злость бурлила в венах, хотелось что-нибудь сломать. Тогда она поднялась и подошла к плазме у противоположной стены, дотянувшись до кнопки включения прямо на ней. Экран вспыхнул, запуская систему, пока Воробушек искала пульт. Нашёлся он как раз вовремя. Уставившись в местный канал, Фогель с презрением переключила несколько десятков каналов, пока не выскочил нужный. Музыкальный. Они во многом были с одним и тем же репертуаром, с разницей лишь в том, что по местному ТВ чаще крутили треки на французском. И тот, что играл, Катя узнала, потому что он был вирусный в Тик-ток и она обожала его за ритмичность. «Est-ce que tu m'aimes» начала играть чуть ли не на весь пентхаус, чтобы помочь заглушить мысли. И Воробушек двинулась в такт довольно безумной песне в припеве. Шаг, другой, третий. Руки взлетели в плавной волне вперёд, левая нога ушла вперёд и талия двинулась в такт. Вихрь разноцветных волос взметнулся вверх, а улыбка непроизвольно расцвела на лице. Театр одной актрисы. Антракт, когда нет и не нужны зрители. Только музыка и то, что она умела делать лучше всего. Так увлёкшись, что полностью отдалась танцу, Фогель даже не замечала, что на музыку сошлась охрана и Паула, которые стояли около дверей и просто наблюдали за тем, как творилось искусство, именуемое импровизацией. Когда композиция закончилась и тело остановилось, Катерина вздрогнула, когда посыпались аплодисменты. Обернувшись, встретилась взглядом со своими зрителями и широко улыбнулась. Красные щёки приятно горели, а грудь нервно вздымалась, поэтому, чуть погодя, Катя приложила руку к животу и легонько поклонилась, представляя себя знаменитостью на большой сцене. И засмеялась вслед за мужчинами. – Извините. Я вас не напугала, когда сделала так громко? – Нет, мисс, просто решили проверить, что всё точно нормально. И я хотел передать, что через десять минут прибудет доктор Бенишу. И ещё... Вы шикарно двигаетесь. Я был рад увидеть нечто настолько прекрасное и идущее из сердца. – О Берт, не надо. Вы меня смущаете. Я просто хотела выпустить пар и уверена, что двигалась нервно и дёрганно. Спасибо, что предупредили о везите доктора. Когда он придёт, проводите его, как всегда, сюда. Общаться с ним легче, когда действительно смотришь отсюда на Лазурный берег. – Фогель улыбнулась мужчине на его комплимент и отвела взгляд. Привыкнуть к похвале так и осталось непосильной задачей для неё. Особенно в момент, когда её застали врасплох. Охрана ушла, а Паула пригласила свою подопечную в кухню, чтобы та успела хотя бы перекусить перед визитом Бенишу. – Можно мне кофе со сливками и Ваши фирменные круассаны с шоколадом? – Сию минуту, мисс. Садитесь. Ваш танец действительно был прекрасен. Возможно, Вы и правы, что то были голые эмоции. Но именно их Вы смогли передать и они зацепили нас, кто наблюдал за этим. У Вас определённо есть талант к этому. Почему бы не начать активно заниматься? – Паула с доброй улыбкой поставила перед Катей кружку с кофе, подала круассаны и села за стол напротив неё, положив руку на руку. – Думаю, Вы достигли бы большого успеха. – До десятилетнего возраста я занималась фигурным катанием. Помню, выучила все тройные, кроме акселя. Он очень тяжёлый, и мне так и не дался, пока я не перестала ходить. Поэтому так. У нас там обязательным было, как и в любой школе ФК – ОФП, силовые тренировки в зале, лёд и хореография. Меня часто хвалили на танцах, и я очень любила, пока мы не уехали из Германии, придумывать свои движения. В подвале бывшего дома у меня была даже собственная студия. Но я пока что не особо думаю о том, чтобы вернуть в свою жизнь движение. Отец отобрал у меня мою жизнь во второй раз и грозится затолкать в пансионат, а я думаю только о том, что невыносимо хочу вернуться в Россию. Там мои близкие и то, что оставлять позади я не хочу. Я хочу вернуться туда, доучиться в лицее, сдать ЕГЭ, как все, и учиться дальше. – Если во что-то очень верить – оно обязательно сбудется, мадемуазель. Поэтому просто верьте. Вселенная иногда очень быстро исполняет желания. – Загадочно прокомментировала кухарка, и разговор на этом не пошёл дальше, а Фогель ушла к Бенишу, едва ей сообщили, что тот прибыл в пентхаус.

