Часть 4

      После ледяного игольчатого душа, смывшего липкий пот и едкую резиновую пыль спортзала; после оглушительного грохота сотен голосов, сливавшихся в один бессмысленный рев, и бесконечного скрипа паркета под сотнями ног; после всего этого липкого, сковывающего стыда и сжигающего изнутри бессильного гнева, что гнал кровь в виски и сжимал горло... Тишина. Тишина школьной теплицы обрушилась на Нэнэ Ясиро с физической, почти сокрушительной силой.       Она замерла на пороге, затаив дыхание. Контраст бил по каждой клеточке ее усталого, измотанного тела, как удар током. Вместо едкого, въедливого амбре пота, резины и пыли — густой, влажный, живой воздух. Воздух, пропитанный запахами: глубокой, прохладной свежести сырой земли; сочной, зеленой силы бесчисленных листьев; и чего-то сладковато-цветочного, едва уловимого, но настойчивого, цепляющегося за ноздри, как невидимая нить. Вместо оглушительного гула — лишь тихое потрескивание старых, рассохшихся деревянных рам под лучами заходящего солнца, легкий шелест листвы под почти невесомым дуновением сквозняка, пробирающегося через щели, и очень далекий, приглушенный толстыми, покрытыми слоем пыли и каплями конденсата стеклами гул города — словно шум океана за стеной неприступной крепости.       Само солнце, уже низко клонящееся к горизонту, окрашивало небо в пламенеющие оттенки охры и пурпура, проникая сквозь запыленные стекла косыми, медово-золотистыми лучами. Они рассекали воздух теплицы, превращая его в видимую, тягучую дымку, где мириады мельчайших пылинок, подхваченные светом, танцевали бесконечный, медленный, гипнотизирующий балет.       Это было ее убежище. Ее спасение. Клуб садоводства. Вернее, то, что от него осталось после ухода куратора и большинства членов. Долгое запустение читалось во всем, как открытая книга, написанная серой пылью и увяданием: в редких, местами пожелтевших, поникших листьях на некогда ухоженных растениях; в толстом, сером налете, окутавшем металлические стеллажи и подоконники; в пустых, треснувших глиняных горшках, сложенных в дальнем углу беспорядочной горкой, как черепки забытой, ненужной цивилизации. Но жизнь здесь, вопреки всему, тлела. Упрямая. Зеленая. Настойчивая. Папоротники выпускали новые вайи, еще туго скрученные, как кулачки младенцев, нежно разворачивая их к драгоценному свету. Какой-то вьющийся плющ цеплялся за ржавую металлическую опору, упорно тянулся вверх, к солнцу, каждый лист — маленькое знамя сопротивления. И в самом дальнем, затененном углу цвел скромный кустик с мелкими белыми цветами – жасмин, наполняя воздух вокруг себя сладковатым, ностальгическим, чуть тяжеловатым ароматом, плывущим густыми волнами.       Нэнэ сделала шаг внутрь. Тяжелая дверь с долгим, жалобным, протяжным скрипом захлопнулась за ней, словно отрезав последние нити, связывающие ее с шумным, враждебным, чужим миром. Она закрыла глаза, вдыхая полной грудью этот забытый, родной, глубокий запах влажной земли, жизни и роста. Здесь не было оценок, насмешливых, колючих взглядов одноклассников, ледяной, разрушительной ярости Аманэ или навязчивого, изматывающего «домогательства» Цукасы. Здесь были только растения. Молчаливые. Терпеливые. Принимающие ее такой, какая она есть – неуклюжей, слишком эмоциональной, вечно чувствующей себя виноватой. Здесь она могла просто дышать. Глубоко. Спокойно.       Она медленно шла по узкому проходу между высокими, заставленными горшками стеллажами. Ее пальцы невольно тянулись к листьям, осторожно поглаживая бархатистую поверхность листа бегонии, ощущая прохладную упругость мясистого стебля алоэ. Ее брошь-череп, обычно казавшаяся таким мрачным, вызывающим символом, здесь, среди буйной или тихой зелени, обретала странную, почти успокаивающую уместность – напоминание о вечном цикле, о том, что даже увядание и тлен необходимы для нового роста, новой жизни.             «Может, и мне нужно просто… увянуть на время? Отдохнуть? Переждать?» – мелькнула горько-ироничная мысль, не требующая ответа.       Она направилась к своему «углу» – небольшому, потертому, деревянному столику у самого дальнего окна, затененного высокими папоротниками, чьи вайи свисали, как зеленые занавеси. Там стояли ее немногочисленные, но верные питомцы: колючий кактус-выживальщик, переживший уже несколько долгих школьных каникул без полива; неприхотливый, но пышный хлорофитум с длинными побегами-«детками», тянущимися к свету; и крошечный, хрупкий саженец сакуры, за которым она ухаживала с почти материнской, трепетной нежностью, лелея тихую, упрямую мечту когда-нибудь увидеть его цветущим розовым облаком. Именно здесь, укрытая зеленым занавесом, она могла думать. Думать о том, как выбраться из глубокой трясины стыда и вины, в которую она угодила по самые уши всего за один день.       Но сегодня ее тихий угол был занят.       У столика, спиной к ней, стояла девушка. Миниатюрная, почти такая же хрупкая на вид, как сама Нэнэ. Но в этой хрупкости читалась иная, внутренняя сила – осанка была безупречно прямой, без единого намека на сутулость, шея вытянута изящным, лебединым изгибом. Она была одета в стандартную школьную форму, сжимая в ручке учебную сумку. Ее волосы цвета убывающего закатного неба – глубокого индиго, переходящего в фиалковый сумрак – были собраны в два безупречно гладких хвостика, открывающих тонкую линию затылка и изящные мочки ушей. Она стояла совершенно неподвижно, созерцая цветущий кустик жасмина, и в ее замершей позе была какая-то отстраненная, почти скульптурная красота и… глубокая, всепоглощающая усталость, оседающая невидимым грузом на хрупких плечах.       Нэнэ замерла на месте, как олененок, ослепленный фарами. Аой Аканэ. Она знала ее, конечно. Вся школа знала Аканэ-сан. «Королева академии», «Недоступная принцесса» – эпитеты ходили самые разные. Говорили, что она разбила сердца половины футбольной команды и лучших учеников параллели. Что ее отказы были вежливыми, но безжалостными, как удар скальпеля. Что за ее безупречной внешностью скрывается сердце из настоящего, непробиваемого льда. Нэнэ видела ее мельком в переполненных коридорах – всегда окруженную почтительным полукругом восхищенных взглядов, всегда безупречную, всегда невероятно далекую, как с обложки глянцевого журнала. Что она могла делать в этом заброшенном, пыльном, забытом всеми царстве зелени и тишины? В этом ее убежище?       Нэнэ инстинктивно попятилась, намереваясь бесшумно, как мышь, ретироваться. Ей категорически не хотелось вторгаться в личное пространство школьной королевы, тем более в своем нынешнем виде: школьная форма была мятой, волосы, выбившиеся из нелепых «бараньих» заколок, торчали непослушными, взъерошенными прядями, а глаза, наверняка, были еще красными от слез и усталости. Но ее осторожное движение предательски выдало громкий, пронзительный скрип старой, прогнувшейся половицы под ногой.       Аой Аканэ обернулась.       И Нэнэ увидела не лед. Она увидела усталость. Глубокую, всепоглощающую, тяжелую усталость, темными тенями лежавшую под огромными глазами цвета хрупкого аметиста. Увидела легкую, неестественную бледность, придававшую лицу фарфоровую хрупкость. И самое главное – увидела не привычное презрение или холодное, оценивающее любопытство, а… легкое удивление, смешанное с искренним, незащищенным смущением. Как будто ее застали за чем-то очень личным, почти интимным и постыдным.             – Ой… – тихо выдохнула Аой, и ее голос, обычно такой мелодичный, уверенный и четкий на школьных собраниях, звучал немного хрипловато, неуверенно. – Извините. Я… я не думала, что здесь кто-то бывает.       Нэнэ почувствовала, как ее собственное смущение и желание сбежать начинают таять под волной неожиданного, острого сочувствия. Эта усталость, это смущение… они были такими обычными. Такими человеческими. Такими знакомыми ей самой.             – Я… я тут бываю, – пролепетала Нэнэ, делая неуверенный шаг вперед, но сохраняя дистанцию. – Я в клубе… ну, точнее, была в клубе. Когда он еще работал. – Она неловко махнула рукой в сторону пустых стеллажей и слоя пыли. – Ясиро Нэнэ. Из 1-Б.             – Аканэ Аой. Из 1-А, – девушка слегка склонила голову в вежливом, но автоматическом полупоклоне, однако ее взгляд не отрывался от Нэнэ. В глубине аметистовых глаз мелькнуло что-то – узнавание? – Ясиро-сан… Да, я слышала. Про «Дайкон»… – она вдруг резко замолкла, и легкий, но отчетливый румянец окрасил ее скулы. – Простите. Это было... глупо.       Нэнэ ахнула про себя. Не от обиды – от шока. Она извиняется? «Королева» Аой Аканэ извиняется перед ней, Нэнэ Ясиро, за глупую школьную кличку? Мир определенно сошел с ума.             – Ничего! В-все в порядке! – поспешно сказала Нэнэ, чувствуя, как и ее собственные щеки заливает жар. – Я… я привыкла.             – Не стоит привыкать к таким вещам, – тихо, но очень твердо сказала Аой. Она отвернулась, снова посмотрев на жасмин. Ее тонкие, ухоженные пальцы осторожно, почти нежно коснулись одного белого, нежного лепестка. – Он… пахнет так сильно. Как будто… как будто хочет этим запахом заполнить всю теплицу. Чтобы не чувствовать пустоту…       Ее слова повисли в тихом, наполненном жизнью воздухе теплицы, отдаваясь легким эхом. Нэнэ молча подошла чуть ближе, встав рядом, но все же не нарушая ее личного пространства. Она смотрела не на цветок, а на профиль Аой. На эти тени под глазами, на едва заметную дрожь в уголках сжатых губ. Эта девушка, казавшаяся олицетворением безупречности и недосягаемости, выглядела сейчас невероятно хрупкой, уязвимой и… по-человечески потерянной.             – Он просто цветет, – тихо сказала Нэнэ. – Как умеет. Сильно. Потому что сейчас его время. А запах… это как он говорит. Зовет пчел, бабочек. – Она неожиданно для себя улыбнулась уголками губ. – Может, он не прячется от пустоты, а… зовет кого-то?       Аой медленно повернула голову. Ее янтарные глаза встретились с рубиново-малиновым взглядом Нэнэ. В них не было привычной ледяной стены. Было недоумение, настороженность и… проблеск настоящего, живого интереса.             – Зовет? – она повторила задумчиво. – Может быть. Хотя… иногда кажется, что он просто плачет. Один. В этой пустоте. – Она обвела взглядом полупустую теплицу, пыльные стеллажи. – Как и все тут.       Нэнэ кивнула, чувствуя неожиданную, теплую волну понимания, которая смыла остатки смущения:             – Да. Тут тихо. Иногда даже слишком. Но… это хорошая тишина. Она не душит. Она… дает передохнуть. Подумать. – Она подошла к своему столику, осторожно проверила пальцем влажность земли в горшке с сакурой. Суховато. – Можно полить? – она кивнула в сторону небольшой жестяной лейки, стоявшей в старой эмалированной раковине у стены.       Аой молча кивнула, наблюдая за ее движениями с необычной сосредоточенностью. Нэнэ набрала воды из крана (он скрипнул, но дал слабую, прозрачную струю), вернулась и начала осторожно поливать сначала свой саженец сакуры, потом колючего стража-кактуса, потом пышный хлорофитум. Движения ее были привычными, точными, почти медитативными. Вода журчала, впитываясь в сухую, жаждущую землю, и казалось, что вместе с влагой в теплицу вливается еще капля жизни, еще немного уюта, спокойствия.             – Вы… умеете с ними обращаться, – тихо заметила Аой, подойдя чуть ближе, разглядывая растения. – Вы их… понимаете.       Нэнэ пожала плечами, смущенно улыбаясь.             – Я просто смотрю. Они же не скажут, что им плохо. Холодно, жарко, хочется пить, темно… Надо замечать. Чувствовать. – Она указала на почти незаметный, но упругий новый росток на веточке сакуры. – Вот, видите? Появился на прошлой неделе. Значит, света тут хватает. Значит, все не зря.       