Глава 32

Антон видел, как девушка начала метаться из стороны в сторону, а мужчина застыл, и знал, что их лучше сейчас не трогать. Первое и единственное, что мозг обрабатывает в таких ситуациях – «нет» и «можете не приходить». Врач как никто знал, что они просто не смогли воспринять полную фразу, что пациентки нет здесь, в больнице. И терпеливо ждал. И Лещинский, наконец, как будто вернулся из путешествия по Аду и повернулся к нему, сдвинув брови к переносице. А затем, спустя минуту раздумий, переспросил : – Где она сейчас? – Вопрос учителя показался Двоеглазовой идиотским, но выражение его лица почему-то дало какую-то веру, что он понимает, что делает. – Куда она делась за несколько часов, что меня здесь не было? Вчера же всё было нормально. Вы лично сказали мне, что уже видно положительную динамику. Так что изменилось? – Ничего, чтобы я мог вам сказать «соболезную». Пациентку уже несколько дней готовили к транспортировке. Мы не имеем права разглашать детали – тайна – но девушка жива. Динамика продолжала улучшаться – пациентка очевидно борец за жизнь. Свяжитесь с Алексеем Фогелем. Его люди руководили её переводом в другое место. Извините, больше я вам ничем не способен помочь. Пусть ваша поддержка и любовь не оставят её. – Гриша на автопилоте кивал, пока Ада пыталась осознать, что Фогель в конечном счёте смог разлучить лучших подруг. Ему потребовалось всего три года, чтобы вновь разнести Двоеглазову в щепки. – До свидания. – Спасибо Вам за всё, Антон Андреевич. Если бы не Вы, то и моей Ласточки могло уже не быть. Пусть у Вас в жизни всё сложится. – Адель посмотрела на врача и печально улыбнулась, развернувшись за учителем, который положил ладонь ей на спину и подтолкнул к выходу. – До свидания. Антон был не скуп на сострадание, а потому лишь вздохнул и печально ушёл к интернам, которым нужна была помощь. Тяжело было в таких ситуациях знать, что происходит, и куда отправилась пациентка, но не иметь возможности дать им понять, что девушка не утеряна. Как думала Ада, ощущая лишь шум в ушах и пустоту в душе. Как будто ей вырвали оттуда целый значимый кусок и швырнули на обочину жизни, чтобы она там доживала, пока не научится жить без этой важной части. Слёзы душили, рыдания рвались из горла, но она держалась, зная, что Лещинскому не легче. Не хотела добивать его своими истериками. Смотрела на него украдкой, осознавая, что они в одной лодке. Оба любили Фогель, были для неё чуть ли не самыми близкими, оба чуть не сошли с ума в больнице, когда двери распахнулись для реанимации, и теперь оба не знали, что делать дальше и как продолжать жить, словно маленькой птички никогда не было. Внимание Адель привлекла белая машина, из которой вышел Мурад. Он молча сделал несколько шагов навстречу. Двоеглазова крякнула, когда всё её существование окутал запах шалфея и терпкой древесины. Тело задрожало, и слёзы неконтролируемым потоком рванули наружу, как и рыдания. Её в очередной раз крепко прижимали к груди, не позволяя отстраниться, но давая ощущение безопасности и возможность выплакаться, чтобы хоть сколько-нибудь полегчало. Равель положил вторую руку девушке на голову, второй намертво обнимая, и уставился на брата, который смотрел пустым безучастным взглядом куда-то в сторону горизонта. Силы разом покинули тело, и Мурад чувствовал, что теперь Грише очень понадобится его помощь. Едва мысль достигла головы – историк повернул голову и вперил взгляд в родственника, ощущая себя так, словно конечности телу не принадлежат. – Её нет. Просто н-е-т. Я потерял её. – Меланхолично сказал Потёмкин, вновь поднимая взгляд к небу. Ясному. Даже солнце выглядывало из-за тучи. Глазам стало больно, но историк не спешил их опускать. Ждал, когда зрительный контакт с мировым Светилом разгонит метель в душе, которая стремительно заметала там всё под непреодолимые слои снега и льда. – Её отняли у меня. – Не плачь, Светлячок. Это очень плохо скажется на здоровье... – Мягко попросил Мурад в светлую макушку, упирающуюся ему прямо в подбородок, и задумался над словами брата. – Не потерял. Поехали. Давайте заедем домой и, пока вы будете отогреваться, я выслушаю, что происходит, с самого начала. Я уверен, что всё не так плохо. – Ты не понимаешь, Рыцарь. Её нет. Ни в палате. Ни в отделении. Ни в больнице. Её, кажется, даже в стране больше нет. Забрал. Нашёл, как вырвать меня из жизни Кати. Отомстил спустя столько лет. – В рыданиях школьницы было трудно что-то разобрать, но он умел и не такое, обучаясь на врача, и слегка завис. Первая мысль оказалась о самом плохом, но сразу пришло новое осознание – они были бы безутешны, а Двоеглазова тем временем продолжала себя терзать. – Врач говорил... Говорил, мол, положительная