***

Катя едва сдерживала дрожь во всём теле, сидя в уже привычной тонированной машине, пока новый приспешник отца вёз её на приём Ефремова, ещё с тех самых пор, как за минуту до выхода Паула сунула ей в руки небольшой клатч, сверху набитый косметикой, за которой оказался спрятан очень уж знакомый загранпаспорт. Всё, что сказала ей кухарка – это чтобы Катерина обязательно была счастлива и боролась за свои чувства, потому что, пропустив так одни, может оказаться, что других и не дано будет. Обняв её напоследок, Паула отступила и поджала губы, таким образом борясь со слезами. Фогель порывисто обняла её, пообещав, что однажды обязательно заглянет к ней с теми, ради кого хотела вернуться в Россию. Теперь дело оставалось за малым – отыскать без присутствия отца или Лиона Владимира и попросить у него помощи для вылета из страны. В таких делах Фогель знала, что всё решит тот, у кого окажется больше влияния. И Лёша очевидно проигрывал такую битву, даже имея какого-то там солидного партнёра. У которого, по мнению Кати, очевидно был очередной холостой сыночек, ради которого ей сегодня и придётся изображать из себя леди. Но её ярость от желания отца вновь выставить её, как браслет на аукционе, притупляла надежда, что на сегодняшнем параде лицемеров, с семьёй будет присутствовать и Аня. Если она будет там – они смогут выбраться вместе. И, как говорил кто-то очень умный, надежда умирала последней. Машина не очень-то плавно остановилась у входа, где уже был Фогель и его свита, ожидающие появления Екатерины. Глубоко вздохнув, та сжала сумочку и вышла из автомобиля, обложив Лиона всеми немецкими «эпитетами», которые только знала, за его неумение нормально водить машину. Предложенный локоть Алексея открыто проигнорировала и, встав позади, двинулась за их делегацией в гостиницу, где проводилось это мероприятие. Подозвав дочь поближе, Фогель сообщил, что сегодня юбилей у сестры Владимира, и призвал к благоразумию. Катерина закатила глаза и вновь проигнорировала его, но в беседы вступала с большой охотой и рвением, чтобы как можно быстрее понизить подозрительность отца до самого минимального возможного уровня. Спустя полтора часа бесконечного улыбания и попыток оставаться леди, Катя ощущала лишь утекающую надежду и раздражение. Но прежде чем она успела сделать что-то, что перечеркнуло бы любую её попытку сбежать, гости засуетились и обернулись к лестнице. И тогда к глазам Фогель подкатили слёзы. На лестнице, рядом с красивейшей из женщин, стояла Аня, вестимо отец её, а также две девушки, очень похожие на Ефремову, которых Воробушек сразу же определила, как её сестёр-близняшек. А с правой стороны от них был Мурад. Уже не понимая, что делать, как кричать о помощи, Катерина просто чувствовала, как ноги несли её сквозь гостей к близкому человеку, который обнимет и скажет, что всё будет хорошо. Первым её среди других людей рассмотрел Равель. Он незаметно покинул своё место справа и оказался между Анной и Владимиром, что-то шепнув им обоим. Тогда мужчина перевёл взгляд с Мурада туда, куда тот кивнул, и его зелёные глаза уставились на «Дюймовочку в ужасном розовом платье», которая поняла, что может такими действиями вновь вызвать какие-то безумные подозрения у отца, и слилась с толпой, но уже у самого подножия ступенек, с ликованием в глазах ожидая, когда Фрикашина увидит её. Ждать долго не пришлось. Знакомый взгляд опустился и на губах Ефремовой появилась победная улыбка. Та самая, которой было достаточно, чтобы поверить во всё в этом мире. С души как будто резким толчком начал падать Эверест, а все переживания вдруг перестали иметь смысл. Ты в безопасности, Катёнок. Я знаю, знаю. Вы добрались до меня. Гляделки пришлось прервать, когда гости успокоились и вся семья Ани двинулась вниз по лестнице, с широкой и, что было для Фогель самым удивительным, искренней улыбкой приветствуя всех собравшихся для празднования дня рождения Валентины Ефремовой. Когда с самым тяжёлым было покончено, все представители семьи разом шагнули в сторону обеспокоенной Катерины, вокруг которой вновь нарисовались ручные обезьянки отца и его партнёра, в которых она метнула самый презрительный взгляд, какой только могла, и едва заметно подняла средний палец старику, который думал, видать, что папочка доверил его людям безопасность её жизни только из соображений продажи в брак. Но забыл, что Катя – дочь Фогеля, и всегда старается понять, кто её враг или, по крайней