Часть 2

      Пронзительный, долгожданный гул колокола, возвещающий обеденный перерыв, прокатился по школе «Камомэ» подобно сброшенным кандалам. Мгновенно пробудившийся гомон сотен голосов, дробный топот подошв по линолеуму и радостные возгласы слились в единый, нарастающий вал звука, захлестнувший коридоры и выплеснувшийся во внутренний двор. Там, под нежно-розовым шатром цветущих сакур, уже расстилались пестрые островки пледов и циновок, обещая краткий миг весеннего уюта. Воздух в просторной столовой сгустился до консистенции насыщенного бульона: терпкий, глубокий аромат мисо-супа смешивался со сладковатым, пряным духом куриного карри, кисловатой ноткой маринованной сливы умэбоси и всепроникающим, успокаивающим запахом только что сваренного горячего риса. Очередь к раздаточным окнам извивалась живой, шумливой, нетерпеливой змеей, и Нэнэ Ясиро, затерянная где-то в её средней части, ощущала себя крошечным, беззащитным суденышком, затерянным в бурном океане человеческих спин, непредсказуемых локтей и зыбко покачивающихся пластиковых подносов.       Её миниатюрные габариты превращали элементарную задачу «дотянуться до стойки и получить положенный паёк» в подлинно эпическое испытание. Она вставала на цыпочки, напрягая шею, пытаясь заглянуть поверх могучей спины впереди стоящего парня из баскетбольной секции, но видела лишь его лопатки и затылок. Каждый рывок живой змеи вперед сопровождался неумолимым толчком сзади; она балансировала на грани падения, едва удерживая уже полученный стаканчик с ледяным чаем «мугитя», чьи капли холодом стекали по пальцам. Металлическая брошь-череп на её груди подскакивала при каждом толчке, словно насмешливо предрекая неминуемую катастрофу. Рубиново-малиновые глаза широко распахнулись, отражая предельную концентрацию и нарастающую панику; она вцепилась в края подноса так, будто от этого зависело само её существование.       Именно тогда хаос обрушился на неё с полной силой. Подросток позади, увлечённо жестикулируя и пересказывая анекдот приятелю, не заметил внезапной остановки и всей своей солидной массой впечатал Нэнэ в спину впереди стоящего баскетболиста. Она вскрикнула тонким голоском, потеряв точку опоры. Поднос с чаем и пустой тарелкой для риса заходил ходуном в её руках, готовый совершить роковой прыжок в бездну. Она инстинктивно зажмурилась, предвкушая грохот фарфора и хлесткие брызги холодного напитка.       Но ожидаемого катаклизма не случилось. Вместо грохота прозвучал резкий, уже знакомый голос, прорезавший общий гул подобно сигнальной трубе:             – Эй! Проснись там, слон в посудной лавке!       Цукаса Юги, подобно урагану, облаченному в голубую школьную рубашку, ворвался в пространство рядом с Нэнэ. Он ловко, почти фехтовальным движением, подхватил поднос, который она уже выпускала из рук, одной ладонью, а другой – решительно отстранил невольного обидчика лёгким, но ощутимым толчком в плечо.             – Чего расселся, не видишь, тут человек обед пытается получить?! Давай, двигай, двигай дальше! – весело гаркнул он в сторону толпы, невольно создавая вокруг Нэнэ подобие защитного периметра. Его характерные клыки сверкнули в победной, лучезарной ухмылке. – Ситуация под контролем, Ясиро-чан! Цукаса-спецназ прибыл!       Нэнэ, едва переводя дыхание, уставилась на него со смесью немого обожания и животного ужаса. Он опять! Выручает! Но откуда он материализовался?!             – С-спасибо огромное, Юги-кун! – выдохнула она, ощущая, как привычный румянец заливает лицо до кончиков ушей.             – Фигня вопрос! – Цукаса эффектно расставил ноги, приняв позу непобедимого защитника. – Теперь слушай боевую задачу! Я беру на себя прорыв к стратегическому объекту – раздаче! Твое дело – прикрывать фланги от этих… э-э-э… голодных гиппопотамов! – Он громко расхохотался, явно довольный собственной находчивостью. – В атаку! Марш-марш!       