динамика. Мол, большая вероятность, что она в ближайшее время придёт в себя... Ещё вчера. А теперь её нет. – Тише, тише. Я найду решение. Нам нужна хотя бы одна холодная голова. Но на морозе она слишком буквально становится таковой. Поехали домой. Мне нужна тишина и тепло, тогда я смогу подумать о дальнейших действиях. Садись. – Француз подвёл её к машине и помог сесть, после хотел было позвать Гришу, но он уже самостоятельно залез в Пежо и прислонился виском к холодному стеклу, надеясь, что это поможет хоть немного прийти в себя. – Я включаю музыку. Не встретив никакого сопротивления этому желанию, Равель потянулся к магнитоле и просто включил её, не став искать лишний раз музыку Ани. Салон наполнила знакомая мелодия, в которой по ощущениям что-то было не так. И он понял что, когда из динамиков зазвучал женский голос, который сразу был распознан, как Ai Mori. Мурад слушал каверистку, в своё время участвовавшую в фите с Шинодой, уже около четырёх лет, и был удивлён, услышав её кавер, а не оригинальную композицию. Хотя в машине Ефремовой удивляться чему-либо было сложно. Так и ехали, погруженные в печальные мысли, не перекинувшись даже словечком. Адель не представляла, что можно сказать, когда у тебя вот так без объяснения отбирают самого близкого человека, а Гриша до сих пор был погружен в шок, и шестерёнки в его голове ворочались с большими усилиями, не располагая к разговорам. Равель, несколько раз успокаивающий Двоеглазову после её сотого «извини, что окунули тебя в это болото», только внимательно следил за дорогой и был рад в какой-то степени, что обучался именно на медицинской специальности. Считал, что специфика работы даже в процессе обучения очень хорошо научила затыкать эмоции и ненужные чувства в те моменты, когда это было необходимо ему или кому-то другому. После смерти отца в нём безвозвратно что-то сломалось, упало в вырытую яму с последней горстью земли и было похоронено. Равель стал закрытым тихим студентом, около типичным ботаном, который перестал посещать университетские вечеринки и с головой нырнул в учёбу и спорт. После истории с зависимостью, в ходе которой его не отчислили только за заслуги на первом курсе и деньги Ефремова, Мурад открыл для себя тренажёрку заново. Ведь там ты мог остаться полностью один на один с мыслями и упахиваться, пока с потом не выйдет всё, что мешало. Эмоциональный затык не прошёл. До этих событий. Новый год начался как нельзя дерьмово и информация, поступившая в его голову, почему-то навела на мысль, что «как год встретишь, так и проведёшь». Вздохнув, он плавно притормозил, выпуская со двора автомобиль, и осторожно заехал на заранее высмотренное место. Выключил магнитолу и оповестил, что заказ выполнен, они прибыли в пункт назначения. Лещинский небрежно вышел, захлопнув дверь, и дёрнул плечами от неожиданно ощутимого перепада температуры. Обернулся, чтобы подождать Адель и брата, и они вместе двинулись наверх. Первое время им было не привычно находиться только втроём, но после отъезда Вильяма и Стефани надолго не задержалась. Сорвалась обратно сразу после Нового года, и остались они в целом только в таком составе. Евгений Олегович, узнав, что Ада вновь в мужской компании, сперва хотел не лезть, но почти сам сорвался, когда дочь привела обоих мужчин домой и попросила родителей пообщаться с братьями, чтобы оба они были спокойны. Болезненные года двухлетней давности оставили не только физические шрамы на теле Двоеглазовой, но и моральные. Да такой глубины, что не забудется ни им, ни ей. Оставалось только учиться жить с этими вводными жизни и последствиями, которые Адель прекрасно понимала и всеми силами старалась сглаживать болезненные углы для родителей. Оба понравились главной женщине семейства и пообещали, что с ними школьница в полной безопасности, отцу, когда уходили. Это очень расположило родителей к их персонам. Потому они перестали донимать совершеннолетнюю дочь сообщениям или звонками, пока та сама не делала этого или не приходила домой, чтобы поделиться новостями. Поэтому и сама Ада стала чувствовать себя комфортно в чужой квартире. Даже очень полюбила играть с Принцем, который начал часто скулить от того, что из их жизни исчезла важная составляющая. – Тише, Пердун. Знаю. Если бы было можно – я бы и сам скулил и выл. Не так поймут. Она жива. Надеюсь, когда очнётся – мы сможем узнать, где её искать, если Фогель решит держать дочь подле себя силой. – Хозяин попытался успокоить старого добера, но удалось ему это едва ли, поэтому историк позвал его с собой на кухню и поставил чайник. – Кто что пьёт? – Я кофе. – Цианид. – Не в мою смену, Ада. Мы должны держаться. Хотя бы ради Воробушка. Уверен – она будет гордиться нами, когда узнает, что