Часть 1

—————— ~ |***| ~ ——————

      Весна в Японии – это не просто смена сезона, это глобальная перезагрузка, осуществляемая под аккомпанемент миллиардов опадающих лепестков. Это грандиозный, многовековой спектакль, где главные декорации – нежно-розовые, почти фосфоресцирующие облака сакуры, застилающие небо и усыпающие землю хрупким, мимолетным ковром. А главные действующие лица – миллионы школьников, чьи аккуратно сложенные, словно оригами, жизни в одночасье перетряхивают с безжалостностью игрока в кости, как старую, пыльную коробку с пазлами, где все картинки вдруг перемешались. И вот он настал, тот самый знаменательный, трепетно ожидаемый и одновременно пугающий день – Великое Перемешивание Классов.       Воздух в бесконечных, выложенных линолеумом под цвет вылинявшей хаки коридорах старшей школы «Камомэ» гудел, вибрировал и звенел на десятке разных частот. Он напоминал разъяренный шмелиный улей, случайно запертый в аквариуме. Этот гул был многоголосым хором: визгливые возгласы первокурсниц, басистые переклички старшеклассников, нервный шепот, гулкое топанье сотен пар лощеных туфель. И все это было щедро пропитано коктейлем запахов: едкий аромат дезинфицирующего средства для свежевымытых до блеска полов, терпковатый дух новеньких кожаных ранцев, едва уловимый флер школьной формы, еще не успевшей пропитаться потом учебного года, и, конечно же, всепроникающая, навязчивая пыльца сакуры, которая висела в воздухе невидимым туманом и вызывала у особо чувствительных натур приступы чихания, такие мощные и виртуозные, что им могла бы позавидовать примадонна в кульминации оперной партии.       В этой кипящей, бурлящей, неостановимой толчее, где каждый второй ученик, встав на цыпочки или протиснувшись локтями, пытался разглядеть свое драгоценное имя на вывешенных списках, а каждый первый наступал на ноги каждому третьему, создавая цепную реакцию вскриков и извинений, Нэнэ Ясиро пребывала в состоянии, тонко балансирующем между экстатическим восторгом нового начала и приступом клаустрофобической паники. Ее сердце колотилось где-то в районе горла, как бешеный барабан на самом разгаре летнего фестиваля, отчасти от предвкушения неизведанного, отчасти от того, что ее миниатюрный, почти кукольный рост превращал ее в идеальную, подвижную мишень для невнимательных локтей второгодников, размахивающих руками при обсуждении списков, и для огромных спортивных сумок, болтающихся на плечах гигантов из клубов регби или бейсбола – сумок размером с небольшой, но увесистый холодильник. Она извивалась змеей –очень вежливой, постоянно бормочущей извинения и кланяющейся невидимым собеседникам – сквозь плотный, неумолимый людской поток, пытаясь добраться до заветного листа бумаги с надписью «1-Б», который маячил перед ней как Эльдорадо за стеной спин и затылков.             «Матерь Божья, Святая Дева Мария и все ангелы небесные! – пронеслось в ее голове вихрем, когда очередной великан в мешковатом спортивном костюме, размахивая руками как мельница, чуть не отправил ее в грациозный, но унизительный полет к противоположной стене, украшенной плакатом о важности чистоты зубов. – Это же настоящий, вылизанный до блеска выжим из самого ада, только в миниатюре!»       Она вжалась в стену, чувствуя холод линолеума сквозь тонкие носки. Но тут же, как по щелчку, в ее сознании вспыхнул яркий, ободряющий маячок:             «Но ничего! Это же НОВЫЙ класс! НОВЫЕ лица! НОВЫЕ возможности… и, главное, НОВЫЙ шанс показать всем, что я, Нэнэ Ясиро, не просто милый, но бесполезный «Дайкон»!»       