мере, неприятель. И от охраны узнала, что у этого старика трое сыновей и уже двое взрослых внуков. Мерзость. Хоть смотрины из них устраивай, да, папочка? Какой больше клюнет и захочет заплатить тебе целое состояние. Ни черта подобного не будет. – Добрый вечер, мадемуазель. – Голос Ефремова представлялся Кате, как раскаты грома среди ясного летнего дня, но в жизни оказался очень приятным, местами хрипловатым, кажется, из-за большого количества табака, принятого его лёгкими за достаточно долгие годы жизни. Черты лица были достаточно суровымм, было видно выправку человека, который в прошлом был военнослужащим, но глаза были такими светлыми и добрыми, что Фогель даже оторопела. – Для меня большая честь познакомиться, наконец, с Вами лично, госпожа Фогель. А сейчас не оборачивайтесь и играйте получше. – Добрый вечер, господин Ефремов. Я – Алексей Фогель. Во Франции по делам бизнеса. – Холодный тон пустил целый табун мурашек вниз по позвоночнику, но Катя смогла придержать при себе желание вздрогнуть. — А это – моя дочь. Екатерина Фогель. Будет учиться здесь, когда сдаст экзамены в русской школе. – Да, здравствуйте, Алексей. Я наслышан о «Чёрном объективе» и его успехах. Хотел познакомиться лично, когда узнал, что вы вернулись из поездки куда-то заграницу. А когда до меня дошли слухи, будто сегодня с Вами может быть Екатерина – тем более. Я наслышан о ней от своей дочери и преемника. – Мужчина пожал протянутую ему руку и едва заметно оценил, скольких бугаев человек перед ним решил приставить к дочери. После чего отпустил чужую руку и чуть отошёл, чтобы представить виновницу торжества. – Знакомьтесь. Это Валентина. – Очень приятно познакомиться с Вами, Валентина. Вы превосходно выглядите. Я восхищена. Поздравляю с такой красивой датой. Пусть годы жизни Ваши будут как можно длиннее. – Искренне сказала Фогель, пока вновь не влез отец. – Для меня – огромная честь попасть сегодня сюда. Спасибо за приглашение. – Какая восхитительная леди! Господин Фогель, вы не будете против, если я украду у Вас её? Хочу, чтобы она была рядом со мной сегодня вечером. Не волнуйтесь, мы будем не одни. Нас будет сопровождать Мурад Равель. Он недавно прилетал в Россию по делам Володи. – Воскликнула именинница, оглядывая действительно ужасное платье Кати, чтобы дать понять, что действительно заинтересована в том, чтобы ей позволили провести день рождения в её компании. – Очень приятно познакомиться с Вами. Надеюсь, Ваш бизнес будет успешным у нас в стране. Это большой шаг. Поздравляю с расширением во Франции. – Я бы хотел обсудить с Вами лично несколько вопросов о возможном сотрудничестве, если Вы не против. А если Екатерина будет с моими дочерьми – Анна, Эльза и Доминика – и сестрой, Вы сможете не переживать, что она осталась одна. – Несколько долгих минут Лёша раздумывал, что делать, узнав и мальца и дочь бизнесмена перед собой, но решил, что ему бояться нечего и отпустил её. – Тогда пойдёмте ко мне в кабинет. Здесь достаточно шумно. Едва Алексей ушёл вслед за Владимиром, Катя бросилась в объятия Ани, чуть ли не повисая там. Ей было глубоко всё равно, что могли подумать окружающие. И Ефремовой, как видно, тоже. Она поймала свою протеже в руки и крепко-крепко прижала к себе, раскачивая из стороны в сторону, когда ощутила, насколько Катя была напряжена. Первые несколько минут даже слова никакие не требовались. Просто обнять знакомые лица. Даже Мурад охотно принял объятия любовного интереса брата, шепнув на ухо, что они нашли её и помогут. Вся их семья задействована в плане, как отправить девушку обратно в Россию. – Давайте по порядку. Я сейчас с ума сойду от паники. Вы меня искали? Значит на той стороне тоже знают, да? Им наверное совсем плохо... Ада, должно быть, полностью разбита. Она боялась этого с того самого дня, когда осознала, что отец может лишить нас права дружить после истории, в которой мы обе замешаны. – Да, Катёнок. Мне позвонил Мурад, рассказал об этом и тогда я первым же рейсом из Праги вернулась домой. Как только оказалась в особняке – побежала к папе и попросила у него помочь в поисках. Именно Ада предположила, что ты можешь быть во Франции, но это просто удивительно, насколько хорошо Фогель подготовился, что даже папа не мог ничего узнать, пока мы не получили анонимное письмо с просьбой пригласить твоего отца от какого-то анонимного доброжелателя. Мы придумали, как помочь тебе вернуться обратно. Полетим мы с тобой, не