И он начал буквально прокладывать ей дорогу сквозь людской частокол. Он громко комментировал каждое движение, размахивал руками как дирижёр невидимого оркестра, подталкивал впереди стоящих (не всегда церемонно), и, что самое существенное, полностью заслонял Нэнэ своим телом, лишая её малейшей возможности что-либо разглядеть или сделать самостоятельный выбор. Когда они, наконец, достигли заветных раздаточных окон, он, не удосужившись спросить, начал отдавать поварихе громкие команды:             – Для нашей отважной героини – двойную порцию карри! Да-да, соуса побольше, чтоб по самые уши! И риса! Она же растущий организм! Нет, нет, этот куриный кусок мелковат, дайте тот, что солиднее! И супу! Миску полную, до краёв! И… о, а эти картофельные крокеты возьмём парочку! И мандарин – самый сочный!       Нэнэ тщетно пыталась ввернуть словечко:       – Юги-кун, я… я столько не осилю! И мандарины я не очень… – но её слабый голосок бесследно растворился в его властных, громогласных распоряжениях. Поднос перед ней стремительно трансформировался в угрожающе колышущуюся гору съестного. Глаза округлились от чистого ужаса. – Это же пиршество на целую футбольную команду! Я умру от стыда, не съев и четверти! Это позор грандиознее, чем уронить пустой поднос!       Цукаса же, довольный как удачливый охотник, водрузил перед ней этот монумент гастрономического изобилия.             – Вот видишь! Теперь голодная смерть тебе не грозит! – он гордо вскинул подбородок, ожидая потока восторженной благодарности. Именно в эту секунду кто-то сзади, торопясь с переполненным подносом, неловко задел его локтем. Цукаса пошатнулся. Его подошва предательски скользнула на случайно пролитой капельке соуса. В отчаянной попытке удержаться он дернулся всем телом и… его рука со собственным, ещё не отданным повару подносом описала короткую, но впечатляющую траекторию.       Последующие события разворачивались словно в замедленной киноленте. Миска с горячим мисо-супом взмыла в воздух, описала идеальную параболу и… шлепнулась с сочным звуком прямо на пол перед Нэнэ, обдав её лодыжки (пресловутые, дайконообразные) теплым бульоном, кусочками тофу и зеленым луком. Вслед за ней с оглушительным грохотом рухнула тарелка с карри, щедро украсив форменные брюки самого Цукасы и ближайшую бетонную колонну ярко-желтыми, маслянистыми брызгами. Крокеты, словно мячики, покатились в разные стороны. Мандарин же совершил дерзкий побег под ближайший столик.       Тишина. Снова. Но на этот раз – в самом эпицентре обеденного безумия. Все в радиусе видимости замерли, уставившись на сюрреалистичную картину: Цукасу, стоящего в зловонной луже супа и карри, с лицом, выражавшим полный крах мироздания; Нэнэ, вцепившуюся в свой поднос-гигант, с мокрыми, липкими носками и глазами, полными слез от нелепости происходящего; и оранжевое пятно сбежавшего мандарина под столом, как насмешливая финальная точка в этом абсурдном фарсе.             – Э-э-э… – выдавил из себя Цукаса, растерянно глядя на свои испачканные в желтизну брюки, потом на растекающуюся лужу, потом на побелевшее личико Нэнэ. Его бравада испарилась без остатка. – Небольшая… оперативная заминка...       Нэнэ не знала, плакать от стыда или смеяться от нелепости. Её ноги были мокрыми и противно липкими от супа, поднос в руках тянул на килограммы, а голод бесследно испарился, вытесненный жгучим, всепоглощающим смущением.             «Опять… Все из-за меня… Он хотел как лучше, а теперь весь в карри… И этот суп…» – слёзы предательски подступили к глазам. Она опустила голову, кожей ощущая десятки любопытных и насмешливых взглядов.       И тогда, словно по мановению невидимой руки, с правой стороны, откуда-то со стороны залитых солнцем окон, к ней протянулась рука. Не размахивающая, не привлекающая внимания. Просто… протянулась. Держала простой, темно-синий ланчбокс. Идеально чистый, без единой вмятины или царапины. Нэнэ медленно подняла глаза.       