Мысль о ненавистном прозвище, намертво прилипшем к ней с прошлого года из-за ее пухлых лодыжек, заставила ее бессознательно, почти рефлекторно потянуть подол сарафана чуть ниже, пытаясь прикрыть предательски выпирающие объекты насмешек. Брошь в виде черепа, гордо красившаяся на ее груди, подпрыгнула от резкого движения, словно одобрительно кивая ее внезапному боевому настрою.       Наконец, после героических усилий, напоминавших штурм неприступной крепости, протиснувшись сквозь последнюю непроницаемую стену из спин и рюкзаков, она уткнулась носом в долгожданный лист бумаги. Глаза, широкие и влажные от напряжения, как у напуганного кролика, забегали по строчкам, выискивая сокровище – три слога своей фамилии. Облегченный, почти стонущий вздох вырвался из ее груди, сдув с души тонну тревоги. Но триумф был недолог. Теперь перед ней встала задача не менее эпическая: найти сам класс 1-Б в запутанном, как лабиринт Минотавра, переплетении школьных коридоров, где все двери и повороты выглядели одинаково подозрительно. Это был квест уровня «найди иголку в стоге сена, если сено еще и активно перемещается, толкается и чихает».       Тем временем, у того же списка, но на стратегически более выгодной и менее людной окраине, замерли две фигуры, являвшие собой разительный контраст не только по поведению, но и по самой ауре, их окружавшей. Аманэ Юги стоял неподвижно, как изваяние из самого бледного мрамора, лишь его необычные, узкие, словно вырезанные ножом янтарные глаза, похожие на тонкие серпы молодой, холодной луны, методично скользили по строчкам имен. Внутри него же бушевал настоящий шторм тревоги, сжимавший горло ледяными щупальцами. Новый класс… новые, незнакомые лица… новые, оценивающие взгляды, сканирующие его с головы до ног… новые возможности для неловкости, для провала, для насмешек. Он мысленно, как мантру, заученную до автоматизма, повторял спасительные слова:             «Просто найди свое имя. Спокойно зайди в класс. Выбери место у окна. Уткнись в учебник. Сделай вид, что тебя не существует. Ни с кем не говори. Ни с кем не встречайся взглядом. Всё будет… терпимо. Просто пережить этот день.» – мечта о далеких звездах, мерцающих в безвоздушном пространстве, обычно такая яркая и манящая в тишине его комнаты, сейчас казалась невероятно далекой, тусклой, почти потухшей, заглушенной грохочущим валом школьной реальности. Рядом с ним, будто заряженный невидимыми батарейками, Цукаса Юги, его близнец-антипод, вел себя так, будто попал не на рутинную школьную церемонию, а на главную сцену самого грандиозного рок-фестиваля страны, где он – несомненная, долгожданная headliner-звезда. Он подпрыгивал на месте, как боксер перед боем, энергично заглядывал через плечи других, комментировал вслух почти каждую фамилию:             – О, Танака! Мы с ним в прошлом году жуков на биологии травили!             – Ух ты, Судзуки Аяка! Привет, красотка! Рад видеть! – и его заправленная кое-как утром голубая рубашка уже успела наполовину выбиться из темных школьных брюк с одного бока, создавая впечатление легкой, но харизматичной небрежности. Его глаза, чуть более светлые, чем у брата, и гораздо более открытые, сверкали чистейшим, неразбавленным азартом и любопытством.             «Новый класс! Новая аудитория – это же поле для экспериментов! Новые, неопытные жертвы для моих гениальных химических и физических опытов! И, главное, новые девчонки! Целый букет неизведанных прелестей!» – ликовал он про себя, излучая волны энергии, которые натыкались на ледяную, непроницаемую ауру Аманэ и разбивались, словно волны о скалу. Его маленькие, чуть острые клыки сверкнули в широкой, беззаботной улыбке, когда он наконец ткнул пальцем в список:             – Ага! Вот мы! Юги Аманэ, Юги Цукаса – оба в 1-Б! Видишь, Аманэ? Не кисни, будет оооочень весело! – он с энтузиазмом хлопнул замершего брата по спине так, что тот аж подпрыгнул и чуть не кашлянул собственным легким, лицо его на миг исказила гримаса боли и раздражения.       