волнуйся. Мурад был информатором со стороны больниц, а мы – со всех других. Как ты? – Валентина отвела сестёр к столу, продолжая изображать активную деятельность, позволяя друзьям быстро поговорить. – Голос у тебя не ахти. И очень видно какой-то ужасный тональник на шее. – Нужно будет как-то связаться с Адель и дать понять, что я в порядке. Но у меня нет нормального телефона или симки, которая позволит отправить сообщение. Вы мало что смогли бы узнать, потому что, как я выяснила от людей в пентхаусе, попала в реабилитационный центр частного формата. Там сотрудники полностью за своего «хозяина». Но нужно отдать им должное. Они поставили меня на ноги. Я в порядке. Буду. Я знаю, что умирала. Не помню, как приехала скорая. У меня теперь отсутствует селезёнка, заживает гребаная дырка в трахеях после трахеостомы. Именно из-за неё у меня такой голос. Я очень тяжело восстанавливаюсь в этом плане. Единственное, что по понятным причинам нельзя напрягать рёбра и, образно говоря, у меня освобождение от физкультуры уже явно до конца года в лицее. Тоналка призвана скрыть следы трахеостомы. Но хуже этого платья быть не может. Папочка подарил. Мурад, как там... Гриша? Боюсь представить, как он себя чувствует. А как Принц, ребята? Вы бы знали, как я скучаю по нему! – У меня есть телефон с работающей французской картой. Можешь отправить с него. Но это будет не сегодня. Иначе мы вызовем подозрения, если твой отец раньше времени вернётся. Гриша держится молодцом, учит дальше своих гавриков и пытается успокоить Принца. Вот он уж да, очень скучает по тебе. Брат пишет, что он всегда лежит либо в спальне, либо у дверей. Привык, старина, к твоему присутствию, да ещё и чувствовал, наверное, всё это время, что ты была на грани. – Ответил Равель, двинувшись поближе к сёстрам Ани и осматривая округу на появление Фогеля. – Не волнуйся за них, Кать, они сильнее, чем кажутся. Причём оба. Очень ждут вестей. – Если всё так, то не говорите им. Я напишу Адель, но с чужого номера и просто, чтобы стало понятно, что я в порядке и обязательно всё объясню. Пусть для них моё возвращение в Росиию станет сюрпризом. Возможно, некоторые благодаря этому начнут верить в чудо. Хотя бы маленько. – Задумчиво произнесла Фогель, поглядывая в сторону сестёр Ефремовой. – Но, раз уж я здесь, давайте с лихвой восполним время, которое я провела в коме, а потом вдали от близких. Аня, не познакомишь нас? – Познакомлю, конечно! Девочки, идите сюда. – Фрикашина подозвала обеих сестёр к себе и подвела поближе,указывая ладонью в сторону Кати. – Знакомьтесь. Это – Катя. Катёнок, знакомься. Это – Эльза, а это – Доминика. – Очень приятно познакомиться с тобой, Катя! Аня нам очень много успела про тебя рассказать. Рада, что ты относительно цела и уже на ногах. Ко мне можно просто Ника. – Она выглядела самой... Нормальной из всех троих. Её, очевидно натуральные, тёмные волосы струились милыми завитками по плечам и спине, а светло-лиловое платье удачно подчёркивало тёмно-серые глаза. – И я, к слову, самая адекватная из нас троих. Ха-ха. Если бы не спорт, то, клянусь, сама бы покрасилась бы в какой-нибудь флуоресцентный розовый. – Она врёт. Как только у меня появляются безумные идеи – тут как тут, и никаким спортом не отмажется. – Взгляд Кати сместился чуток вправо и просканировал Эльзу. Она казалась чуть повыше своих близняшек, но тоньше. Довольно худая, как и сама Фогель. И с такими же длинными волосами, как у Ани, только синими, который переходит в фиолетовый и розовый. Воробушек мысленно сравнила её с Искоркой из мультика про Пони. – Я Эльза. И я, если можно так сказать, будучи из тройни, самая старшая из нас. Диалог пошёл охотнее, атмосфера разрядилась. Катя с большим счастьем знакомилась с семьёй Ани, которая приняла её, как свою, узнавала от Ники, как та попала в гимнастику и об её успехах в ней. Эльза же поделилась, почему ей нравится учиться в Парижской консерватории. Услышав про которую, Катя резко подумала о Пауле, которая на свой страх и риск спрятала в маленькую дамскую сумочку загранник. Валентина, когда к ней не подходили пообщаться или пригласить потанцевать, расспрашивала Фогель о том, что она любит и какие планы у той на будущее. И неизменно слышала в ответ : «Вернуться в Россию и закончить лицей». Вечер должен был подходить к концу, когда в зале вновь появился Фогель и Ефремов, которые решили сделать заявление по поводу своего сотрудничества и открытия фонда по