Аой наклонилась, внимательно разглядывая крошечную зеленую точку жизни. Ее лицо, обычно такое бесстрастное, смягчилось.             – Он такой маленький… но сильный.             – Как мы все, наверное, – неожиданно для себя вырвалось у Нэнэ. Она тут же смутилась, ожидая насмешки или холодного взгляда, но Аой не рассмеялась. Она выпрямилась, и в ее взгляде была уже не настороженность, а что-то похожее на… благодарность.             – Да. Наверное. – Она вздохнула, и этот вздох был таким глубоким, таким уставшим, что Нэнэ почувствовала его всем телом. – Иногда… быть сильной очень утомительно.       Молчание повисло снова, но теперь оно было другим. Не пустым и неловким, а наполненным невысказанным, но ясным пониманием. Нэнэ не спрашивала, что именно так утомляет Аой. Не спрашивала о толпах поклонников, о необходимости всегда быть идеальной, о том, что заставило «королеву академии» искать убежище в этом пыльном углу. Она просто знала. Знакомую усталость от масок, от чужих ожиданий, от постоянного чувства, что ты не на своем месте. Только в разных мирах: она – «Дайкон», вечно спотыкающаяся и виноватая; Аой – «Королева», безупречная и недоступная. Но под этими масками… были просто две очень уставшие девочки.             – Знаете, – тихо начала Нэнэ, ставя лейку обратно в раковину с глухим стуком. – Раньше тут было больше и людей, и цветов. Но потом… все как-то разбежались. Остались только самые крепкие. Или те, кому больше некуда податься. – Она повернулась к Аой. – Но даже если ты одна… растения – они… они не смеются. Не осуждают. Они просто растут. Ждут твоего прихода.       Аой смотрела на нее. В ее глазах что-то дрогнуло. Как будто треснула первая тонкая ниточка в ледяном панцире. Она медленно протянула руку и осторожно, с неожиданной нежностью, коснулась гладкого, прохладного листа хлорофитума.             – Они… хорошие, – прошептала она. И в этом простом, обычном слове, в ее голосе прозвучала такая искренняя, незащищенная нежность, что Нэнэ поняла – это не просто про растения. Это про эту тишину. Про этот покой. Про возможность просто быть здесь и сейчас, без масок, без ролей, без ожиданий.             – Хочешь… попробовать? – неожиданно предложила Нэнэ, указывая на лейку и на пустующее место на стеллаже рядом с ее сакурой. – Тут есть свободный горшок. Можно… можно что-нибудь посадить. Что-нибудь простое. Травку. Или фиалку.       Аой замерла. Ее глаза широко распахнулись. В них мелькнул испуг? Неуверенность? А потом – робкая, едва заметная искорка чего-то теплого. Надежды?             – Я… я не умею. У меня дома… все засыхает.       Нэнэ улыбнулась своей самой обычной, но по-настоящему теплой улыбкой. Ту улыбку, которую она дарила только растениям и иногда самой себе в самые темные моменты.             – Ничего. Покажу. Начнем с самого простого. Семечко. Оно просто лежит в земле и спит. А потом… проснется. Когда будет готово. – Она подошла к небольшой картонной коробке с пакетиками семян, оставшейся с тех времен, когда клуб еще жил. – Вот, смотри. Петунии. Яркие. Не капризные. И… они тоже пахнут. Только легче, чем жасмин.       Аой осторожно взяла маленький пакетик, который протянула ей Нэнэ. Она рассматривала крошечные, как пыль, семена внутри, словно это были редкие алмазы. Потом подняла глаза на Нэнэ. И впервые за все время на ее губах дрогнула не вежливая, светская улыбка, а что-то настоящее. Неуверенное, робкое, но настоящее.             – Спасибо, Ясиро-сан, – тихо сказала она. – Я… попробую.             – Зови меня Нэнэ, – ответила Нэнэ, чувствуя странное, согревающее изнутри тепло. Не то чтобы благодарность за помощь, как раньше. А что-то другое. Узнавание себя в другом. Зарождение чего-то нового. Может, дружбы? Пока неясно. Но точно – понимания и тихого союза в этом зеленом убежище.       