Найти класс 1-Б оказалось для Нэнэ полноценным квестом с элементами паркура, головоломки на пространственное мышление и проверкой на стрессоустойчивость. Она свернула не туда на втором же повороте, попала в тупик, заставленный рядами синих металлических шкафчиков, чьи дверцы казались ей насмешливо одинаковыми. Чуть не влетела, распахнув дверь со всей силы, в кабинет домоводства, где старшеклассницы в фартуках с недоумением смотрели на ворвавшуюся незнакомку, окруженную запахом свежеиспеченных булочек. И наконец, запыхавшаяся, слегка помятая, с растрепанными волосами, выбившихся из-под заколок, она буквально вплыла в дверь нужного кабинета, чувствуя себя заплутавшим корабликом, нашедшим гавань. Аудитория уже наполовину заполнилась учениками. Воздух гудел низким гулким гомоном десятков голосов, перемежаемым скрипом стульев, шелестом перелистываемых страниц новых учебников и шуршанием пакетов с сменной обувью. Нэнэ, остановившись на пороге, окинула взглядом комнату, ее рубиново-малиновые глаза, широко распахнутые от любопытства и остаточной легкой паники, метались по рядам в поисках спасительного островка свободного места. Сердце все еще бешено колотилось, напоминая ей о недавнем марафоне.       Именно в этот момент, как по заказу какого-то режиссера дешевой, но удивительно залипательной дорамы, специализирующегося на школьных ромкомах, в дверь буквально ввалился Цукаса, таща за руку как мешок картошки явно недовольного и сопротивляющегося Аманэ.             – Проходим, не задерживаем, господа и дамы! Дорогу звездам! – весело провозгласил Цукаса, своим энергичным входом чуть не сбив с ног скромную девочку, застенчиво желавшую пройти следом. Аманэ, покраснев от неловкости до корней волос, пробормотал что-то невнятное вроде извинения, но его тихий голосок потонул в громоподобном веселье брата и общем гуле.             – Ого! Просторненько! – Цукаса оглядел класс широким, оценивающим взглядом генерала, осматривающего поле будущей, захватывающей битвы под названием «Учебный год». Его взгляд, быстрый и цепкий, скользнул по сидящим ученикам, задержался с явным интересом на паре симпатичных девушек у окна, которые тут же захихикали, опустив глаза, и... наткнулся на Нэнэ. Она в этот самый момент, пытаясь протиснуться к единственной, казалось, свободной парте посередине, неловко зацепилась ногой за выпирающую ножку стула и совершила небольшой, но грациозный и совершенно непреднамеренный кульбит вперед, чудом удержав равновесие, широко раскинув руки, как канатоходец. Ее фирменные "бараньи" заколки, державшие две передние пряди волос, едва не слетели с головы, а брошь-череп на груди отчаянно подпрыгнула, словно маленький пират, пытающийся спастись бегством с тонущего корабля.             «Ха! Акробатка!» – мысленно фыркнул Цукаса, ожидая увидеть слезы или гримасу злости. Но почему-то его взгляд, обычно такой непостоянный, не смог отвестись. Может, от неожиданности самого падения? Может, от того, как смешно и в то же время как-то... трогательно-мило она отряхивала невидимую пыль с сарафана, ярко краснея так, что ее щеки стали цвета спелой клубники? Ее огромные, неестественно большие, как у лучшей анимешной героини, глаза мелькнули чистым испугом и глубоким смущением, и в них вдруг, на доли секунды, показалось что-то... необычное. Искра упрямства? Глупость, граничащая с бесстрашием? Детская неуязвимость? Он не понял. Но это было забавно. Очень. Неожиданно.       