сбору средств. Катя закатила глаза. Типичная погоня «у кого больше нулей». Однако, когда Лёша в очередной раз акцентировал внимание на её причастности к его бизнесу, не выдержала. Протиснулась между гостей и поднялась на импровизированный помост, попросила Владимира дать ей микрофон. – Приветствую, господа и дамы. Я – Екатерина Фогель. И у меня есть заявление для человека, который, я уверена, где-то здесь. Сегодня, в честь юбилея миссис Ефремовой, я официально объявляю о передаче всех моих акций компании «Чёрный объектив» Вильяму Вагнеру. Все до последнего с сегодняшнего дня принадлежат ему. Он годами работал на мою семью. Был моим другом, человеком, которому я верила. И он – тот человек, который справится с ролью совладельца бизнеса моего отца. Я никогда не была уверена, что смогу заменить отца, когда он уйдёт в отставку. Поэтому решение я приняла полностью взвешенное и осознанное. Поздравим нового совладельца. – Аня и Мурад уставились друг на друга широченными глазами, ошарашенные такой смелостью, Фогель побагровел от ярости, Володя с восхищением наблюдал за разворачивающимся бунтом, а Вильям, до этого гуляющий по второму этажу зала, резко бросился к перилам и уставился вниз, не веря своим ушам. – Если ты здесь – просим на сцену. Аплодисменты, дамы и господа. Посыпавшиеся овации оглушили. Катя на секунду зажмурилась. Сердце, и так шарашащее под самым горлом и висках, заколотилось ещё сильнее. Она слышала слева, справа, спереди, сзади – везде – как её выходку обсуждают. Как называют недоразумением или позорищем такого бизнесмена. Но заслуга доктора Бенишу была в том, что он дал Фогель не только то, что у неё могло быть, но и помог отыскать то, что было сломано Мигелем. Стержень. Уверенность в своих силах, словах и действиях. Направил сознание в то русло, где в первую очередь нужно ставить себя, а потом любого другого человека. Именно он помог Катерине понять, что жертвовать ради других собой – несусветная глупость, которую пора искоренять из сознания и установки жизни – «Ведь Вы уже достаточным пожертвовали в угоду Вашим родителям и тому человеку, который покусился на то, что ему не принадлежало, мисс Фогель». Тогда она впервые рыдала, кричала и выгоняла мужчину из пентхауса. Но мыслительный процесс был запущен, и Катя тогда до глубокой ночи просидела в кресле, безотрывно таращась на беспокойные всполохи огня, разбиваясь о каменный риф, сигая с обрыва той стороны своей жизни от раза к разу. Приём. Мигель. Изнасилование. Родители. Годы уверенности, что сама виновата. Гриша, Аня, Вильям и Адель, которые открыли глаза и помогли осознать, что это неправда. И так снова по кругу под тиканье часов за спиной, которое было как будто создано для гипноза. Пока среди ночи к ней не подошёл Берт, спросив, не нужно ли ей чего, на что Фогель покачала головой и поднялась, наконец, в спальню. Именно тогда она впервые осознала, что больше не болит. Отдав себе целый день на то, чтобы в последний раз себя пожалеть и пережить, Катерина уже на лестнице ощутила, как груз падает и остаётся пепельной крошкой в гостиной. Наконец к ней окончательно пришёл покой и тишина, когда в мысли возвращался Шульц и всё, что оказалось связано с ним. В ту ночь, перед тем, как заснуть, Фогель мысленно обратилась к немцу и поблагодарила его. От души поблагодарила за то, что позволил ей встретить тех людей, что появились, и стать той, кем она являлась. Поэтому сейчас стояла и всем видом демонстрировала, что ей плевать на чужое мнение. Ведь её выбор был сделан уже давно. И его не могло изменить то, что произошло между ними с Вагнером. Который, несколько минут подумав, появился в зале. Ефремова метнула в него взгляд. Равель же обернулся к Кате, чтобы увидеть её реакцию... И сделал это. От него не ускользнуло, как губы её сжались в плотную линию, а глаза очевидно заблестели. Весь вид Фогель кричал, что ей больно. Ещё слишком рано. А Вильям шагал, опустив руки вдоль тела, и неотрывно следил за девушкой, которую едва смертельно не обидел. Кисти откровенно тряслись, а душа просилась из тела от беспокойства, но отступать было некуда. Бежать обоим было уже поздно. Поэтому они начали шагать друг другу навстречу. Люди расступились, наблюдая за этой картиной, а Катя, покачав головой, отвела глаза ему за спину, однако протянула руку, чтобы пожать, как оказалось, ледяную ладонь в знак произошедшей сделки. – Поздравляю с назначением. Можешь распорядиться этим, как