мы не сдались и не позволили этому себя перекрутить через мясорубку. Есть одна такая. «Жизнь» называется. – Гриша начал греметь шкафчиками, доставая кружки с ложками, и вновь спросил, что девушка будет. Завис, когда ему вновь озвучили любовь к какао, но помотал головой и прижался бедром к столешнице, ожидая свиста от чайника. – Ситуация такая – её нет. Не в плане того, что Катя умерла. Нет. В больнице её больше нет. Антон Андреевич озвучил, что нам нужно связаться с Фогелем, чтобы узнать, что происходит и куда её перевели. Но, сам понимаешь, – дохлый номер. Ничего он нам не скажет. Придётся обращаться за всевозможной помощью. Володя, Стеф. Они должны хоть как-то достать эту информацию, правда? – Что ходить вокруг да около? Всего-то придётся обзвонить все... – Нет, Рыцарь. Ты хоть можешь представить, сколько больниц по всей России? Тебе даже не снилось. Это не вариант. Знаете, что я думаю? Я абсолютно уверена, что этот ублюдок вывез её из страны. Деньги ему точно не нужно считать, чтобы организовать медицинский трансфер из одной страны в любую другую. А учитывая, что он работает во Франции последние несколько месяцев, предполагаю, забрать он мог Ласточку именно туда. Это ведь самый логичный вариант, разве нет? Гриша и Мурад переглянулись, крепко задумавшись над её словами. Отрицать, что Адель может быть абсолютно права, никто не стал, потому что она запустила сразу два мыслительных процесса. Лещинский уронил голову в ладони, взъерошивая волосы пальцами, разрываясь в желании позвонить отцу Ани и в очередной раз попросить у него помощи, но осознание, что Владимир и так постоянно был рядом, даже из тюрьмы его вытащил, сильно стопорили возможность обратиться снова. – Аня? У нас ЧП. Кати нет в больнице. Врач сказал, что её перевезли. Адель выдвинула самое логичное из всех возможных объяснений. Ваша семья как-то сможет узнать, пересекал ли Фогель с медицинским трансфером воздушную границу с Францией? – Равель стоял около окна, прижав телефон к уху, другой рукой удерживая чашку. Пока брат сомневался, Мурад действовал и знал, что этот человек точно поможет. – Я тоже не могу больше задерживаться, нужно возвращаться, чтобы меня ещё раз посмотрели в больнице и дали разрешение вернуться к учёбе, так что я и сам смогу узнать у своих в больнице, где работаю, но у Ефремовых влияния будет явно побольше. – Я так и знала. Стефани сказала, что в тот день в больнице, когда Алёша забрал её для разговора тет-а-тет, сказал, что якобы годами ошибался, что как отец он не удался и хочет попробовать начать сначала. Она пыталась выведать, что он имеет в виду, но он отмахнулся, мол, она была права и ему необходимо поговорить с дочерью. Но мы все знаем, что он из себя представляет. Ада права. Он с лёгкостью мог перевезти её с собой, если бы подготовил все необходимые для этого документы, чтобы их приняли на французской стороне. Мы с Вильямом ещё в Праге, но, если такая ситуация, я вылечу домой первым же рейсом. Грише привет, пусть не раскисает. Для меня нет ничего невозможного – найдём. – Спасибо. Я сейчас тоже куплю билеты до Марселя. Может давай поищем так, чтобы прилететь не с очень большой разницей? Всё равно ехать в Прованс. Или, если хочешь, останешься у меня в Париже. – Выслушав ответ на той стороне, Равель сел за стол и открыл список рейсов до международного аэропорта. — Значит так, Гриша. Ты вернёшься на работу и будешь дальше выполнять свои обязанности, как и Светлячок. Оставьте поиски на меня и Аню. Мы всё-таки имеем гражданство, а она принцесса винной империи, больше шансов. Не могу обещать, что это будет просто или быстро. Но мы будем делать всё, что можем. – Спасибо. Всё-таки ты действительно рыцарь, Мурад. Надеюсь, вы сможете её найти или, когда она придёт в себя, Ласточка найдёт способ связаться с нами. Сомневаюсь, что её телефон выжил в той аварии, учитывая, во что превратилась морда машины. А она жаловалась, что у неё плохая память на номера. Но надежда в любом случае умирает последней. Спасибо за какао... Я, наверное, поеду. Нужно побыть один на один с собой. – Тебя подвезти? – Равель отвлёкся от созерцания рейсов до Франции и прошёлся взглядом по Двоеглазовой, слегка улыбнувшись. – Мне не в тягость, пока ты не успела ничего себе выдумать. – Не стоит. Тебе нужно собирать вещи, при этом беспокоясь о том, чтобы швы не лопнули от натуги. Отдохни хоть немного.. Последний месяц ты был вынужден жить в ужасном скачущем ритме из-за всех нас, оставался опорой моста, который рухнул для меня и для него. – Школьница указала пальцем в историка и скрылась в коридоре. – У меня наушники с собой. Хочу пройтись. Адель была благодарна Мураду за всё, что он для неё сделал. Начиная с отеля, когда ноги просто