Аманэ, стоявший чуть позади, в тени братской активности, и все еще пытавшийся мысленно раствориться в шершавой поверхности стены, тоже невольно стал свидетелем этого мини-спектакля. Его "лунные" глаза, обычно такие отрешенные, устремленные в невидимую даль, на миг расширились, потеряв привычную фокусировку на бесконечности. Не грация или ловкость привлекли его внимание – он ясно видел, как она запнулась и чуть не грохнулась. Его поразило выражение ее лица в тот самый миг после кульбита, когда она обрела равновесие. Ни слез, ни злости, ни даже досады. А какое-то... ошеломленное, искреннее недоумение, смешанное с упрямым, почти комичным желанием немедленно, прямо сейчас, сделать вид, что так и было задумано, что это элемент ее личного стиля. Эта странная смесь детской уязвимости и внезапной, наивной решимости что-то едва слышно дрогнуло в его заледеневшей обычно душе. Что-то очень маленькое, теплое и давно уснувшее под слоем космической пыли.             «Странная...» – мелькнула нехарактерная для его внутреннего монолога мысль, прежде чем он снова, как щит, опустил взгляд на свою школьную смешку.       Нэнэ, наконец добравшись до цели и найдя свободное место, плюхнулась на стул, чувствуя, как ее щеки пылают, как два сигнальных костра.             «Идеальный старт, Нэнэ! Просто идеаааальный! Весь класс теперь знает, что у них учится клоун в юбке, мастер непреднамеренных кульбитов!» – она мысленно стонала, представляя заголовки в невидимой школьной газете. Но тут же, с привычной для нее силой воли, встряхнула головой, заставляя бирюзовые кончики волос взметнуться вверх, как перья экзотической птицы.             «Нет! Никакого уныния! Я здесь не для цирка! Я здесь, чтобы стать лучше! Помогать всем! Стать незаменимой! И… может быть… если повезет… найти симпатичного, доброго парня?» – последняя мысль, такая девчачья и застенчивая, заставила ее украдкой, будто крадучись, оглядеть класс, делая вид, что поправляет заколки. Ее взгляд скользнул по веселому, шумному парню у двери – Цукасе, который уже что-то громко и с жаром рассказывал соседу по парте, активно жестикулируя и чуть не сбивая учебники и невольно задержался на его тихом, почти невидимом двойнике –Аманэ, который уже сидел у самого окна, уткнувшись лбом в прохладное стекло, его четкий, красивый профиль казался вырезанным изо льда и подсвеченным весенним солнцем.             «Ого, близнецы?» – удивилась она про себя, зачарованная контрастом. – «И такие разные…»       В этот момент учитель, суровый мужчина лет пятидесяти с лицом, словно высеченным из гранита после особенно тяжелой бессонной ночи и вечного недовольства мирозданием, вошел в класс тяжелой, властной походкой. Гул стих мгновенно, как по мановению невидимой, но очень грозной волшебной палочки. Начались обязательные, скучнейшие, как пережеванная бумага, речи о новых начинаниях, возросшей ответственности, светлом будущем, которое надо заслужить усердием, и о неотвратимости наказаний за проступки. Цукаса немедленно начал ерзать на стуле, как ужаленный скатом, строил преувеличенные рожи соседу, пытался запустить бумажный самолетик, скрученный из клочка найденной на полу бумажки – который тут же упал к ногам учителя, вызвав ледяной взгляд, заставивший Цукасу на секунду замереть – и мысленно составлял список потенциальных жертв для своих будущих «исследований». Аманэ сидел неподвижно, статуей. Его взгляд был устремлен в окно, но не на нежно-розовое безумие цветущей сакуры за стеклом, а куда-то далеко, в невидимые просторы космоса, туда, где холодно, тихо и понятно. Звезды звали его знакомым, успокаивающим шепотом, но сейчас их голос казался таким тихим, таким слабым на фоне назойливого гомона реальности.       