душе заблагорассудится. – Резко и пренебрежительно бросила Катерина, выдёргивая и опуская свою руку. – Хоть продай ещё кому. – Зачем? – Простой и самый справедливый вопрос. – Аня заслуживает лучшего. Ты заслуживаешь перестать дёргаться от того, «где она и где я». Я даю тебе возможность стать кем-то в этой жизни. Мой прощальный подарок, Вильям. Тому тебе, которого я знала. Которому поверила в то утро под своей дверью в Берлине. Тому, которому верила после переезда, как себе, и тому, который однажды пообещал всегда рассказывать мне правду, если она касается меня. Тебя я не знаю. Больше нет. Того Вильяма не стало в ту минуту, когда я увидела подписанный документ, который доказал мою продажу бандиту. – Добавила дрожащим голосом. Вагнер смотрел на неё и видел, как она старалась быть сильной, как хотела закончить всё на хорошей ноте, даже если чертовски минорной, дождливой, и как не справилась. Одинокая слезника сорвалась-таки с ресниц и упала. И юрист как будто видел, как та достигла пола и разбилась. А вокруг них разлетелась стекольная крошка, которая вдруг стала огромной пропастью. – Я хочу, чтобы вы с Аней были счастливы. Спасибо за всё. Отец. Мне нужно с тобой поговорить. Она не дала ему шанса. Трусливо сбежала, не захотев даже выслушать. Потому что всё уже слышала. Помнила, как он приходил к ней в палату. В те недели в больнице вернулось несколько воспоминаний из Питера. Одно - как Вильям пришёл в последний раз. И несколько о присутствии в палате Гриши. Поймав себя на мысли о нём, Катя споткнулась и чуть не врезалась в спину отца, но смогла устоять. Он был в ярости – Воробушек хорошо это чувствовала. Но повёл её в место, где им никто не помешал бы. Открыл дверь в ближайший номер и впустил дочь. Прошёл внутрь и сел в кресло, уронив голову в ладони. – Катя-Катя... – Тон его голоса заставил глаза Фогель заслезиться, а сердце вновь пропустить удар. Он впервые назвал её короткой формой имени. – Нам и правда пора поговорить. – Я начну. Я всё равно унаследую вторую часть твоего бизнеса, а Вагнер не просрёт первую. Моя вера в него и его умение распоряжаться деньгами останется неизменной. Дальше. Я всегда была для тебя разочарованием. Я практически не помню свою жизнь до изнасилования, но хорошо помню, как ты на меня всегда смотрел. Как мне всегда... Было холодно под твоим взглядом. Там всегда была зима и лёд. Он ни разу не тронулся, папа. Хотя, знаешь, возможно – один раз. И ты прекрасно понимаешь, о чём я говорю. Та ночь в Берлине. Но я умирала, тогда мне было ужасно холодно внутренне, и я уже ничего практически не ощущала, когда вы оказались внутри. Поэтому не могу утверждать. Твой взгляд не менялся всю мою жизнь. А ведь увидеть в твоих глазах хотя бы проблеск любви или гордости было всеми задутыми свечами на день рождения, секретом, который я всегда писала в свой детский блокнотик, а с пятнадцати – той самой догоревшей бумажкой на дне шампанского. Заветное желание большую часть моего существования. Но ты не волнуйся. Однажды я осознала, что не дождусь. Что это – единственная вещь, которую Вселенная не сможет исполнить. – Слёзы начали жечь глаза, дыхание срывалось, отчего говорить приходилось с паузами, но Алексей не перебивал и не отрицал – тогда Катерина поняла, что сегодня их шанс последний раз всё решить. – Я наконец приняла, что у меня не было любящего отца. Только человек, ДНК которого я ношу. И который, к счастью или к сожалению, дал мне достойный уровень жизни. Я всегда буду тебе благодарна за то, что ты вырастил меня, папа. Но никогда тебя не прощу. Не прощу детства, которое ты у меня отнял. Не прощу презрения и холода. И, знаешь, никогда не смогу простить тебе, что ты просто взял и увёз меня от Адель, которую я люблю, когда я узнала, что ты продал меня, как скот! Я чуть не умерла. И снова из-за тебя. Только оказалось, что и человек, которому я так верила, тоже виноват. Вы этой бумажкой меня уничтожили. Когда я была в разбитом Ягуаре и понимала, что уже умираю, надеялась не выжить. Я знала, что там найду, наконец, покой и тишину, в которых нуждалась. Только теперь я хочу жить. Свободно. И без тебя. Я хочу вернуться в Россию. И ты это знаешь. Ты знаешь только язык угроз, но никогда не знал, что можно просто сказать: «Дочь, мне очень нужно, чтобы ты поехала со мной на важный для меня приём». И я бы согласилась. Я бы, чёрт возьми, согласилась. Но ты не умеешь, я понимаю. В бизнесе тяжело научиться, когда