Аманэ Юги стоял рядом. Он не смотрел ни на озеро супа, ни на перепачканного, униженного брата, ни на столпившихся зевак. Его янтарные глаза, узкие и безмятежные, как молодые полумесяцы в безоблачном небе, были прикованы исключительно к ней. В них не читалось ни капли жалости, ни тени осуждения. Лишь спокойное, практичное предложение помощи.             – Возьми, – произнёс он тихо, но с такой отчетливой ясностью, что слова прозвучали чётко даже в затихшем пространстве вокруг них. Он не улыбался. Не суетился. Просто держал ланчбокс.       Нэнэ замерла, не веря реальности происходящего. Она машинально протянула дрожащие руки, всё ещё сжимающие свой неподъемный поднос. Аманэ аккуратно поставил ланчбокс поверх её гастрономической горы, словно добавляя последний, странный, но спасительный элемент к абсурдной композиции.             – Но… твой собственный обед… – прошептала она, смущённо глядя на скромный контейнер.             – Я сыт, – отрезал Аманэ, его взгляд скользнул куда-то мимо, в солнечную даль за окном. – И… там отсутствует жидкая составляющая. – Он едва заметно кивнул в сторону её мокрых носков и растекающейся по полу лужи. Интонация была сухой, лишённой эмоций, но в контексте происходящего эта фраза прозвучала как апофеоз деликатности и практического решения проблемы. Никаких театральных жестов, никаких привлекающих внимание действий. Просто – вот еда. Без супа.       Глубокое, дрожащее облегчение волной накрыло Нэнэ. Слёзы стыда сменились слезами искренней, немой, всепоглощающей благодарности. Она крепче сжала ручки подноса, теперь уже с драгоценным синим дополнением сверху.             – С-спасибо… Огромное спасибо, Юги-кун, – прошептала она, и на этот раз её улыбка была не вымученной, а теплой, лучезарной, сияющей, несмотря на неудобство мокрых ног.       Этот кадр – Нэнэ, сияющая благодарностью, её мокрые ноги, темно-синий ланчбокс Аманэ, водруженный на хаос подноса, и сам Аманэ, стоящий рядом с каменным спокойствием – стал последней каплей для Цукасы. Он застыл посреди своего личного кулинарного Апокалипсиса, в брюках цвета школьного карри, чувствуя запах мисо-супа, поднимающийся от собственных кроссовок. Его лицо, ещё мгновение назад выражавшее лишь растерянность и досаду, внезапно исказилось. Глаза, обычно светлые и полные озорства, сузились до опасных щелочек и метнули в сторону брата не просто взгляд. Это был выстрел из духового ружья. Заряженный концентрированной яростью от собственного унизительного провала, жгучей обидой за публичный позор, дикой, неконтролируемой ревностью и немым воплем: «Опять ОН?! Пока я тут утопаю в супе и позоре, ты геройствуешь с твоим дурацким контейнерчиком?!»       Он даже не попытался что-то выкрикнуть. Он просто впился взглядом в Аманэ. Этот взгляд был немым криком, беззвучным вызовом, объявлением беспощадной войны без правил и пощады.       Аманэ ощутил этот взгляд, как внезапный, холодный укол между лопаток. Он медленно, преувеличенно неторопливо, повернул голову. Встретил пылающий, полный ненависти взор брата. В его собственных янтарных глазах не вспыхнуло ни искры страха, ни тени ответного гнева. Появилось лишь нечто тяжёлое, усталое, бесконечно превосходящее по глубине – бездонное, ледяное презрение. Он едва заметно, но абсолютно отчётливо, покачал головой. Его губы беззвучно сложились в то же самое, ёмкое, универсальное слово, что и утром:             – Идиот.       Потом он совершенно спокойно повернулся обратно к Нэнэ, которая всё ещё смотрела на него с немым обожанием, сжимая свой поднос-крепость.             – Иди ешь, – произнёс он ровным, бесстрастным тоном, словно ровным счётом ничего экстраординарного не произошло, словно рядом не стоял его брат, превращающийся в памятник ярости, карри и мисо. И, не дожидаясь ответа, Аманэ Юги развернулся и пошёл прочь, к выходу из столовой, растворяясь в шумящей толпе, абсолютно игнорируя тлеющую рядом человеческую гранату в лице Цукасы. Его спина была безупречно прямая, движения – размеренные, спокойные. Он не участвовал в состязании. Он даже не признавал его права на существование.       Нэнэ, окрылённая его простым «Иди ешь», с новыми силами (и драгоценным синим ланчбоксом) двинулась на поиски свободного места, старательно обходя липкую лужу с плавающим тофу. Она видела, что Цукаса стоит весь перемазанный и выглядит глубоко расстроенным, и мысленно пообещала себе позже обязательно подойти, поблагодарить и извиниться за… за весь этот суповой коллапс. Но сейчас главным был этот неожиданный, такой практичный жест Аманэ!             «Он такой… загадочный. И по-своему добрый, хоть и прячет это. Дважды за день выручил! И этот ланчбокс…» – она присела за свободный столик у стены, открыла темно-синюю крышку контейнера. Внутри лежали аккуратные, треугольные онигири, плотно обернутые нори, с начинкой из розового лосося, несколько глянцевых помидорок черри и аккуратный прямоугольник сладкого омлета тамаго. Просто, чисто, эстетично и… абсолютно достаточно. Она улыбнулась, откусывая уголок онигири, совершенно не подозревая, что всего в нескольких метрах от неё два её одноклассника только что обменялись немыми взглядами, способными воспламенить сырую древесину. Для Нэнэ это был просто ещё один странный, хаотичный, но в итоге завершившийся добром обеденный перерыв. Она была сыта, ноги понемногу высыхали, а в груди теплилась искренняя признательность к обоим Юги – к шумному, пытавшемуся помочь (пусть и с оглушительным треском), и к тихому, спасшему положение в самый критический момент. Мысль о том, что они соревнуются за её благосклонность, казалась ей столь же невероятной, как возможность того, что брошь-череп на её груди оживет и прочтет ей лекцию по непонятной ей математике.

***

      Тень, отбрасываемая западным крылом академии, уже вытянулась в длинные, лилово-золотистые полосы, поглощая спортивную площадку, когда последние звонки на занятия уступили место бурлящей энергии клубной деятельности. Воздух, сохранявший дневное тепло, но уже пропитанный вечерней прозрачной свежестью, вибрировал от отдаленных выкриков с футбольного поля, ритмичного постукивания волейбольного мяча о предплечья игроков и нестройного, но жизнерадостного гудения духового оркестра, репетировавшего свои партии где-то в недрах основного здания. В этой многоголосой симфонии послеурочной жизни существовал один неоспоримый остров абсолютного безмолвия – крохотное помещение астрономического кружка, затерянное на самом верхнем этаже самого старого корпуса, под самой крышей.       Аманэ Юги пребывал здесь в совершенном одиночестве. Он восседал у широкого, почти панорамного окна, фрамуга которого была распахнута настежь, впуская вечерние ароматы, слегка откинувшись на скрипучую спинку деревянного стула, видавшего не одно поколение звездочетов. Перед ним на столе, заваленном звездными картами и справочниками, лежал открытый блокнот с безупречными столбцами цифр и изящными, сложными графиками – кропотливые расчеты траекторий для предстоящего наблюдения за полосатой громадой Юпитера и его спутников. Однако его взгляд, обычно такой цепкий и аналитический, был устремлен не на формулы. Он парил в небесах. Над линией горизонта, где тлела последняя алая нить заката, уже проступали первые, застенчивые звездные искорки. Вечерняя Венера, немигающая и уверенная в себе, сияла холодным бриллиантом низко над темнеющими силуэтами крыш соседних домов. Для Аманэ это пространство над головой было не просто небесным сводом. Это было святилищем. Единственной сферой, где наземный хаос уступал место кристальной, предсказуемой гармонии, где законы физики правили безраздельно и бесстрастно, а красота мироздания не требовала шумных объяснений или суетливых восторгов.       