Нэнэ же сидела прямо, как струна, старательно, с особым усердием выводя в новеньком, пахнущем типографской краской блокноте заголовок: "1-Б! Начало Великого Пути к Знаниям и Самосовершенствованию!". Потом она нарисовала рядом маленький, аккуратный цветочек с пятью лепестками. Потом еще один, чуть побольше. Потом, для баланса и как напоминание о себе, неуклюжий, но добродушный череп, похожий на смайлик. Она ловила каждое слово учителя, кивая с таким экстремальным энтузиазмом и согласием, что ее "рожки"-заколки вот-вот грозили слететь с головы, как маленькие ракеты. Она была готова впитывать все знания, помогать всем одноклассникам, стать лучшей старостой (если выберут!) и… ее взгляд снова, совершенно непроизвольно, скользнул к двум каштановым, почти одинаковым по оттенку головам на разных концах класса. К веселому, шумному, непредсказуемому вихрю у двери и тихой, загадочной, холодной луне у окна. Что-то внутри нее – в районе солнечного сплетения – сладко и тревожно екнуло, как первый удар маленького колокольчика. Предчувствие? Предвкушение хаоса? Или это был просто внезапный весенний ветерок, ворвавшийся в приоткрытое окно и запутавшийся в ее длинных, бирюзовых на концах волосах, неся с собой запах цветов и обещание перемен?       Первый, пронзительный, словно крик фурии, звонок на урок прозвенел, резко разрезая затянувшуюся паузу после речи учителя. Аманэ вздрогнул, словно ошпаренный, оторвавшись от далеких звездных туманностей. Цукаса, балансировавший на задних ножках стула, чуть не грохнулся на пол от неожиданности, едва удержавшись за парту. А Нэнэ… Нэнэ улыбнулась во весь рот, обнажив ровные белые зубы, готовая буквально броситься навстречу новому дню, новым знакомствам, новым знаниям и, что уж скрывать, новым, совершенно дурацким, непредсказуемым приключениям, которые, как она чувствовала косточками, обязательно ее здесь ждали. Ведь кто, если не она? И пусть лодыжки – дайкон, зато сердце – ну просто гигантский, сочный арбуз доброты, энтузиазма и готовности прийти на помощь! Или так ей казалось в этот прекрасный, хаотичный, пахнущий весенней пыльцой, свежей краской на полу и далеким, но манящим ароматом школьной столовки первый день нового этапа жизни. Поехали!

***

      Весеннее солнце, уже набравшее полную силу к третьему уроку, заливало классное помещение тягучим, сонным сиянием, превращая воздух в золотистый, пыльный сироп. Сам воздух густел, насыщаясь острым ароматом меловой пыли, горьковатым духом древесного лака, покрывавшего старые парты, и едва уловимым, но настойчивым благоуханием цветущей сакуры, пробивавшимся сквозь узкую щель приоткрытого окна. Учитель математики, чье лицо напоминало смятый, пожелтевший конверт после долгого и утомительного почтового путешествия, монотонно бубнил у зеленой доски, выводя мелом замысловатые формулы. Для Нэнэ Ясиро эти символы казались тайными, враждебными рунами, принадлежащими древнему и совершенно чуждому миру. Цифры и буквы плясали перед ее уставшими глазами, сливаясь в абстрактные, пугающие узоры. Она сидела, склонившись низко над чистой страницей тетради, ее ручка замерла в немом вопросе, а широко распахнутые рубиново-малиновые глаза отражали чистый, неразбавленный ужас перед надвигающейся бездной непонимания. Первая же самостоятельная работа по алгебре, которая должна была стать стартовой точкой нового начала, стремительно превращалась в личную катастрофу вселенского масштаба. Все ее светлые мысли о помощи одноклассникам, о симпатичных мальчиках и даже о ненавистном прозвище «Дайкон» мгновенно испарились, уступив место леденящему, всепоглощающему осознанию: она не понимает ровным счетом ничего из написанного на доске.       