стоит вести себя как с партнёрами или врагами, и как и когда с семьёй. Я хочу просто уехать в Россию, закончить лицей и поступить. В медицинский. И пойти по стопам крёстной. Я больше не буду куклой в твоих руках и в твоих играх, папа. Извини. Повисла тяжёлая тишина. Катя опёрлась спиной о комод возле стены, опуская голову, а Фогель вцепился в волосы тонкими пальцами, взъерошивая их. Слышать от своего ребёнка, что он хочет жить дальше, но отдельно, оказалось больно. Именно в тот момент слишком хорошо ощутилось, что он всё это время должен был быть отцом. Что должен был стать для дочери первым мужчиной, показать, как к ней должны были относиться другие парни и тот уровень, которого она достойна. Но понял, что стал в конечном итоге только монстром и ублюдком, который в глазах Кати остался простым тираном, которому глубоко плевать на неё и её жизнь, чувства. Пришло осознание, что за всё в мире приходится платить. И очень много – за безразличие к собственной плоти и крови. – Я не умею смотреть по-другому, Катя. Мне всю мою жизнь говорили, что я бессердечный, что не умею любить или привязываться, потому что, по их словам, не умею любить глазами. Я закрытый человек. Максимально. И всегда был таков. Твоя мать непонятно как меня заметила из сотен таких же. Я не буду оправдываться перед тобой. Ты уже взрослая. Очень давно такая. Я вижу, что тебе это не нужно. Но я тебя люблю, дочка. И всегда любил. Ты не поверишь мне, но я очень ждал и был рад, когда ты родилась. А вот у Эммы, к сожалению, случилась послеродовая депрессия, и она не смогла её побороть. Я знаю, что ты больше не нуждаешься во мне и я в твоих глазах монстр во плоти. Я это полностью заслужил. – Говорить было тяжело. Признаваться в своих слабостях и уязвимостях – ещё тяжелее. Он не умел извиняться и никогда этого не делал, но теперь хотел, чтобы дочь хотя бы не ненавидела его. Чтобы, когда он отойдёт в мир иной, хотя бы приехала на похороны. – Я не знал, каким должен быть отец... и в итоге не смог им стать сам. Я прошу у тебя прощения за это. За детство. За то, что ты никогда не узнаешь, что такое, когда тебя любит семья. Возможно, ты узнаешь это хотя бы приблизительно, когда встретишь того, кого любишь. Хотя, ты кажется уже встретила такого человека. Поймёшь, когда у тебя через пару лет будет своя собственная семья. Когда будешь любить своих детей. Я был отцом первый и единственный раз. Полностью провалился и рад, что больше не имею детей. Я достаточно сломал. Прости, что я не смог помочь тебе починить себя после того ужина в Кёльне. Сделал только самое простое – увёз подальше. Я желаю тебе удачи в медицине, если ты окончательно убедилась в своём призвании на будущее. После моей смерти с Объективом ты будешь вольна сделать всё, что пожелаешь, Катя. Единственное моё желание – похорони меня в Берлине, на Родине. Хочу лежать рядом с дядей. – Обязательно учту это, когда придёт время. Отпусти меня в Питер, папа. С документами о моей вменяемости. Сегодня доктор Бенишу дал мне знать, что меня признали дееспособной. Я не нуждаюсь в тебе. Ты даже не сказал, что этот дядя – мой Палач. Последнее, что я прошу у тебя. Обещаю. – Если бы я сказал тебе, что Орацио Бенишу будет определённое количество времени наблюдать за тобой ради комиссии, ты бы не была собой и точно завалила её. Я знал, что тебе стало легче. Завтра я куплю тебе билет на самолёт. Твой загранпаспорт у тебя, Катя. Я знаю об этом. Берт рассказал, что видел, как Паула залазила в сейф. Лион отвезёт тебя в пентхаус, можешь собирать вещи. Хорошего полёта, дочь. И обязательно следи за шрамом. Катя, до этого сумевшая держать при себе эмоции, наконец не выдержала. Зарыдала, как маленькая девочка, и впервые со дня изнасилования бросилась к отцу, обнимая его за талию так крепко, как только могла. Прощалась с ним. Со всей той болью и отчаянием, что Лёша принёс ей своими действиями или бездействием. Переступала через себя маленькую, которая белугой выла где-то в душе, и чувствовала, как ещё один огромный валун катится с души в пропасть. Дышать с каждым вдохом становилось всё легче, а слёзы становились всё быстрее – счастьем. В ту ночь Фогель улыбнулась отцу на прощание, попросила позаботиться о здоровье, чтобы не умер раньше времени, и ушла, наткнувшись снизу на Ефремовых, сидящих за уже полупустым столом. Катя присоединилась к ним, игнорируя чужие взгляды, и одними губами сообщила Ане, что завтра предстоит путь домой.