Его длинные пальцы бессознательно сжимали графитовый стержень карандаша. Мысли, обычно острые и упорядоченные, как его безупречный почерк, сегодня метались беспокойным роем. Образы минувшего дня настойчиво всплывали перед внутренним оком. Не грохот опрокинутых подносов в столовой, не въедливый запах карри. Глаза. Огромные, цвета рубина, смешанного с малиновым сиропом, подобные далекой, загадочной туманности, переполненные… чем именно? Утренней паникой над пустой тетрадью? Безмерной, сияющей благодарностью над его скромным ланчбоксом? Да. Но присутствовало нечто иное. Неуловимое, заставлявшее его обычно спокойное, размеренное сердце сжиматься странным, незнакомым спазмом, сбивая привычный ритм.             «Ясиро Нэнэ…» – имя пронеслось в сознании, тихо, как след микрометеорита в атмосфере. Он никогда не позволял себе размышлять об одноклассниках столь… личностно. Они были фоном, неизбежным элементом шумного, неудобного антуража земного бытия. Но она… Она оказалась подобна болиду, ворвавшемуся в упорядоченную галактику его существования. Непредсказуемая. Яркая. Несуразная до абсурда. Почему? – вопрошал он себя вновь и вновь. Почему ее растерянность над уравнением вызвала не раздражение, а этот мгновенный, почти рефлекторный импульс – протянуть руку помощи? Почему зрелище ее мокрых носков и потерянного лица посреди кулинарного катаклизма заставило отдать собственный обед, не задумываясь ни на миг?       Он воскресил в памяти ее улыбку в тот момент, когда она приняла ланчбокс. Широкую, искреннюю, излучающую свет, подобный вспышке сверхновой. Она была… ослепительной. И это ослепление ощущалось физически, как удар в область солнечного сплетения. Он отвернулся тогда не только из-за врожденной тяги к уединению. Ему стало… не по себе. Не по себе от внезапной мощи, исходившей от нее. Мощи ее признательности, ее наивного, безоговорочного доверия.             «Идиот, – мысленно обрушил он гнев на самого себя, пытаясь силой воли вернуться к цифрам и координатам. – Она всего лишь неуклюжая первокурсница. Помог дважды – достаточно. Прекрати разводить бесполезную сентиментальность.»       Он наклонился над блокнотом, впиваясь взором в колонки цифр. Сириус… Альдебаран… Требуется сверить данные с астрономическим альманахом… Но вместо очертаний созвездий перед мысленным взором снова возникали ее волосы. Кремово-белые пряди, с бирюзовыми кончиками, напоминавшими хвосты пролетающих комет. И эти нелепые заколки-рожки. Почему они казались ему не смешными, а… вызывающими необъяснимую нежность?       Внезапный, робкий стук в дверь, похожий на стук перепуганного кроличьего сердца, заставил его всем телом вздрогнуть. Сердце, только что укорявшее себя за сантименты, предательски учащенно забилось. Он не назначал встреч. Кто мог?..       Дверь с тихим скрипом приоткрылась на несколько сантиметров. В образовавшемся просвете возникло знакомое лицо с огромными, широко распахнутыми глазами цвета спелого граната.             – Юги-кун? Извините за вторжение… – голос Нэнэ Ясиро звучал тише шепота листвы, нарушая монастырскую тишину комнаты. Она заглядывала внутрь, озираясь с почтительным любопытством. – Я… я искала дорогу к библиотеке, чтобы подобрать учебники по алгебре… Заблудилась… И заметила табличку «Астрономия»…» – Она сделала осторожный шаг внутрь, словно боясь нарушить хрупкую гармонию невидимых инструментов. – Вы… вы здесь совсем один? Здесь так… безмолвно и… прекрасно. – Ее взгляд скользнул по старому школьному телескопу, укрытому чехлом в углу, потом по звездным картам, покрывавшим стену, как гобелены, и в ее глазах вспыхнул неподдельный, детский восторг. – Ух ты! Вы настоящие звезды исследуете? Это же потрясающе!       