Шрамы и звери внутри

Гриммо-Плейс. Глубокая ночь. За окнами гудел лондонский дождь. Дом спал, и только в одной из комнат горел тусклый свет. Элиан сидела у стены, поджав под себя ноги. На ней была его старая рубашка — он одолжил её после рейда, где её мантия была изрезана в клочья. Воздух пах пеплом и мятой. И тишиной, которая появлялась только рядом с ним. Римус стоял спиной к ней, у книжной полки. Он молчал уже несколько минут, будто собирался с мыслями. — Ты не обязан рассказывать, — сказала она наконец, тихо. Он медленно обернулся. В его глазах не было ни гнева, ни усталости — только что-то между страхом и решимостью. Он сел напротив. Его движения были осторожны, как будто он боялся спугнуть то, что между ними родилось. — Ты хочешь знать, кто я. — Я уже знаю. — Нет, — он покачал головой. — Ты знаешь, кем я стал. А не… что во мне живёт. Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Потом вторую. И дальше — пока не открыл грудь, покрытую рваными, уродливыми шрамами. Некоторые из них были глубокими, почти белыми, другие — свежие, красноватые, как следы, которые не заживают. Элиан не отпрянула. Не ахнула. Только сдвинулась ближе и провела пальцами по его коже. Осторожно. Почтительно. Он вздрогнул — не от боли, а от того, что его не испугались. — Это не просто следы от когтей. Это… память. — О чём? Он посмотрел ей в глаза. — Что я могу убить. Даже не желая. Что я опасен. Что я чудовище. — Нет, — сказала она. — Это напоминание о том, что ты пережил. Он прикрыл глаза. А потом выдохнул: — Когда мне было шесть, я впервые ощутил вкус крови на языке. Не чужой — своей. Меня укусили. Я думал, что это конец. А потом началась настоящая жизнь — скрытая, вычеркнутая. Жизнь, где нельзя влюбляться. Где нельзя прикасаться. Где каждое “я нужен” превращается в “я опасен”. Элиан молчала. Потом прижалась лбом к его плечу. — Я не боюсь тебя. Ни зверя. Ни человека. Бояться — значит поставить между нами стену. А я не хочу стен. Он дрогнул. Рука, будто по собственной воле, обвила её талию. — Почему ты не уходишь? — Потому что ты не прогоняешь. Он тихо рассмеялся. Усталый, почти невидимый смех. И вдруг сказал, еле слышно: — Когда я с тобой — мне кажется, что я всё ещё человек.