***

В аэропорту Катя отправила подруге сообщение с просьбой ждать её, и что пока не может ничего объяснить, потому что подошла их очередь посадки на боинг. Мурад крепко обнял Фогель, с улыбкой сообщив, что будет ждать их после экзаменов на отдых, и будет рад помогать ей на пути становлением медиком. Дал свои контактные данные и, подождав, пока девушек будет уже не видно, уехал домой. А Аня помогла устроиться Кате в нужном сиденье в бизнес-классе и села сама, предложив ей одну из своих подушек на шею, чтобы ей было комфортнее отдыхать весь путь до дома. И на все десять вопросов, точно ли Адель и Гриша не знают о её возвращении этим вечером, ответила: «Точно» и настроилась на долгий перелёт. Успокаивая себя тем, что Мурад оставил Пежо в Пулково на платной стоянке.

***

Адель, прочитав странное сообщение и успоковишись, смогла наконец открыть второе, пришедшее от Мурада, и увидела, что там просьба в девять вечера собраться у Гриши в квартире, ввиду их с Аней возвращения. Тогда ей вновь захотелось разрыдаться, ведь там не было ни слова о том, что у них хотя бы получилось её найти. А значит, её предположение, что Фогель увёз подругу во Францию, оказалось провальным и они могли просто потерять время. Когда уроки закончились, Двоеглазова зашла к Лещинскому и с порога узнала, что брат написал ему ровно то же самое и им просто нужно будет собраться всем вместе. Пожав плечами, Адель кивнула и просто ушла, как будто была обычным призраком. Дома ей лучше не стало, поэтому она переоделась в более тёплые вещи и вышла на прогулку, чтобы немного охладить голову и хоть немного утихомирить хаотичные мысли в голове. Через два с половиной часа Двоеглазова продрогла, поэтому ноги понесли её в кофейню на углу, которая так полюбилась её лучшей подруге с началом этого учебного года. Там и сидела, пока не увидела, что на часах уже было 20:32. Вызвала такси, поблагодарила баристу и вышла, обнаружив, что пошёл мягкий, уютный снег. Как будто Вселенная решила накинуть на неё мягкое покрывало, чтобы оно помогло пережить шторм от грядущей встречи со знакомыми людьми. Водитель оказался очень приятным человеком, который рассказал, что утром стал отцом, и подарил Двоеглазовой маленькую шоколадку, сказав, что грустить в такое волшебное время просто нельзя. Высадил у самого входа в нужный подъезд в 20:52 и уехал, попросив девушку улыбаться чаще. Правда, лифт тащился невообразимо медленно, и поэтому в дверь та постучала только в без пяти минут девять. – Привет, Адель. Заходи. – Гриша открыл и пропустил её в квартиру, помог снять пальто и ушёл на кухню, на ходу спрашивая:– Будешь какао? – Привет. – Разуваясь, Ада задумалась, хочет ли снова что-нибудь попить, и поняла, что какао был любимым напитком Кати, и в этот вечер, возможно, именно он мог помочь пережить неминуемое. – Да. – Аня написала около тридцати минут назад, что они уже едут. Значит с минуты на минуту должны быть. – Хорошо. – Бесцветно отозвалась Двоеглазова, вошедшая в ванную, чтобы помыть руки. – Надеюсь, они привезут хорошие новости. Достаточно с нас плохих. Стоило только сказать об этом, как Принц, доселе всегда спокойный и сдержанный, подорвался с места у стола и рванул к входным дверям, начиная скулить и метаться под дверью, ожидая непонятно чего. Адель сделала вывод, что собака слышит Ефремову с Равелем, и успела выскочить раньше Лещинского, когда входная дверь открылась. Как и рот Ады, которая вдруг ощутила, как земля вертится и уходит из-под ног, а щёки мгновенно становятся мокрыми. Сердце начало отбивать бешеный ритм, Принц неистовствовал, бросаясь на прибывших с безумным воем и скулежом, историк успел показаться из проёма кухни, и только тогда из в миг ставшего сухим горла вырвалось сиплое: – Не может быть.