Аманэ окаменел. Первым порывом было резко бросить: «Библиотека этажом ниже, по коридору налево. Прощайте.» Отгородиться. Восстановить контроль. Защитить неприкосновенность своего святилища. Но слова застряли комом в горле. Он видел ее глаза. Они светились не праздным любопытством, а тем самым трепетом перед непостижимым, который он знал так глубоко. Только ее трепет был… согревающим. Человечным. Не холодным восхищением незыблемыми законами космоса, а искренним, детским восторгом перед тайной ночного неба.       – Эм… верно, – выдавил он наконец, отвлекая взгляд обратно на безопасные пределы блокнота. Его пальцы снова сжали карандаш до побеления костяшек. Почему она не удаляется?       Но Нэнэ, ободренная хоть каким-то ответом, обрела смелость. Она сделала еще шаг, приблизившись не к нему, а к окну, завороженная открывающейся панорамой. – Какая ослепительная звездочка! – она указала изящным пальцем на Венеру. – Она всегда столь сияюща?             – Это Венера. Планета. Она отражает солнечные лучи, – автоматически поправил он, голос прозвучал приглушеннее обычного. Он не смотрел на нее. Смотрел на планету. Но периферийным зрением отмечал, как ее щеки залил легкий румянец волнения, как бирюзовые кончики волн колыхнулись при наклоне головы.             – Планета…» – прошептала она, завороженно. – А там… возможна жизнь? Как вы полагаете?       Абсурдный вопрос. Детский. Научно несостоятельный. Он должен был фыркнуть с презрением, проигнорировать или ответить сухим «крайне маловероятно». Но что-то в интонации ее голоса, в этой наивной вере в возможное чудо… Он повернул голову и… встретился с ее взглядом. Вблизи ее глаза казались еще бездоннее. Глубокие, как туманность Андромеды, и в них горел такой искренний, неподдельный интерес, что дыхание перехватило. Он увидел в них отражение Венеры – крошечную, яркую точку света.             – Научные изыскания… не обнаружили подтверждений, – произнес он медленно, тщательно подбирая выражения, не отрывая взгляда от ее глаз-туманностей.             «Но если где-то во Вселенной и существует чудо… то его свет, вероятно, схож с сиянием в ее глазах…» – пронеслась крамольная, абсолютно ненаучная мысль. Он внутренне содрогнулся от ее появления.             – Жаль, – вздохнула Нэнэ, но без тени разочарования. Скорее с мечтательной грустью. – Но она все равно восхитительна. Словно кто-то подвесил в небе гигантский волшебный фонарь… – Она вдруг смущенно опустила глаза, осознав, что смотрит на него слишком пристально. – Простите, я отвлекаю вас от… вычислений. – Она кивнула в сторону его блокнота.       Он намеревался сказать «да». Подтвердить, что она отвлекает. Что работа требует концентрации. Но вместо этого его рука, будто обретя собственную волю, потянулась к блокноту. Не к странице с расчетами. Он перелистнул лист. На чистой поверхности были не цифры. Быстрые, сделанные в минуты скучных уроков или ночных бдений зарисовки: узнаваемый контур школьного здания с флагштоком на крыше, хрупкая ветка сакуры за окном… и пара больших, схваченных парой точных линий глаз с необычным, запоминающимся разрезом. Он резко захлопнул блокнот, но мгновение было упущено. Он почувствовал, как жар поднимается к самым мочкам ушей.             «Идиот! Абсолютный, безнадежный идиот!»       Нэнэ, казалось, не заметила его смущения или приписала его иной причине. Ее внимание привлек телескоп.             – Ой, а в него можно… хоть одним глазком? – она сделала шаг в его направлении, ее рука невольно потянулась к пыльному чехлу, но замерла в сантиметре, словно боясь осквернить священный артефакт.       