отказались держать, и до самой последней секунды, пока тяжёлая металлическая дверь закрывалась за её спиной в тот день, когда все они последний раз собрались на кухне. Воткнув наушники, Двоеглазова вышла из подъезда и двинулась в сторону своего дома, спрятав руки в карманы, чтобы спасти их от возможного замерзания. Солнце продолжало издеваться, отражаясь от снега до боли в глазах, и Адель поймала себя на мысли, что ей будет не хватать Равеля. Он был рядом с ней целый месяц. Отогнал врача со шприцем, едва понял, что ей страшно, не отходил в ту ночь в больнице и гулял по вечернему Питеру, чтобы помочь хоть как-то унять боль. А теперь и ей, и Потёмкину придётся как-то справиться. Как-то жить дальше, словно ничего не случилось. И слушать, как Нина и её свита будет перемывать косточки Кати, мерзко хихикая, что её наконец-то не будет, и господство этой убогой девицы вновь встанет в классе на первое место. А Гриша, чтобы заглушить свои мысли, продолжал выкуривать пачку за пачкой, уже давно потеряв счёт количеству отравы, что приняли лёгкие, помогая брату собирать вещи перед отъездом. Они смогли найти с Фрикашиной рейсы, которые прилетали с небольшой разницей, потому оба активно готовились к вылету. Ночью того дня Мурад уехал, попросив Гришу не провожать, а лечь и поспать перед первым рабочим днём. Как будто бы не понимал, что Лещинский вряд ли сможет уйти в глубокий сон. Потёмкин по привычке двинулся в сторону аппаратной. Но ноги вросли в пол, когда он прошёл дверь в свою собственную спальню, которая была открыта с тех пор, как вернулся Фогель и Катя не могла оставаться на ночь. Мотнув головой, Гриша сделал шаг к своему новому месту обитания, но оказался внутри спальни, где уже слабо горел ночник. Зависнув посреди комнаты, Лещинский осматривал небольшое пространство, а грудную клетку снова сдавливало от подступающей к глазам влаги. Силуэты вновь атаковали. Вот Катя впервые спала в его кровати, когда малой удалось купировать синдром отмены, а потом проснулась от кошмара. А теперь сидела, непроизвольно поглаживая подобие повязки, когда он нашёл её на лестничной клетке, залитую кровью из-за матери. Моргнул – и уже перед глазами Принц, который уложил голову ей в область шеи, когда Фогель сильно заболела. Катя в его штанах, что уже малы. В футболке. В форме выходит обуваться, когда они чуть не опоздали, задержавшись с Принцем на улице. В пижаме с пандами. А вот схватила его за руку и впервые попросила его остаться. А тут спит, прижавшись к боку, как ленивец к ветке. Смеётся, когда Гриша рухнул с кровати. Плачет над грустной сценой в фильме. Несёт поднос с едой, чтобы они не отрывались от просмотра нового сериала, Тюдоров, который так и не закончили. Засыпает у него на коленях. А тут последнее их совместное утро. Сердце подпрыгнуло, тело рухнуло на кровать, а грудную клетку начали ломать сдерживаемые слёзы, когда он увидел в складах одеяла панду. Ту, что он когда-то выиграл для Кати в тире. Дрожащими руками Гриша взял игрушку, ощущая, что плюшка вся пропахла хозяйкой. Боль расцвела ярким бутоном в душе, когда осознание подкинуло факт, что игрушка, подаренная им, пропахла духами, которые Фогель подарил так же он в тот день, когда они встретились с Мигелем в ТЦ. Сжав медведя в руках, Лещинский упёрся лицом в его пузо и ощутил, как мокрые дорожки одна за другой начали пропитывать мягкий материал. Одиночество когда-то было для него подарком, способом избавиться от мигрени, нажитой за полдня в университетской суете или после клубов. Потёмкин когда-то научился ценить уединение и кайфовать от этого. Чуть позже ему пришлось учиться уживаться с Принцем, но даже тогда не пришло осознание, что одиночество может настолько сильно разрывать душу, как сейчас. Как будто разделяя с хозяином боль, в спальню ввалился доберман, запрыгнувший на кровать и заскуливший. Пёс тронул Гришу за предплечье лапой, и тогда историк поднял руку и обнял животину, привалив тёплое тело к боку, другой рукой продолжая сжимать игрушку. Принц лёг рядом с его бедром и опустил морду на верхнюю часть, уставился своими тёмными глазами в самую душу, и так умно-умно таращился, что историка прорвало. – Я никогда не думал, что любовь, которую я так презирал, найдёт меня, когда мне будет двадцать пять, дружище. Я никогда бы даже мысли не допустил, что моё ебаное сердце начнёт так шарашить от несовершеннолетней, но совершенно для меня, девушки! Она ведь прекрасна в своей не совершенности. Она не какая-то там Катя. Екатерина! Тёзка Великой императрицы. Она великолепна, когда смеётся, а её глаза начинают сверкать, совершенная, когда плачет. Я люблю её смех, люблю эти маленькие худые руки, чёрт возьми. Я теряю рассудок от того, насколько она