Они взяли пустой, неказистый, потертый глиняный горшок. Нэнэ насыпала на дно немного мелких камешков для дренажа, потом осторожно, ладонями, всыпала землю из большого, пропахшего сыростью мешка. Аой смотрела, завороженная, старательно повторяя ее движения с сосредоточенной серьезностью ребенка. Потом Нэнэ сделала маленькое углубление пальцем в центре влажной, темной земли и высыпала туда несколько крошечных семян из пакетика. Аой осторожно присыпала их тонким слоем земли, как будто укрывая спящих детей теплым одеялом.             – И… все? – спросила Аой, вытирая запачканные темной землей кончики пальцев о салфетку, которую ей протянула Нэнэ.             – Пока все, – кивнула Нэнэ. – Теперь – ждать. И верить. – Она поставила горшок рядом со своим саженцем сакуры. Два глиняных горшка. Два маленьких начала в большом мире. - Вода, свет… и тишина. Они сделают все остальное.       Они стояли рядом у старого столика, смотря на горшок со свежезакопанным семенем и на упрямый росток сакуры. Золотистый свет заката лился сквозь пыльные стекла, окутывая их, растения и теплый воздух теплой, медовой дымкой. Воздух был густым от запаха влажной земли, свежей зелени и нежного аромата жасмина. Гул большого города казался чем-то далеким, нереальным, не имеющим к ним отношения. Здесь, в этом заброшенном оазисе тишины и упрямой жизни, две девочки, такие разные на первый взгляд и такие похожие в своей усталости от необходимости быть кем-то другим, молча делились чем-то очень важным. Без громких слов. Просто стоя рядом, дыша одним влажным, живым воздухом, слушая, как тикают невидимые часы роста в маленьком горшке с темной, плодородной землей. Это было начало. Хрупкое, как первый росток. Но настоящее. И принадлежащее только им.

***

      Тишина теплицы на этот раз встретила Нэнэ Ясиро не как привычное успокаивающее убежище, а скорее как место, где поселилось новое, легкое нетерпение. Прошло несколько дней с той удивительной встречи, наполненной молчаливым пониманием и запахом влажной земли. Несколько дней, во время которых образ Аой Аканэ – уже не школьной «ледяной королевы», а просто уставшей девчонки с грязными от земли пальцами – постоянно возвращался в голову Нэнэ, особенно когда она поливала свои растения. Она поливала свой хрупкий саженец сакуры, колючего стойкого кактуса и пышный хлорофитум с особенной тщательностью, а ее взгляд то и дело сам собой скользил к соседнему глиняному горшку, где под слоем темной, влажной земли все еще спали крошечные семена петуний, посаженные вместе.       И вот, в один из таких вечеров, когда солнце уже заметно клонилось к закату, окрашивая запыленные стекла теплицы в теплые, медово-янтарные тона и растягивая длинные тени по стеллажам, знакомый скрип двери нарушил привычную тишину. Нэнэ, осторожно протиравшая влажной тряпочкой пыль с широких листьев своего хлорофитума, замерла на месте. Сердце неожиданно екнуло, предчувствуя. Она медленно, почти не дыша, обернулась.       На пороге, залитая золотистым светом заходящего солнца, стояла Аой. Но это была не та Аой, которую все знали в школьных коридорах. Не в безупречной, отглаженной форме, а в обычных, слегка потертых на коленях синих джинсах и простой нежно-голубой блузке из мягкого хлопка. Ее волосы цвета темной ночи не были собраны в сложные, безупречные прически, а свободно ниспадали мягкими, чуть вьющимися волнами на плечи, лишь слегка прихваченные у виска небольшой, неброской серебристой заколкой. В руках она держала не строгую кожаную ученическую сумку, а… обычный коричневый бумажный пакет из ближайшего магазина. Ее большие, аметистовые глаза, лишенные привычной отстраненной маски, сразу же нашли Нэнэ в полумраке теплицы, и в них мелькнуло что-то неуверенное, но явно радостное и ожидающее.             – Ясиро-сан… Нэнэ, – поправилась она, слегка смущаясь, и легкий румянец тронул ее щеки. – Я… пришла. Проверить. Горшок. – Она сделала маленький шаг вперед.       