Расстояние между ними сократилось до полуметра. Он уловил легкий, сладковатый аромат ее шампуня – что-то цветочное, возможно, полевые травы. Услышал ее тихое, слегка учащенное дыхание. Его собственное сердце вдруг забилось с такой силой, что он опасался, она услышит этот глухой стук. Каждая клетка его существа вопила о нарушении неприкосновенности личного пространства. Но другой, новый, странный импульс удерживал его на месте. Он желал… показать ей. Показать ей Венеру сквозь окуляр. Узреть, как ее глаза загорятся еще ярче от увиденного.             – Он… требует настройки – пробормотал он, голос предательски дрогнул. – И небо еще не достаточно темное…       В этот миг тишину храма взорвал человеческий эквивалент метеоритного удара по имени Цукаса Юги. Дверь распахнулась с оглушительным грохотом, врезавшись в стену с такой силой, что задрожали старые рамы.             – НАШЕЛ ТЕБЯ! ЯСИРО-ЧАН! – его голос прогремел, подобно обвалу скал. Он застыл в дверном проеме, запыхавшийся, с сияющей улыбкой во весь рот, его клыки сверкали в последних лучах солнца.             – Обшарил всю школу! Библиотекарь сказала, что ты куда-то наверх подалась! О, Аманэ! Что, звездочет? – он ввалился в комнату, напрочь игнорируя атмосферу, и шлепнул брата по плечу с такой силой, что тот едва удержал карандаш.       Аманэ замер. Весь его внутренний мир, только что балансировавший на тончайшей нити нового, тревожного и сладостного чувства, рухнул под сокрушительным натиском этого шумового цунами. Волна ледяного, абсолютного бешенства захлестнула его с головой. Это было не просто раздражение. Это была первобытная ярость. Ярость святотатца, ворвавшегося в алтарь. Ярость на брата, чье само существование оскверняло все, что было для него свято. Ярость… на самого себя, за эту секунду слабости, за то, что позволил кому-то приблизиться, нарушить его покой, пробудить эти дурацкие, неконтролируемые чувства, которые теперь были растоптаны грубым топотом Цукасиных кроссовок.       Он резко вскочил, стул с оглушительным грохотом отлетел назад, ударившись о шкаф. Его янтарные глаза, обычно столь отрешенные, метнули в брата молнию чистой, беспримесной ненависти. Не из-за Нэнэ. Из-за этого момента. Из-за этой тишины. Из-за его священного неба.             – УБИРАЙСЯ. – слово вырвалось из его горла низким, хриплым шепотом, но оно прозвучало громче артиллерийского залпа. В нем чувствовалась закаленная сталь, ледяная твердость и немедленная угроза физической расправы в случае неповиновения.       Цукаса замер на полпути, его улыбка сползла, как маска. Он впервые за долгие годы увидел в глазах брата не привычную скуку или презрительное равнодушие, а нечто первобытное, опасное, звериное. Он невольно отступил на полшага.             – УБИРАЙСЯ ОТСЮДА. НЕМЕДЛЕННО. – Аманэ сделал шаг вперед. Его руки сжались в белые от напряжения кулаки. Вся его фигура излучала такую концентрацию ярости, что даже Нэнэ, испуганно прижавшаяся к стене у двери, почувствовала ледяные мурашки, пробежавшие по спине.       Цукаса, на мгновение ошарашенный, оправился с присущей ему скоростью. Его глаза сузились до опасных щелочек. Он бросил быстрый, оценивающий взгляд на перепуганную Нэнэ, потом обратно на брата. И в его взгляде вспыхнуло осознание, смешанное с новым, свирепым азартом. Он растянул губы в широкую, вызывающую ухмылку, демонстрируя клыки. Не извиняясь, не отступая. Он просто стоял, бросая Аманэ немой, наглый вызов: «Ну и что ты сделаешь? Вышвырнешь меня? При ней?»       Аманэ видел этот взгляд. Видел испуг, застывший в огромных рубиновых глазах Нэнэ. Видел, как рушится все – его покой, его железный контроль, его попытка осмыслить этот странный вихрь чувств, вызванный ее присутствием. Эта ярость, это желание схватить брата и вышвырнуть его вон, сбросить с лестницы… Пугало его самого. Он не был таким. Он был тишиной. Он был порядком. Он был холодным светом далеких звезд.       