хрупкая, от желания укрыть в объятиях от всего мирского дерьма. Я чуть не ебанулся, когда тот ублюдок у меня на глазах приложил её голову об бетон. Я вёл себя, как кретин, пытаясь найти оправдание, пытаясь спасти себя, забывая, что и её чувства нужно учитывать... Я, в погоне за личным спокойствием и обелением собственной совести, пропустил самое главное, что она дала мне... Блять, Принц, ты не поверишь, но она тоже испытывала ко мне чувства. Свои первые и такие искренние чувства, заботилась, была рядом, как умела. Чтобы я в конечном счёте опоздал... Чтобы понял, что времени иногда может быть дано всего ничего, что нехуй бегать и откладывать «на завтра»... Я не желал понимать и признавать, что ей не навсегда семнадцать. Я мог быть рядом с ней и не допустить того, чтобы она села в чёртову машину. – Говорить было тяжело, голос то и дело срывался и хрипел. Гриша несколько раз заходился в приступе кашля, а слёзы всё шли и шли, а Принц всё смотрел и смотрел, будто бы давая понять, что понимает. И будет рядом. – Я люблю её. Я умираю от бессилия. Ненавижу себя. Ненавижу её ублюдка-отца, который отнял у меня право её любить и быть рядом, когда ей станет лучше. Я не заслужил быть тем, кто откроет ей первые отголоски влюблённости. Ты понимаешь? У меня было столько шансов. И я все их проебал. Слава, успех, принципы – ничего они не стоят, когда теряешь близких, когда единственное, что ты можешь – это сидеть под дверью в операционный блок и сходить с ума от ожидания. Усталость и опустошение приходили резко и держать их на плечах было невыносимо, глаза закрывались, и в какой-то момент Лещинский отрубился прямо так, как был. В джинсах и свитере, прижав к груди влажную игрушку одной рукой, а к боку Принца – другой. А ночник всё горел, как будто был знаком, что всё, что случилось, ещё далеко не конец.

***

Январь сменил февраль, зима стала не такой суровой, солнце стало чаще показываться на небосводе. Лицей продолжал стоять, как и стоял. Лица внутри никак не изменились, однако Нину, как оказалось, перевели после того, как она подставила учителя, а позже была замешана в нападении на одноклассницу, даже если из большой «любви» к Мигелю. Ада была в какой-то степени рада, но дыра в душе не позволяла ощутить хорошую эмоцию в полную силу. Потому что в голове сразу звучала громче всех мысль – Катя не узнает, что справедливость восторжествовала, и её обидчица получила по заслугам. Потому что все в лицее знали, насколько серьёзные и строгие там были родители. И очень немногим было известно, что Адам Васильевич – её дед. Который очевидно не смог постоять за внучку, или видать не стал, когда узнал, что она была участником нападения на Фогель. Ходить на учёбу стало в разы тяжелее, успеваемость резко полетела вниз, потому что, как бы Двоеглазова ни старалась – информация надолго в голове не задерживалась, концентрация терялась едва ли не с самым звонком на урок. Жизнь как будто ускользала сквозь пальцы, огибая её – потерянную, впервые узнавшую, что такое боль и разрыв души от расставания. От насильственного расставания, когда даже не позволили попрощаться. Фогель знал, что так будет. Он не думал ни о ком, кроме себя. Так ей сказал Гриша, когда припомнил ход этого человека ещё на празднике. Ада мало что поняла из слов бизнесмена, а потому и не смогла понять реакцию Кати на «подарок». А после того разговора с историком всё встало на свои места. А потом Стефани ушла с ним в больнице и вернулась только тогда, когда Вильям несколько раз позвонил. Всё и вправду становится на свои места. Кроме того – зачем он увёз Ласточку. Сомневаюсь, что от большой любви и из огромного покаяния. Вовсе нет. Это я знаю наверняка. Фогель, кажется, даже и не думал, когда увозил, чем это может закончиться для его дочери. Если так подумать, Гриша прав: я с Катей уже несколько лет, за которые ни разу не видела этого мужчину до той встречи в аэропорту. В школу всегда приезжал Вагнер. С ней рядом всегда был Вагнер. И ножом, находясь в состоянии ломки от отсутствия наркоты, ранила я так же Вильяма. Его никогда не было рядом. Не было в её жизни. Единственное, что я бесконечно слышала от подруги: «Он занят. Бизнес отнимает много сил. Всё хорошо». Долбанные оправдания. Она до последнего любила этого человека. А потом лишь усерднее училась, когда уходила из лицея хотя бы с «четыре». Если для меня и моей семьи это было прекрасно, то для неё – траур. Она мгновенно записывала себя в неудачники. И это была его вина. Человека, который был обязан её защищать. А в итоге в очередной раз отнял тех, кто её любит безусловно, в отличии от него. Думает, что сможет её подчинить. Что она по-прежнему та сломленная монстром девчонка. Но Катя – сильная. Гриша