Ее голос звучал тише, мягче, чем всегда в шумных школьных коридорах, без тех привычных холодных, отточенных ноток. Нэнэ не смогла сдержать широкой, искренней улыбки, которая осветила все ее лицо.             – Аой! Заходи! – Она быстро отложила мокрую тряпочку на край стеллажа. – Я как раз тут, со своими возилась. Поливала, протирала.       Аой осторожно шагнула внутрь, и тяжелая дверь с привычным протяжным, жалобным скрипом захлопнулась за ней, отрезав остатки внешнего мира. Она огляделась, как будто видя это место впервые, но уже с другим чувством – не как случайное убежище, а как точку на карте, где что-то важное для нее началось. Ее взгляд сразу же устремился к их общему столику у дальнего окна. К горшку с сакурой Нэнэ и… к соседнему, пока еще пустому с виду глиняному горшку с посаженными петуниями. Она быстро подошла к нему.             – Ничего, – констатировала она, наклоняясь и внимательно вглядываясь в гладкую поверхность темной земли. В ее голосе прозвучала легкая, но отчетливая нотка разочарования.             – Еще рано, – успокоила ее Нэнэ, направляясь к старой эмалированной раковине у стены, чтобы сполоснуть руки от пыли и земли. – Семенам нужно время. Неделя, а то и больше. Они там… просто отдыхают, набираются сил. – Она открыла скрипящий кран, вода брызнула тонкой струйкой. – Главное – не заливать водой и держать в тепле. Здесь как раз хорошо. – Она вытерла руки о висевшее рядом выцветшее полотенце.       Аой кивнула, поставив свой бумажный пакет на край потертого деревянного столика. Она снова наклонилась над горшком с семенами, внимательно рассматривая ровную поверхность земли, будто пыталась разглядеть сквозь нее сам процесс таинственного пробуждения жизни.             – Я… почитала про петунии, – призналась она вдруг, не поднимая головы, ее пальцы осторожно провели по краю горшка. – В библиотеке, на перемене. Оказывается, они бывают очень разными. Полосатые, в крапинку, с махровыми цветками, как маленькие розочки… – Она замолчала, словно поймав себя на том, что говорит слишком много и слишком увлеченно о чем-то, казалось бы, очень простом и обыденном.       Нэнэ почувствовала прилив тепла и радости. Это было не просто формальное присутствие. Аой *интересовалась*. Вкладывала свое время, свои мысли в этот маленький, пока еще безмолвный горшочек.             – Да! – оживилась Нэнэ, подходя ближе. – И пахнут они тоже по-разному. Одни сильно, сладко, другие – еле-еле, почти незаметно. Как этот жасмин, – она кивнула в сторону цветущего в углу кустика, от которого струился сладковатый аромат, – но по-другому. Легче. По-летнему. – Она остановилась у столика. – А что в пакете? Можно посмотреть? – спросила она с любопытством.       Аой слегка покраснела, но развернула верх бумажного пакета.             – Я… подумала. Раз уж мы тут занимаемся садом… Может, попить чего-нибудь? – Она достала две небольшие картонные коробочки с соком (одну с персиком, другую с яблоком) и… небольшую, нарядную жестяную коробочку с фигурным домашним печеньем – цветочками и звездочками, посыпанными сахарной пудрой. – Бабушка напекла вчера. Говорит, садоводам силы нужны. – Она произнесла последние слова с легкой, едва заметной, но теплой улыбкой, глядя на печенье.             – Ой! Здорово! – воскликнула Нэнэ, ее глаза загорелись искренним восторгом. – Спасибо! И бабушке огромное спасибо! У меня как раз с собой бутерброды с огурцом. Простенько, зато свои, с маминого балкона! – Она полезла в свой скромный холщовый рюкзак и достала аккуратный бумажный сверток. – Поделимся?       Аой кивнула, и в ее глазах светилось настоящее, непривычное для нее удовольствие от такой простой, почти пикниковой ситуации. Они устроились на старых, слегка шатающихся деревянных табуретах у столика. Тишину теплицы нарушало лишь тихое потрескивание рассохшихся деревянных рам под лучами заката да их неспешная, постепенно набирающая легкость и откровенность беседа.             – Бабушка у тебя – просто золото, – проговорила Нэнэ, откусывая хрустящее печенье в форме ромашки. Оно было нежным, рассыпчатым, с легким, приятным привкусом ванили. – Моя бабушка далеко, в деревне. Она тоже печет потрясающе. Особенно пироги с лесными ягодами. Говорит, в них вся сила земли и солнца, что ягоды собрали.             – Моя тоже так говорит, – тихо отозвалась Аой, осторожно пробуя хрустящий ломтик огурца с Нэнэшного бутерброда. – Она… она единственная, кто не ждет, что я буду… идеальной куклой всегда и везде. Всегда говорит: «Аой, дыши глубже. Мир не развалится, если твой бант будет слегка съехавшим или юбка не идеально отглажена».             Нэнэ рассмеялась, но тут же прикрыла рот рукой, смущенно.             – Извини! Просто… ну, очень похоже на мою маму! – Она потрогала свои торчащие в разные стороны «бараньи рожки» – заколки. – Она вечно ворчит на них. Говорит, похожа на заблудившуюся... барашка в стаде. Но мне… они нравятся. Они как… часть меня. Моя, хоть и нелепая, может.       Аой внимательно посмотрела на заколки, потом перевела взгляд на лицо Нэнэ.             – Они… симпатичные. Не такие, как у всех. Интересные. Как и твоя брошь, – она кивнула на металлический черепок на груди Нэнэ. – Это… необычно. Запоминается.       Нэнэ покраснела от неожиданного и такого простого комплимента.             – Спасибо. Я… просто хотела что-то… свое. Отличное от других. Хотя иногда кажется, что из-за этого на меня еще больше оборачиваются и шепчутся. Как из-за моих… – она невольно опустила взгляд на свои лодыжки, скрытые носками и кроссовками, намекая на обидное прозвище.       Аой помолчала, отпивая яблочный сок из коробочки. Ее взгляд стал задумчивым, она смотрела куда-то в сторону папоротников.             – Знаешь… – начала она тихо, почти шепотом. – Эти «оборачиваются»… Они бывают разными. Иногда это просто… шум. Белый шум. Как гул в спортзале или в столовой. Главное… главное не пускать этот шум глубоко внутрь. Не давать ему там жить. – Она замолчала, как будто сама удивляясь, что озвучивает такие мысли. – Хотя у меня… не всегда выходит. Особенно когда после плавания у раздевалки толпа и все смотрят, оценивают. – В ее голосе прозвучала знакомая Нэнэ усталость, но теперь с долей горькой самоиронии.       Нэнэ широко раскрыла глаза от удивления.             – Ты плаваешь? Я и не знала! Я думала, ты только… ну, учишься на все пятерки и… разбиваешь сердца мальчишек, – сказала она прямо, без обиняков.             Аой фыркнула – короткий, неожиданно живой и естественный звук, совсем не королевский.             – Быть только «королевой» – это… ужасно скучно. И выматывает донельзя. Плавание – совсем другое. Там… тишина. Под водой. Только ты, твое дыхание, пузырьки и как ты двигаешься. Никто не орет, не ждет идеального макияжа или прически. Можно просто… плыть. – Она посмотрела на свой пока еще пустой горшок с землей. – Как семечко тут. Тишина. Свои мысли. Своя скорость.             – Я понимаю, – прошептала Нэнэ, кивая. – Здесь, в теплице… похоже. Только вместо воды – этот воздух, запах земли и зелени. И тоже тихо. И тоже… только свои мысли. Никто не мешает.       Они сидели, допивая сок и доедая вкусное печенье. Разговор тек неспешно, с комфортными паузами, но уже без прежней скованности или неловкости. Они говорили о простых, обыденных вещах: о том, что бабушка Аой добавляет в печенье лимонную цедру для аромата; о том, что огурцы для бутербродов Нэнэ выращены мамой на их маленьком балконе в пластиковых ящиках; о том, как сложно иногда не забыть полить цветы, когда в школе куча уроков и домашних заданий. Аой осторожно спросила про старый клуб садоводства, как он работал раньше, и Нэнэ, разгорячившись от воспоминаний, стала рассказывать: про совместные посадки, про выставки цветов в холле, про чаепития с пирогами. Аой слушала внимательно и улыбалась – тихо, но искренне, по-настоящему.             – Хотела бы я тогда быть здесь, с вами, – вздохнула Аой, когда Нэнэ закончила свой рассказ. – Цветы… люди… все вместе. Не как на этих скучных официальных собраниях или приемах. По-настоящему.             – Может… может, попробуем оживить клуб? – неожиданно выпалила Нэнэ, ее глаза загорелись энтузиазмом при этой мысли. – Сначала вдвоем? Вот! Посадим больше цветов тут? Приберем, отмоем стеллажи и окна? Может, другие ребята увидят, как тут стало красиво и уютно, и тоже захотят присоединиться?       Идея повисла в теплом воздухе теплицы, смелая, немного пугающая, но очень заманчивая. Аой посмотрела вокруг – на толстый слой пыли на металлических стеллажах, на полупустые полки, где раньше стояли десятки горшков, на их два пока еще скромных горшочка у окна. Потом ее взгляд вернулся к оживленному, полному надежды лицу Нэнэ.             – Это… очень много работы, – осторожно сказала она, но в ее голосе не было отказа, скорее констатация факта.             – Но мы же вдвоем! – настаивала Нэнэ, жестикулируя. – И… и растения ведь сами растут, нам только чуть-чуть помочь им, полить, подкормить. А убраться… можно понемногу. После уроков. Чуть-чуть каждый день.       Аой задумалась, ее пальцы бессознательно водили по краю пустой коробочки от сока, оставляя слабые влажные следы. Потом она медленно, но твердо кивнула.             – Ладно. Можно попробовать. Не спеша. Без лишней суеты. – Она улыбнулась. Настоящей, хоть и немного робкой, но теплой улыбкой. – Только давай… без громких объявлений? Без плакатов? Тихо.             – Конечно! – Нэнэ закивала так энергично, что ее «бараньи рожки» едва не подпрыгнули. – Тихо. Потихоньку. Начнем с уборки и новых посадок!       Они договорились встретиться здесь же после уроков завтра. Воздух в теплице был наполнен миром, глубоким покоем, запахом влажной земли, легкой сладостью от съеденного печенья и ощущением зарождающегося общего дела.             – До завтра, Нэнэ, – сказала Аой, собирая свой теперь пустой бумажный пакет и жестяную коробочку.             – До завтра, Аой! – ответила Нэнэ, чувствуя внутри странную, согревающую легкость. Не бурную радость, а тихое, спокойное счастье и уверенность. Как будто в ее заброшенном, но таком родном уголке появился не просто еще один человек. Появился друг. Со своей усталостью, своими тихими надеждами и печеньем от бабушки.       Они вышли из теплицы почти одновременно. Дверь скрипнула за ними, запечатывая их маленький, зеленый, пахнущий землей и ростом мир до следующего раза. Шум школы уже давно стих, школьный двор был почти пуст, лишь где-то вдалеке слышались голоса дежурных. Они постояли мгновение на каменных ступеньках, глядя на розовеющее закатное небо, окрашивающее крыши в теплые тона.             – Спасибо за… за сегодня, – тихо сказала Аой, глядя куда-то в сторону школьного здания, а не прямо на Нэнэ.             – Спасибо тебе, – улыбнулась Нэнэ. – Было очень хорошо. И печенье – просто объедение. Передавай спасибо бабушке.       Они разошлись в разные стороны. Нэнэ шла домой, и даже ее вечные, грызущие мысли о близнецах Юги, о вчерашних промахах и неловкостях, о прозвище «Редька» казались сейчас не такими острыми, отодвинутыми куда-то на второй план. В душе, в самом ее центре, расцветало что-то новое, теплое и живое. Хрупкое, как первый, еще не проклюнувшийся росток петунии, но уже пустившее невидимые, но крепкие корни. Дружба. Настоящая. Без притворства и масок. Та, что началась не на шумной школьной сцене, не в гламурном кафе, а в тишине заброшенной теплицы, под шелест листьев и успокаивающий аромат влажной земли. И это чувствовалось самым важным, самым настоящим началом чего-то большого и хорошего.