Справа от нее, ближе к проходу и дверям, Цукаса Юги давно и бесповоротно потерял нить скучного повествования. Его неукротимая энергия, подобная перегретому паровому котлу, отчаянно искала хоть какой-нибудь выход. Он возводил хрупкую башню из разноцветных ластиков, пытался запустить бумажного журавлика в сторону соседки — журавлик бесславно провалился под парту, не долетев и метра — и усердно выводил в уголке учебника карикатурные шаржи на фигуру математика. Его беспокойный взгляд, блуждавший по классу в поисках хоть какого-то развлечения, неожиданно наткнулся на Нэнэ. Ее поза — спина неестественно напряжена, плечи подняты почти к самым ушам, пальцы сжимали карандаш с такой силой, будто это был последний спасительный якорь в бушующем океане математического незнания — кричала о бедствии громче любой сирены воздушной тревоги. Цукаса мгновенно оживился, словно щенок, учуявший интересную игру. Помощь даме в явной беде? Это был не просто удобный шанс проявить себя, это был его рыцарский долг! Идея блистала дерзкой простотой, так же ярко, как его маленькие клыки сверкали в его привычной ухмылке.       Он судорожно вырвал клочок бумаги из задней части тетради, размашисто, с характерной небрежностью накарябал послание: «НЕ ПАНИКУЙ ОТВЕТЫ 1 Х5 2 У-3 3 ГРАФИК ПРЯМАЯ» — орфография и пунктуация стали первыми жертвами скорости и порыва. Свернув записку в тугую, плотную трубочку, он профессионально оценил дистанцию: три ряда парт отделяли его от цели. Сущие пустяки для такого школьного снайпера, как он! Затаив дыхание, он прицелился, используя пластиковую линейку в качестве импровизированной катапульты, и… резкий щелчок! Записка описала идеальную баллистическую дугу, пролетела над склоненными головами двух ничего не подозревающих учеников и — тюк — угодила прямиком в висок господина Такеши, который в этот самый момент наклонялся, чтобы поднять упавший на пол мел.       Тишина в классе стала вдруг абсолютной, звенящей, давящей. Даже мельчайшие пылинки, танцующие в солнечных лучах, казалось, застыли в воздухе. Учитель медленно, с ледяным спокойствием выпрямился во весь рост, держа в пальцах злополучную бумажную пулю. Его взгляд, тяжелый и неподвижный, словно глыба отполированного гранита, медленно, неумолимо скользнул по рядам напряженных лиц, пока не остановился на фигуре Цукасы, чья поза «снайпера» еще не успела смениться на маску невинного неведения. Лицо Цукасы покрылось ярким, густым румянцем, резко контрастируя с внезапно побелевшими каштановыми волосами на висках.             – Юги-кун, — голос господина Такеши был тихим, но в нем отчетливо звенела закаленная сталь, — Похоже, ты уже в совершенстве освоил текущую тему и можешь позволить себе роскошь… баллистических экспериментов во время урока. Превосходно. Поделись своими глубокими познаниями с директором. Немедленно. И не забудь прихватить… этот вещественный доказательственный материал.       Он протянул записку вперед, словно демонстрируя улику страшного преступления. По классу прокатилась волна сдавленных стонов и неуместного, но неудержимого смешка. Цукаса, поникший и согбенный, словно подбитый футбольный мяч, тяжело побрел к выходу, лишь на пороге обернувшись и бросив в сторону Нэнэ один-единственный, исполненный немого отчаяния взгляд. Дверь закрылась за ним с тихим, но невероятно зловещим щелчком, похожим на хлопок гильотины.       Нэнэ почувствовала, как ее собственные щеки внезапно запылали жаром всепоглощающего стыда и горького отчаяния. Цукаса хотел помочь, а из-за нее, из-за ее беспомощности, он теперь у директора! Ее героический порыв обернулся оглушительным провалом и публичным позором для другого. Она снова уткнулась взглядом в пустую, зияющую белизной тетрадь, готовая либо разрыдаться, либо немедленно провалиться сквозь линолеум. Предложение помощи обернулось катастрофой.       