и Аня подарили ей крылья. Они как минимум начали расти. Нужно просто подождать. Я уверена, что ожидание окупится. «История повторяется» проскочило в мыслях, когда Адель обратила внимание, что Лещинский не успел на свой же урок. Непроизвольно подняв запястье к лицу, Двоеглазова печально улыбнулась и вспомнила первое сентября. Тогда ещё никто из них не знал, как стремительно будет развиваться учебный год и в какую, в итоге, дыру приведёт. До сих пор в голове у неё не уложился тот факт, что Фогель не просто влюбилась в учителя, но даже нашла в себе силы признаться. И не завуалированно, как однажды выразился Мурад. Тот немой диалог, что вели Потёмкин и Катя, не могли не заметить и не понять только идиоты или чёрствые люди. Ещё больше Аду штормило от того, что она, в отличии от раздавленной подруги, узнала и неоднократно видела, что эти чувства – взаимные. Когда дверь в кабинет открылась, Гриша ещё раз медленно выдохнул и ступил внутрь. Взгляд, как всегда, побежал к третьей парте у стены, как будто сегодня что-то могло измениться, и девушка, которую он всегда там искал в последние недели, появилась. И сидит, как будто её никуда не увозили. Как будто не было появления Мигеля и её дня рождения, который чуть не стал последним. И что-то горячо обсуждает, в конечном итоге пожаловавшись, что учителя от них требуют пунктуальности и повиновения, а сами опаздывают. Тот день слишком часто всплывал в голове только в присутствии 11«А», когда зелёные глаза находили парту, одно из мест за которой неизменно оставалось свободным. Это было то, чем одноклассники Катерины его поразили. Когда им сообщили, что Фогель попала в серьёзную аварию и находится в коме, большая часть была в искреннем сочувствии, а когда стало известно, что её вывезли из страны, в память о ней, негласно, никогда не подсаживались, а предлагали однокласснице сесть с кем-то из них. Гриша присматривал за Адель в лицее, и то, что он видел, ему нравилось – шок и трагедия сплотили этот класс, и, после того, как всю свиту Нины наказали по закону, кроме неё самой, стало видно, что сами по себе дети в нём учились открытые. И с момента, как им пришлось вернуться к привычной рутине, историк видел, что одноклассники никогда не позволяли Двоеглазовой оставаться одной. – Доброе утро, Григорий Александрович. – Хором поздоровались старшеклассники, практически одновременно повскакивав со своих стульев. – Здравствуйте, одиннадцатый «А», сегодня самостоятельной не будет в честь грядущего праздника всех влюблённых. Знаю, что вы сейчас как раз в таком возрасте, когда меньше всего хочется думать, какой идиот когда разваливал империи или кто и зачем начинал войну. – Слова Гриши вызвали в классе волну смеха, а после и благодарности. – Но всё-таки не выставить вам отметки я не могу, поэтому сегодня придётся немножко пообщаться со мной. Ну что, дети, которые уже не дети, давайте начинать. Только пусть староста занесёт кое-что в 308 кабинет. Эту папку там уже ждут. – Эээ... Простите, но старосты у нас теперь нет. Если помните, ею всегда была Катя. – Саша запнулась, когда затронула эту тему, и посмотрела вокруг себя, чтобы стать немного увереннее. Всё-таки им всем было чертовски непривычно говорить о бывшей старосте в прошлом времени. – Как появилась, так же неожиданно исчезла. Честно, несколько раз появлялось ощущение, что мы её выдумали. Адель напряглась, сжав край юбки под столом, и опустила взгляд. Лещинский замер на секунду, ощущая неприятное шевеление в грудной клетке, и нашёл взглядом Двоеглазову, которая выглядела так, словно её сейчас заставили танцевать на битом стекле и улыбаться при этом. Покачав головой, историк отпустил её в туалет, чтобы она могла взять себя в руки и немного успокоиться. – Занеси тогда, пожалуйста, папку. Всё равно же по пути. – Гриша передал в дрожащие руки необходимую вещь и едва заметно кивнул, чтобы дать понять, что Ада не одна. После чего сел за стол и уставился в журнал. – Ну что? Кто хочет пообщаться со мной? Галёрка двоечников, никто не планирует хотя бы попытаться вытянуть историю на три? Почти у всех есть такая возможность, если получите ещё хотя бы по два тройбана и потом, желательно, двоек не получать. Ребят, вы же не идиоты, можно же хоть что-то почитать, выучить. Это сейчас вам кажется, что четверть только началась, а по факту совсем чуть-чуть и весенние каникулы. Задние парты вяло загудели, но Потёмкин особого выбора им и не давал. Он, как и любой учитель, хотел поднять рейтинг своего класса, чтобы не тыкали в него, как в молодого специалиста, мол, классный руководитель, а четверо из класса имеют по его же предмету «два». Наслушался, когда закрыл ведомость второй четверти. Снова затыкать «коллег» из Совка ему