Он сделал резкий, шумный вдох. Потом – медленный, напряженный выдох. С нечеловеческим усилием разжал кулаки. В его глазах погасла бешеная искра, сменившись привычной, ледяной пустотой, но теперь в ней читалась глубокая, всепоглощающая усталость, как у древней, умирающей звезды. Он повернулся спиной к брату и к Нэнэ. Подошел к окну. Уперся ладонями о холодный каменный подоконник. Спина его была напряжена, как тетива натянутого до предела лука.       – Ясиро, – произнес он тихо, не оборачиваясь. Он назвал ее по фамилии, без вежливого «сан». Это прозвучало не грубо, а… отстраненно, как констатация факта в научном докладе. – Библиотека расположена этажом ниже. Второй поворот направо от центральной лестницы. – Пауза, тяжелая, как свинец – Уходи.       В его голосе не осталось места для возражений или вопросов. Это не было предложением. Это было приказанием. Тихим, но не допускающим ни малейшего сомнения в его исполнении.       Нэнэ, все еще перепуганная вспышкой нечеловеческой злобы между братьями, кивнула, даже не зная, видит ли он это движение.       – С-спасибо, Юги-кун. Извините за беспокойство… – она бросила растерянный взгляд на Цукасу, который все еще стоял, ухмыляясь, но уже без прежней бравады, и стремительно выскользнула из комнаты, тихо притворив за собой дверь, словно боясь разбудить спящего дракона.       Цукаса уставился на спину брата. Ухмылка окончательно сошла с его лица. Он хотел бросить что-то колкое, вроде «Ну что, тихоня, наконец-то проснулся?», но атмосфера в маленькой комнате преобразилась. Стала густой, тягучей, как расплавленная смола. Аманэ не двигался. Он стоял у окна, глядя в сгущающиеся сумерки, но его плечи были неестественно прямыми, жесткими. Цукаса вдруг ощутил не триумф, а… досадливый холодок, пробежавший по коже. Он тяжело плюхнулся на стул, который минуту назад занимал Аманэ.       – Эй, братишка… – начал он, но голос прозвучал непривычно неуверенно, сдавленно.       – Заткнись, – тихо, но с ледяной отчетливостью прозвучало от окна. – Или выкину отсюда сам.       Цукаса заткнулся. Впервые за долгое, очень долгое время. Он смотрел на спину брата, на резкие, напряженные линии его плеч, и в его обычно беспечных глазах мелькнуло нечто похожее на уважение. Или на внезапное, отрезвляющее осознание. Он объявил войну из-за девчонки. Но только что он столкнулся с чем-то иным. С чем-то глубоко личным, сокровенным, что не имело прямого отношения к Нэнэ. И это «что-то» было гораздо страшнее и непонятнее простого соперничества.       Аманэ не видел брата. Он смотрел на первую яркую звезду, зажегшуюся на темнеющем бархате неба – Арктур. Но он не видел его холодного сияния. Он видел лишь отражение – большие, испуганные глаза цвета рубина, смотревшие на него… из-за него. Из-за его потери самообладания. Горечь, острая как осколок стекла, подступила к горлу, обжигая. Он подпустил ее слишком близко. Допустил, чтобы она увидела… что? Сумасшедшего, готового в ярости наброситься на родного брата? Он хотел было помочь, показать ей красоту Венеры… а вместо этого напугал до смерти.             «Идиот… – мысль уже не о брате. О себе. – Безнадежный, запредельный идиот.»       Чувства? Они существовали. Яркие, жгучие, неудобные. Страх перед их силой. Гнев на себя за слабость, за сломанную маску. И смутная, тоскливая боль от того, что этот единственный, хрупкий мостик, едва наметившийся между его миром холодных звезд и ее миром теплых, солнечных улыбок, был только что разрушен его же собственной неконтролируемой яростью. И теперь в его храме тишины и расчета, среди пыльных телескопов и бесстрастных формул, осталось лишь это тягостное эхо: «Уходи…» – сказанное ей. И гнетущее ощущение, что он только что утратил нечто важное, даже не успев осознать, что именно это было. Возможность? Доверие? Или просто мимолетный шанс на иное, неодинокое существование под теми же самыми, но внезапно ставшими чужими звездами.