Именно в этот критический момент, когда ее маленький мир сжался до размеров одной нерешенной задачи №2, ее взгляд, блуждающий в паническом поиске спасения, случайно скользнул влево, к залитому солнцем окну. Там сидел Аманэ Юги. Он не смотрел на нее. Его четкий профиль был обращен к доске, но казалось, он видел что-то далеко за ее пределами, в глубинах собственных мыслей или среди далеких созвездий, о которых он мечтал. И вдруг… почти незаметно для постороннего глаза… он опустил руку ниже уровня парты. В длинных, тонких пальцах мелькнул небольшой, идеально сложенный квадратик чистой, белой бумаги – листок для аккуратных заметок. Не поворачивая головы в сторону Нэнэ, он положил его на самый край своей парты, ближе к проходу, отделявшему их ряды. Затем легчайшим, едва уловимым движением указательного пальца подтолкнул его вперед. Квадратик бесшумно соскользнул с гладкой поверхности и упал на пол, оказавшись ровно посередине между его партой и партой Нэнэ, надежно спрятанный в тени массивной ножки стула соседа, сидевшего впереди.       Сердце Нэнэ бешено, как загнанный зверь, заколотилось в груди. Это… это предназначалось ей? Но как он понял? Он же даже не взглянул в ее сторону! Она замерла, боясь сделать малейшее движение, прикованная к месту. Учитель, все еще кипящий от возмущения после выходки Цукасы, начал медленно, как часовой, расхаживать между рядами, его взгляд подозрительно скользил по ученикам. Нэнэ притворилась, что неловко роняет карандаш. Наклонившись под парту, она одним стремительным, ловким движением схватила драгоценную бумажку. Развернула ее в темноте под крышкой парты. Там, каллиграфическим, почти гравюрным почерком, были выписаны не просто сухие ответы, а *полные, логичные решения*. Кратко, предельно ясно, с четкими номерами задач. Никаких лишних восклицательных знаков, никаких ободряющих «не паникуй». Только холодная, безупречная математическая логика. Точность звездной карты – безэмоциональная и безупречная.       Она едва сдержала рыдание облегчения. Переписывая решения своим небрежным, торопливым почерком, она физически ощущала, как ледяной ком паники, сжимавший ее грудь, начинает медленно, но верно таять. Она осмелилась украдкой, краем глаза взглянуть на Аманэ. Он по-прежнему смотрел строго вперед, на покрытую формулами доску, его лицо оставалось бесстрастной, непроницаемой маской. Только самый уголок его тонких губ, казалось, дрогнул на невероятно краткий миг — или это был всего лишь обман зрения, игра бликов в потоке весеннего света? Он не подал ни малейшего вида, что между ними произошло что-то значимое. Это была помощь-фантом, помощь-невидимка, совершенная с холодной, безупречной эффективностью опытного шпиона или призрака.       Когда тетради наконец собрали, лицо Нэнэ все еще горело, но теперь не только от стыда, а от глубочайшей, немой, переполняющей благодарности к тому загадочному, тихому парню у самого окна. Она поймала его взгляд в тот миг, когда он случайно обернулся, и попыталась вложить всю свою признательность в один широкий, сияющий, чуть влажный от пережитого стресса взгляд. Аманэ встретил ее взор лишь на мгновение. Его янтарные глаза-полумесяцы отразили лишь мимолетное, легкое недоумение, а затем он так же стремительно отвел взгляд обратно к развороту своего учебника, словно испугавшись этой внезапной, яркой вспышки чужих эмоций.       