не хотелось абсолютно, поэтому откинулся на стул и стал мучить галёрку. Было тяжело слушать их «э», «мэ», «а» через каждое слово, но в конечном итоге Гриша останавливал их словесный «пулемёт» и просил рассказать любую тему на выбор, которые они хоть как-то знают. Дело пошло быстрее, трое знали достаточно хорошо разбросанные темы, а вот ещё одна двоечница не сказала ничего даже после такой возможности, но историк покачал головой и пожалел её. Новую двойку рисовать не стал, а вот в личном блокноте поставил и сказал, чтобы завтра она была готова. Когда Рита села на место, в кабинет вернулась уже внешне спокойная Адель. Извинившись, села на своё место, вновь бросив печальный взгляд на соседний стул, и отвернулась, чтобы не мучать душу лишний раз. Историк прикрыл глаза, задумавшись, и попросил её выйти к доске записывать за ним даты, с которыми ей нужно будет соотнести произошедшие события. Конкретно за Адель ему было больно, потому что он-то прекрасно видел, что она летит в пропасть вместе с упавшей успеваемостью. Но спортсменка пока не знала, что Гриша подошёл к каждому учителю и попросил за неё, объяснив более лично ситуацию с Катериной. Практически все, кроме Салтычихи, отнеслись с пониманием или к ситуации в целом, или с уважением к тому, что он лично попросил за неё. Было понятно, что её вовлечённость в уроки заканчивается со звонком, но делать с этим что-то было необходимо. И, кажется, начало было положено, когда он позволил Двоеглазовой выйти. С заданием она справилась блестяще. Все события и даты знала на все сто, без единой подсказки соотнесла правильно. – Блестяще, Адель. Можешь сесть. – Урок дальше пошёл своим чередом, ученики с радостью слушали новые факты на тему Царской России и аргументы на то, какие факторы привели к тому, что в начале двадцатого века была убита вся царская семья и закончилась эра великой державы. Лещинский прекрасно знал, что детям не будет интересно слушать зазубренный материал из учебника, который могли прочитать сами, и всегда специально подыскивал интересные темы или слухи, и обсуждал с ними. Но в этот раз им не хватило времени довести до конца дискуссию на тему слуха, что одна из дочерей Николая Второго всё-таки выжила и действительно жила во Франции. Звонок заставил класс недовольно загудеть, на что Гриша пообещал им закончить завтра. – Адель, задержись, пожалуйста. Нужно поговорить. – Хорошо, Григорий Александрович. – Глухо отозвалась школьница, скидывая свои вещи в рюкзак. Пропустив мимо себя одноклассников, накинула его на плечо и подошла к учительскому столу, скидывая маску. С такого расстояния Потёмкин очень хорошо видел мешки под глазами и потухший взгляд. – Есть какие-то новости? Понимаю, Мурад сразу предупредил, что это может быть не очень быстро, но уже полтора месяца прошло почти. – К сожалению, новостей пока нет. Только то, что Аня и её семья аккуратно узнают в кругу, в котором Фогели должны появляться. Но пока что даже в высоком обществе не слышали, чтобы «пропавшая наследница» вновь объявилась после серьёзной аварии. Это дерьмо ведь по всем федеральным каналам крутили. Вряд ли её возвращение в общество пропустили бы. Я делаю вывод, что Катя либо не пришла в себя до сих пор, либо проходит тяжёлый путь реабилитации. И телефона у неё, скорее всего, действительно нет. А даже если бы и был – как она зашла бы даже в тот же ВК, который создан очевидно на российскую сим-ку? А брат попросил помощи у начальника своей больницы, они тоже пытаются узнать хоть что-нибудь. Но где Фогель и его гребаные деньги и простой начальник больницы в Париже? Алексей слишком очевидно прячет дочь. Будь он проклят. – Адель как будто ещё больше погасла. Опустила взгляд, а губы начала жевать изнутри, когда узнала, что ничего не изменилось. Гриша поднялся и похлопал её по плечу, раздумывая. – К слову, Мурад беспокоится о тебе. Поэтому я дал ему твои контакты в социальных сетях. Надеюсь, ты не против. Но остаться я попросил тебя не по этой причине. Светлячок, я знаю, как никто, насколько тебе сейчас тяжело, но ты в выпускном классе, права на ошибку уже нет. Твоя успеваемость упала ниже плинтуса по сравнению со второй четвертью. Они смогут, Ада. Прошу тебя, поверь мне. Я знаю Аню очень много лет, а Мурада и того дольше. У нас не было бы шансов только в одном случае – не будь малая Ефремовой. Володя мир в порошок готов стереть и кинуть к ногам дочерей, нужно просто ещё немножко подождать. – Я понимаю. Прекрасно слышала от твоего брата, что шанс есть. Но, чёрт возьми, я не могу. Однажды Ласточка на коленях спасала нашу дружбу, а я в итоге теперь абсолютно бесполезная единица. Я, возможно, нужна ей, но даже близко не представлю, куда этот... Вывез мою лучшую подругу! Я люблю её. И пусть хоть небеса об землю. Пусть земля разверзнется и настанет настоящий Ад на земле. Я обязана ей жизнью, тем, что теперь не переношу уколы, потому что боюсь после такого вновь подсесть, и это доказывает, что семья Кати подарила мне шанс остаться человеком, как бы там ни было. Нет, я не против. Я знаю, что скатилась в пропасть. Но... Не могу себя заставить сосредоточиться. У меня в лицее куда больше призраков, чем за его пределами. Тяжело это игнорировать. Я не ожидала, что будет настолько невыносимо. – Продолжить не дал звонок на физру. Единственный предмет, который остался у Двоеглазовой на высоте, поэтому та быстро попрощалась и побежала на урок, крикнув в дверях: – Обещаю, я скоро приду в себя. Извините за беспокойство, Григорий Александрович! Лещинский вздёрнул брови, даже опешил от такой прыти из-за физкультуры, но покачал головой и улыбнулся тому, что Адель радовал хоть какой-то предмет. Всё-таки, пока она была в сборной лёгкой атлетики – показывала лучшие результаты не просто в классе, а вообще по школе, и до сих пор занимает место на спортивной доске почёта. А насколько историк слышал, как раз в это время начинается подготовка спортсменов к новым соревнованиям, и Двоеглазова вызвалась участвовать. Поэтому за минуту добралась в раздевалку, стремительно натянула леггинсы и бесформенную футболку, когда телефон пиликнул от входящего сообщения из вайбера. Но та покачала головой и забежала в зал, сразу же отслаиваясь от класса к группе атлетов. Тренировка шла достаточно хорошо, пока Ада не задумалась слишком сильно и не запуталась в собственных ногах, что привело к довольно сильному столкновению с полом. Смех разнёсся по спортзалу, как будто что-то взорвалось, Ваня подошёл к ней, помогая подняться, и предложил той немного отдохнуть на скамейке, потому что «трупов нам здесь точно не нужно, неуклюжий ты лучик». Вздохнув, Двоеглазова всё-таки села на предоженное место и закрыла глаза, чтобы взять дыхание под контроль. Спустя несколько минут стало легче и она вернулась в строй. Тренировка забега вновь показала, что Светлячок наконец окончательно вернулась в ту форму, что была до её истории с зависимостью, поэтому в раздевалку школьница заходила с гудящими ногами и чувством собственной гордости. Это была личная победа. Подойдя к телефону, Ада хотела проверить сообщения от Равеля, который написал ей за минуту до её ухода на урок, но то, что там было едва не вызвало приступ. Слёзы брызнули из глаз, та осела, прижав телефон к лицу и начиная рыдать. Неизвестный абонент: «Жди меня, пока ничего не могу рассказать».

***

Боль текла по венам, сплеталась в сосуды и нервные окончания, заменяла кровь и как будто стала сущностью Бытия. Путешествие по странному холодному месту стало давить на... А на что давило? До этого было легко, словно невесомость проникла во все клеточки тела и поселилась там. Было не больно. А потом темнота сменилась какими-то размытыми обрывками, которые были смутно похожи на... Это что? Кажется... Я вижу себя. Всё такое нечёткое. Пятна. Но... Это ведь я. Кто все эти люди? Кто я? Неужели я оставила что-то важное? Почему... Ощущение, как будто меня ждут. Но я никто. Я не помню, кто я. Зачем существую. Тут так тихо. Я помню, как почему-то умоляла попасть в такое тихое место. Спокойствие... Наконец-то я ощущаю умиротворение. Здесь так хорошо. Но почему-то... Очень холодно. Не могу больше. Невообразимо холодно... Но оттуда исходит тепло. Мне нужно... Туда. Боль снова оказала влияние на тело, но теперь к ощущениям собственных пальцев прибавилось неприятное ощущение, как будто внутри черепной коробки выла сирена, как при атомной войне. В висках пульсировало, отчего брови сошлись к переносице, когда появился ещё больший шум. Невозможно терпеть... Тишина... Верните мне спокойствие... Ощущение боли резко разбавилось практически неосязаемым чувством прикосновений. Сирена, до этого вибрирующая в голове, стала звучать как-то смутно знакомо. Но... Говор – он был чужой. С ней на нём никогда в привычной обстановке не разговаривали. Нет. Я хочу в тишину. Кто здесь находится? Превозмогая боль и смертельную усталость, она попробовала оторвать веки друг от друга. Но первые несколько попыток совершенно не давали результатов и уставший мозг хотел вновь отказать, проваливаясь в сон, тогда как упертый характер повлиял на глаза. Где-то с двадцатого раза перед чувствительными глазами, наконец, появилось какое-то светлое пятно, сделавшее больно, и попытка моргнуть никак не помогла. Мир не стал более чётким, однако мозг начал понимать – тело окружают люди, а на нём – сотни датчиков. Писк которых и вызывал ощущение взрыва внутри черепа. – Вызывайте врача, пациентка возвращается.