Дверь класса с грохотом распахнулась, вернув всех к суровой реальности. Цукаса ввалился обратно, слегка помятый и понурый, но пытаясь сохранить привычную браваду, которая, однако, уже не могла скрыть тень досады и легкого смущения в его обычно беззаботных глазах. Он шумно плюхнулся на свое место, демонстративно игнорируя любопытные и насмешливые взгляды одноклассников. Его глаза, острые как скальпель, сразу же нашли Нэнэ. Он увидел ее тетрадь, открытую на странице с относительно аккуратными решениями, и рядом лежащую слегка смятую шпаргалку — ту самую, что помогла девушке выжить. Потом его взгляд, внезапно лишенный привычного веселья и наполненный холодной яростью и ревнивым удивлением, метнулся через весь класс к фигуре брата у окна. Аманэ в этот момент с невозмутимым спокойствием аккуратно закрывал свой учебник, его движения были медленными, точными, лишенными суеты.       Цукаса не произнес ни единого слова. Он не вскрикнул, не размахивал кулаками. Он просто уставился на Аманэ. Этот взгляд был тяжелым, как выброшенная на ристалище перчатка — немой, но оглушительный вызов, брошенный с такой силой, что воздух между их партами словно загустел, стал вязким. В нем читалась ярость от собственного провала, ревнивое потрясение и внезапное, острое осознание: его тихий, нелюдимый брат вовсе не так безобиден и пассивен, как казалось. И главное — это было немое, но невероятно громкое объявление войны. Войны за внимание этой странной, миниатюрной девчонки с нелепыми заколками-рожками и огромными глазами вечно потерянного котенка.       Аманэ почувствовал этот взгляд, как физический укол между лопаток. Он медленно, с преувеличенной неспешностью поднял глаза от учебника и встретился взглядом с братом. В его узких янтарных глазах не было ни капли страха, ни тени ответного вызова. Читалась лишь глубокая, усталая, непробиваемая скука, смешанная с легким, почти незаметным презрением. Он едва заметно, но очень отчетливо покачал головой, его губы беззвучно сложились в одно короткое, универсальное, всем понятное слово:             – Идиот. – потом он демонстративно, с подчеркнутой отстраненностью отвернулся, уставившись в пейзаж за окном, всем своим видом, каждой клеточкой тела показывая, что не собирается участвовать ни в каких дурацких соревнованиях, выдуманных его импульсивным близнецом. Пусть тот объявляет хоть Олимпиаду абсурда — он, Аманэ Юги, оставался вне этих игр, в своей собственной, холодной и понятной вселенной.       Нэнэ Ясиро, тем временем, аккуратно подклеивала уголок тетради, помятый от сильного нажима карандаша в момент волнения. Она украдкой, с сочувствием взглянула на Цукасу — бедняга, так пострадал из-за нее! Потом ее взгляд с теплой признательностью скользнул к Аманэ — какой молодец, такой скромный герой, даже не ждет благодарности! Она поймала себя на мысли, что оба брата, такие непохожие, сегодня помогли ей, каждый по-своему. Один — громко, эффектно и с оглушительным треском, другой — тихо, незаметно и с убийственной эффективностью. Она чувствовала теплую, искреннюю волну благодарности к ним обоим. Сама мысль о том, что они только что обменялись взглядами, полными немой ненависти и презрения, и что причиной этого, возможно, была она, даже не мелькнула в ее занятой голове. Там царили куда более насущные заботы: необходимость зайти после уроков в библиотеку и наконец разобраться с этими коварными уравнениями, а еще не забыть полить кактус на подоконнике в классе биологии. Соперничество близнецов? Для Нэнэ это был просто еще один странный, но не особо значимый штрих на хаотичном, пестром полотне нового учебного года. Она тихо улыбнулась про себя, рисуя на полях тетради крошечный, аккуратный цветочек рядом с только что переписанным решением задачи №3. Буря миновала, весеннее солнце ласково лилось сквозь окно, и мир, несмотря на лодыжки-дайконы и алгебраические тернии, казался ей по-прежнему прекрасным, полным новых знакомств и возможностей помочь кому-нибудь еще. Она уже находилась на гребне следующей волны своего неистребимого энтузиазма.